Поиск авторов по алфавиту

Поэтика Пространной редакции Жития Сергия Радонежского

ПОЭТИКА

ПРОСТРАННОЙ РЕДАКЦИИ
ЖИТИЯ СЕРГИЯ РАДОНЕЖСКОГО

Древнерусское житие часто сравнивают с иконой. «Житие относится к исторической биографии так, как иконописное изображение к портрету», — пишет В. О. Ключевский [Ключевский 1989, с. 75]. Как и икона, житие призвано показать не внешний облик человека, а его внутреннее содержание, раскрыть в создаваемом образе реальность духовную, Божественную. Ведь цель христианского искусства не в отражении повседневной жизни, а в ее осмыслении. Это определяет и содержание, и форму агиографических сочинений.

Жития создавались с опорой на традицию, в рамках канона, однако, несмотря на значительную долю трафаретности, каждое из них обладает своеобразием, обусловленным мастерством создателя и обусловливающим интерес к тексту исследователей.

Житие Сергия Радонежского позволяет изучать особенности творческой манеры нескольких известных древнерусских книжников: написанное Епифанием Премудрым в 1418— 1419 гг., оно в середине XV в. несколько раз редактировалось Пахомием Сербом, еще ряд редакций появился на протяжении последующих столетий. В рамках Пространной редакции Жития, созданной, по-видимому, в начале XVI в., первая часть Епифаниевской редакции (до главы «О изведении источника»), не сохранившейся как самостоятельное произведение, была дополнена компиляцией глав, буквально заимствованных из нескольких Пахомиевских редакций 1.

1 См. раздел «Атрибуция Пространной редакции Жития Сергия Радонежского: история вопроса», п. 2.

459

 

 

Как отдельное произведение Пространная редакция в литературоведении интереса не вызывает — к ней обращаются, в основном, при изучении Епифаниевской редакции ЖСР и поэтики ее автора Епифания Премудрого. Этим темам посвящено значительное число работ, которое постоянно возрастает, что неудивительно, ведь Епифаний — один наиболее ярких и оригинальных древнерусских писателей, истоки и специфика творческой манеры которого раскрыты еще далеко не полностью.

Работая с Пространной редакцией при изучении епифаниевского текста ЖСР, ученые расходятся в определении его границ: собственно Епифаниевская часть исследуется редко (см., например: [Кузнецова 2001]), чаще же текст Пространной редакции берется до главы о преставлении Сергия включительно, то есть без вычленения части, принадлежащей перу Пахомия Серба, и при этом выводы, сделанные на материале всей Пространной редакции (но без посмертных чудес), касаются творчества одного Епифания. Однако если В. А. Грихин, например, обосновывает принадлежность Епифанию всей Пространной редакции вплоть до главы о преставлении Сергия включительно (см.: [Грихин 1974а, с. 3—5]), то большинство ученых, напротив, обходятся без погружения в сложную текстологию и историографию атрибуции редакций Жития, работая с наиболее известными и доступными изданиями 2 (см., например: [Лихачев 1979; Чернов 1989; Пиккио 2003б; Абрамова 2004; Авласович 2007; Тупиков 2011; Кузьмина 2015] и многие другие), либо, столкнувшись с проблемой отсутствия единого законченного текста, до-

2 Речь идет об издании архимандрита Леонида [Леонид (Кавелин) 1885], опиравшегося на мнение В. О. Ключевского при определении границ епифаниевского текста, и восходящих к этому изданию изданиях [ПЛДР 1981, с. 256—406; БЛДР 1999, с. 254—390], которые содержат текст Жития до главы о преставлении Сергия включительно. При этом в указанных изданиях вслед за Житием помещено Похвальное слово Сергию, в связи с чем оно может рассматриваться в составе епифаниевского текста ЖСР (см., например: [Тупиков 2011; Кузьмина 2015]).

460

 

 

пускают возможность работы с Основным видом Пространной редакции вплоть до главы о преставлении Сергия включительно как с текстом Епифания 3 по тем же изданиям (ср.: [Топоров 1998, с. 355; Кириллин 2000, с. 177; Ранчин 2000]). Насколько такой подход оправдан, будет показано на некоторых примерах ниже. Необходимо отметить, что известны и другие взгляды на атрибуцию сохранившихся редакций Жития Епифанию Премудрому [Тихонравов 1892; Зубов 1953] и в более ранних работах, посвященных поэтике епифаниевского ЖСР, выбор может делаться в пользу одной из этих теорий, ср., например, работу О. Ф. Коноваловой [Коновалова 1958], следующей в атрибуции редакций за Н. С. Тихонравовым и рассматривающей предисловие Пахомия как епифаниевский текст. Как видим, при изучении художественной стороны Епифаниевской редакции ЖСР проблемы текстологии могут решаться по-разному, что, конечно же, отражается на результатах, при этом общей тенденцией в литературе, посвященной художественным особенностям сочинений Епифания и привлекающей материал Жития Сергия, к сожалению, оказывается недостаточное внимание к текстологии (если не сказать: полное ее игнорирование) как Жития в целом, так и собственно Пространной редакции.

Что касается Пахомиевской части Пространной редакции, то специально она никогда не исследовалась и самостоятельного значения как источник не имеет, чему есть несколько причин: текстологическая вторичность, компилятивный характер и наличие более десятка вариантов в разных видах Пространной редакции 4. Однако она может быть интересна для сопоставле-

3 В соответствии с указанием самого Епифания, а также Пахомия о том, что повествование было доведено Епифанием до кончины святого. При этом не учитывается тот факт, что вторая часть Пространной редакции — это компиляция на основе последней Пахомиевской редакции, наиболее далеко ушедшей от епифаниевского текста.

4 См. раздел «Текстология Пространной редакции Жития Сергия Радонежского», пп. 3—4.

461

 

 

ния в целях атрибуции первой части Пространной редакции Епифанию (впрочем, нам известна только одна такая работа [Кириллин 1994]).

Не претендуя на исчерпывающую характеристику литературы, посвященной поэтике сочинений Епифания, и в частности Епифаниевской редакции ЖСР, в настоящем разделе мы, очертив круг поднимавшихся вопросов, остановимся на некоторых темах, обращая внимание на текстологическую основу работ.

Творчество Епифания Премудрого принято рассматривать как самый яркий образец экспрессивно-эмоционального стиля, известного также как «плетение словес», панегирический стиль и др., в древнерусской литературе, связанного с вторым южнославянским влиянием. При этом материалом чаще оказывается Житие Стефана Пермского, тогда как Житие Сергия Радонежского, написанное Епифанием, привлекается реже, как правило, наряду с ЖСП, что во многом объясняется сложной текстологией памятника.

В изучении художественной стороны сочинений Епифания Премудрого можно выделить несколько взаимосвязанных направлений: проблема происхождения стиля «плетение словес», система стилистических средств и приемов, использование языковых средств в стилистических целях, круг источников и особенности работы с ними автора, цитирование текстов Священного Писания, писательская позиция, картина мира, специфика отдельных сочинений и др.

В дореволюционном литературоведении преобладает негативная оценка стиля, в русле которого творит Епифаний, как искусственного, излишне украшенного и затемняющего содержание произведения 5. В советской и современной медиевистике

5 Ср. замечание В. Яблонского об отсутствии у Епифания чувства меры в витийстве [Яблонский 1908, с. 286], что, впрочем, А. П. Кадлубовским рассматривается скорее как достоинство по сравнению с шаблонностью Пахомия [Кадлубовский 1902, с. 180].

462

 

 

этот стиль как новый этап развития древнерусской литературы рассматривается уже в другом ключе, в связи с чем «плетение словес» Епифания получает подробное освещение. Однако истоки творческой манеры Епифания продолжают оставаться дискуссионным вопросом. В целом можно говорить о существовании двух основных подходов: признание связи епифаниевского стиля с учением исихазма и ее отрицание.

Уже в дореволюционных работах указывается на связь стиля Епифания с книжной реформой болгарского патриарха Евфимия Тырновского, причем он определяется как подражательный по отношению к южнославянской и византийской литературе (ср.: [Сперанский 1914, с. 427]). Представление об исихастских истоках стиля «плетение словес» получило обоснование в работах Д. С. Лихачева, где особое внимание уделяется пониманию исихастами слова как мистического явления действительности, восходящему к философии неоплатонизма. Отношение к слову, которое адекватно сущности обозначаемого им явления, лежит в основе «плетения словес», для которого характерно абстрагирование, абстрактный психологизм, орнаментальность, экспрессия, что придает стилю повышенную эмоциональность (см., например: [Лихачев 1973, с. 83—102; Лихачев 1979]). Сторонниками этой концепции являются многие отечественные медиевисты, она получила также развитие в работах некоторых западных ученых, например, итальянского слависта Р. Пиккио (см.: [Пиккио 2002, с. 129—141; Пиккио 2003а; Пиккио 20036]), который, однако, не разделяет мнения о неоплатонических истоках исихастского учения о слове. В рамках представления о связи природы епифаниевского стиля с исихазмом интерес исследователей вызывают литературные источники, оказавшие непосредственное влияние на его формирование. Так, взаимосвязи древнерусской и болгарской агиографии были специально рассмотрены Л. А. Дмитриевым [Дмитриев 1964], при этом В. А. Мошиным была высказана точка зрения о влиянии на Епифания не болгар-

463

 

 

ской, а сербской и афонской литературы XIII—XIV вв. [Мошин 1963]. Однако в других работах это противопоставление снимается (см., например: [Kitch 1976]). Специально рассматривался вопрос о влиянии произведений ораторского искусства Древней Руси (см., например: [Антонова 1981] и др.). Параллелизму византийской и древнерусской агиографии конца XIV — начала XV в. посвящено исследование О. А. Родионова (см.: [Родионов 1998]). При этом может признаваться влияние всех указанных источников (ср., например: [Пиккио 2002, с. 129—141]).

Однако есть и другие представления о зависимости стиля «плетение словес» от исихазма. Так, С. М. Авласович сопоставляет природу епифаниевского «плетения словес» с практикой «непрестанной молитвы», именно в этом обнаруживая влияние исихазма, связанное преимущественно с допаламитской литературой; еще одним источником «плетения словес», по ее мнению, является гимнография (см.: [Авласович 2007]).

Существует и иной взгляд на природу «плетения словес» в сочинениях Епифания Премудрого: отрицание его связи с исихазмом. При этом может постулироваться опора Епифания на древнерусскую литературную традицию (см.: [Борисевич 1951]). Черты этого стиля обнаруживали в ранней южнославянской (см., например: [Мулич 1968]), а также византийской и древнерусской литературах (см. выше). В. А. Грихин предполагает, что формирование стиля Епифания определялось особенностями культурно-исторического развития Руси соответствующего периода и было связано с обращением к раннехристианским литературным источникам и текстам Священного Писания (см.: [Грихин 1974а; Грихин 19746]), Сходной точки зрения придерживается А. М. Ранчин, говорящий об ориентации Епифания также на византийскую и славянскую гимнографию и ораторскую прозу (см.: [Ранчин 2008, с. 337]). Утверждает оригинальность «плетения словес» в творчестве Епифания Премудрого и отрицает влияние на него южнославянской литературы В. Д. Пет-

464

 

 

рова (см.: [Петрова 2007а]). Особый взгляд на истоки епифаниевского «плетения словес» у Ε. М. Верещагина, который указывает, что эта творческая манера по сути сводится к суггестивной изоколии, широко представленной в ветхозаветных премудростных книгах и сочинениях Епифания Кипрского, которые и послужили основой для стиля, созданного Епифанием Премудрым [Верещагин 2001, с. 219—250]. Идеи Ε. М. Верещагина получили развитие в работах И. Ю. Абрамовой, пришедшей к выводу о самостоятельности изобретения Епифанием Премудрым «плетения словес» на русской почве, хотя и не отрицающей при этом исихастских истоков стиля (см.: [Абрамова 2004]).

Таким образом, единого представления о природе стиля сочинений Епифания Премудрого сегодня нет. Как справедливо замечает А. М. Ранчин, приемы «плетения словес», характерные для поэтики Епифания, обнаруживаются в огромных слоях литературы [Ранчин 2015, с. 109]. Это свидетельствует о большой начитанности и мастерстве книжника, сумевшего на основе приемов, взятых из самых разных произведений, известных в Древней Руси, переводных и оригинальных, созданных в разные эпохи, сформировать свой уникальный стиль.

Как отмечает Е. Л. Конявская, наличие эстетических целей у Епифания как писателя практически признано в современной науке [Конявская 2000, с. 81]. При определении осознанной стороны творчества Епифания исследовательница предлагает обратиться к слову «мастер», которое позволяет охарактеризовать принципы работы Епифания над текстом: мастер учится у предшественников, и взятые у них приемы становятся частью его арсенала, подвергаясь отбору и преобразованию (на это указывают самоповторы в епифаниевских житиях на уровне отдельных выражений, топосов, цитат, неоднократно разбиравшиеся в разных работах) [Конявская 2000, с. 84—85]. В предисловиях к житиям Епифаний дает развернутую программу сочинения, которая, по мнению Р. Пиккио, может рассматриваться как «определен-

465

 

 

ное теоретическое высказывание», основанное «на своего рода христианско-православной ars poetica» [Пиккио 20036, с. 658].

Совокупность стилистических приемов, используемых Епифанием в своих сочинениях и охарактеризованных самим книжником как «плетение словес» 6, интересует исследователей не только с точки зрения своего происхождения и параллелей 7, но и с лингвистической точки зрения. В ряде работ специально рассматриваются вопросы семантического наполнения и структуры приемов, объединяемых общим названием «плетение словес» (при этом материал ЖСП используется чаще). Так, В. В. Колесов обращается к анализу построения и наполнения синтагм в агиографических сочинениях Епифания, разбирая их специфику — превращение в триады, что оказывается важным как для поэтики произведений, так и для развития литературного языка [Колесов 1989, с. 188—215]. Т. П. Рогожникова, изучая словесные ряды как основное стилистическое средство «плетения словес», пришла к выводу о том, что при их создании определяющей является смысловая сторона: каждый компонент вносит в общий смысл ряда последовательное приращение семантических признаков, ритмическая же организация ряда является вторичной по отношению к лексическому наполнению (анализ рядов проводился на материале ЖСП) (см.: [Рогожникова 1988]). Формальная сторона «плетения словес» — принципы его организации на синтаксическом уровне — рассмотрены в работе Д. Л. Спивака, посвященной матричным построениям

6 Это определение в разных формах несколько раз встречается в ЖСП, ср.: «Но что тя нареку, о епископе... и како хвалу ти съплету?»: «...аще бо и многажды въсхотѣлъ быхъ изъоставити бесѣду, но обаче любы его влечет мя на похваление и на плетение словесъ» (Син. 91, л. 765 об,—766; 775) и др. О специфике понятия «плетение словес» как элемента исследовательского метаязыка см.: (Ранчин 2015, с. 109].

7 К сказанному выше добавим также мнение о том, что риторические вариации Епифания восходят к античному приему Горгиевой схемы (см.: [Прохоров 19886, с. 212-213]).

466

 

 

в сочинениях Епифания — синтаксическим единицам, состоящим из цепочек параллельных синтагм-триад, структура которых подчиняется числовой символике [Спивак 1996]. Их использование Епифанием, по мнению Д. Л. Спивака, осознанно и связано, в частности, с сакрализацией пространства. И. Ю. Абрамова сделала вывод, что структурно-синтаксической организации текстов Епифания свойственна повторяемость, цикличность, которая выражается на уровне лексики в синонимии и полиномии, на уровне синтаксиса — в однородности членов предложения и изоколии, в структуре текста — в постоянном возврате к центральной идее жития [Абрамова 2004].

Числовая символика, отмеченная в текстах Епифания на лингвостилистическом уровне, имеет большое значение для поэтики сочинений Епифания Премудрого, и особенно Епифаниевской редакции ЖСР.

Прежде всего, исследователи обратили внимание на значение числа 3 в епифаниевском ЖСР: о «троичном мотиве» как «теологической оси» Жития писал А. И. Клибанов [Клибанов 1971, с. 67—71, 94—95], В. А. Грихин, рассматривая тринитарную концепцию, связанную с чудом троекратного вешания младенца, указал на ее ведущую роль в композиции произведения [Грихин 1974а, с. 3—4]. В. В. Колесов, выявив стилистический прием Епифания — модификацию синтагм в триады, отмечает, что этот прием характерен больше для Жития Сергия (хотя используется и в Житии Стефана Пермского), так как напрямую связан с основной символической доминантой произведения — Святой Троицей [Колесов 1989, с. 192—193]. Однако троичность, по мысли В. В. Колесова, проявляется в ЖСР не только на фразовом уровне — некоторые последовательности поступков и событий складываются в триады 8, можно увидеть троичность

8 Варфоломей-Сергий трижды посвящается на служение, три этапа в построении храма Святой Троицы, троичность в явлении небесных сил (с последним наблюдением спорит А. М. Ранчин [Ранчин 2000, с. 469]).

467

 

 

даже в историческом материале: Сергий — средний из трех братьев, что указывает на тот нравственный идеал, который несет его образ, — представитель типа без крайностей и уклонений от нормы [Колесов 1991, с. 328-329, 333]. Изучение принципа троичности, примеры проявления которого на надфразовом уровне определялись В. В. Колесовым как «незаметные или как бы неважные в средние века», было продолжено в работах других исследователей, которые рассматривали его уже как значимый элемент поэтики епифаниевского Жития Сергия. В частности, В. М. Кириллин, подробно проанализировав числовую символику в епифаниевском ЖСР, считает тринитарную концепцию главнейшим содержанием произведения Епифания, которое выражается и через форму — в композиции и стилистике: троичность проявляется в биографических подробностях, художественных деталях, в построении риторических фигур, эпизодов, сцен 9 (см.: [Кириллин 2000, с. 178—196]). При помощи числа 3 символически передается знание о тайне мироздания в его вечной и вневременной реальности, так как оно «выступает в качестве формально-содержательного компонента воспроизводимой в “Житии” исторической действительности, то есть земной жизни, представляющей собой как творение Бога образ и подобие жизни небесной и поэтому заключающей в себе знаки

9 Однако не со всеми выводами ученого можно согласиться. Так, в рамках воплощения тринитарного замысла В. М. Кириллин рассматривает деление Пространной редакции (до главы о преставлении Сергия включительно; в Основном виде редакции, который им исследуется) на 30 глав, полагая, что эту часть условно можно считать творением Епифания Премудрого [Кириллин 2000, с. 177, 195]. Но в данном случае не может быть и речи ни о каких предположениях о количестве глав епифаниевского Жития на основе Пространной редакции: есть два варианта деления на главы Епифаниевской части этой редакции с разным числом глав и около десятка вариантов Пахомиевской части с разным составом глав (см. раздел «Текстология Пространной редакции Жития Сергия Радонежского»), более того, В. М. Кириллин сам отмечает механистичность и случайность деления на главы первой части Основного вида Пространной редакции [Кириллин 2000, с. 260].

468

 

 

(тричисленность, триадность), которыми свидетельствуется бытие Божие в его троическом единстве, согласии и совершенной полноте» [Кириллин 2000, с. 196). В развитие теории троичности

А. М. Ранчин выявил целый ряд тройных повторов на событийном уровне текста, относя к ним не только тождественные события или действия, но и события, идентичные по своей функции в тексте Жития, а также триады образов и подчеркивая осознанность их использования Епифанием [Ранчин 2000] 10. При этом, по замечанию А. М. Ранчина, тернарные структуры, имеющие символический религиозный смысл, не являются отличительной особенностью только Жития Сергия Радонежского — они характерны и для Жития Феодосия Печерского, одного из «литературных» источников ЖСР (см. ниже), и, хотя и в меньшей степени, для Жития Стефана Пермского, первого агиографического сочинения Епифания, что отмечалось и другими исследователями (например, В. В. Колесовым). Однако для ЖСР характерна «перенасыщенность» тройными повторами, имеющими символический смысл. Их наличие на всех уровнях текста, по мнению А. М. Ранчина, снимает оппозицию «форма — содержание», «о тайне Сергия и о тайне Святой Троицы говорит не агиограф, но как бы сам текст и сама жизнь» [Ранчин 2000, с. 478].

Числовая символика в Житии Сергия и других сочинениях Епифания не ограничивается числом 3. Д. Л. Спивак при анализе матричных построений в житиях, написанных Епифанием, указывает на наличие разных нумерологических моделей, используемых книжником и связанных с сакральными числами 3, 4, 5, 12, 15 и их соотношениями (3: 3, 3: 4, 3: 5) [Спивак 1996]. В. М. Кириллин, помимо числа 3, рассматривает также числа 12 и 7, семантика первого из которых, по его мнению, связана с понятиями и предметами богослужебного и церковно-

10 А. М. Ранчин, как и В. М. Кириллин, считает возможным рассматривать текст Основного вида Пространной редакции до главы о преставлении Сергия включительно как текст Епифания (см.: [Ранчин 2000, с. 472]).

469

 

 

исторического содержания, а также молитвенно-аскетическим подвижничеством и пастырским служением святого; семантика же второго — с ценностными понятиями и предметами и несет в большей степени мистическое значение [Кириллин 2000, с. 196—218]. Ученый приходит к выводу, что форма использования чисел в Житии Сергия — «на уровнях стилистической структуры, сюжетно-композиционной организации, историко- фактографического и идейного содержания — выполняет функцию семантизированного способа передачи сакральной информации», который может быть назван мистико-символическим [Кириллин 2000, с. 218]. С. М. Авласович, добавляя к выявленным В. М. Кириллиным сакральным числам в ЖСР число 9, отмечает, что синонимические перечисления в «плетении словес» связаны со стилистикой акафиста, для которого характерно соблюдение сакральной числовой закономерности в синонимических рядах [Авласович 2007, с. 116—118].

Специфика стилистической организации «плетения словес» в сочинениях Епифания (использование разных риторических приемов, связь с числовой символикой, с акафистными конструкциями и т. д.), которая проявляется в подборе эпитетов, синонимов, тавтологических сочетаний и др., обнаруживается и в цепочках «нанизанных» друг на друга цитат из текстов Священного Писания.

Цитирование библейских текстов — тема, мимо которой невозможно пройти при обращении к поэтике сочинений Епифания Премудрого.

Пространная редакция ЖСР в силу компилятивного характера интересна тем, что позволяет сравнить принципы цитирования Епифания Премудрого и Пахомия Серба, хотя для полного освещения этого вопроса, конечно же, необходимо изучение материала всех сочинений обоих авторов. Впрочем, как будет показано ниже, данную особенность Пространной редакции исследователи учитывают редко.

470

 

 

Епифаниевским житиям свойственно обилие библейских цитат, которые играют важную роль в «плетении словес». Это именно епифаниевская особенность, которая может быть использована как атрибутирующий признак: Пахомий Серб весьма скуп на цитаты, что хорошо видно как раз при сопоставлении двух частей Пространной редакции 11 (в Пахомиевской части около двух десятков цитат, тогда как в Епифаниевской счет идет на сотни).

Составить представление, хотя и неполное, об объеме и характере цитирования текстов Священного Писания в Пространной редакции ЖСР позволяют издания, в которых указываются источники цитат [ВМЧ 1883, стб. 1463—1563; БЛДР 1999, с. 254—391; Житие и чудеса преп. Сергия 1997; Житие Сергия 2010] 12. Объем выявленных библейских цитат в этих изданиях существенно различается: наибольшее количество цитат указано в последнем переводе Пространной редакции ЖСР по лицевому списку Троиц, (ризн.) 21 [Житие Сергия 2010], наименьшее количество — в издании ВМЧ, где отмечены, в основном, цитаты, маркированные автором. Невыявленными, как правило, оказываются цитаты, вводимые в текст без указания источника, включая библейские формулы и фразеологизмы. Однако среди неидентифицированных встречаются и цитаты, эксплицированные в тексте 13. (Необходимо также отметить, что в отдельных случаях

11 На данный факт обратил внимание В. М. Кириллин (см.: [Кириллин 1994]).

12 В настоящем издании мы указываем цитаты, опираясь на перечисленные издания, а также работы [Тупиков 2011; Кузьмина 2015] (данные перепроверены). При этом мы не претендуем на полный охват цитат-топосов и библеизмов, требующих в ряде случаев специальных подробных комментариев, которые не предусмотрены в рамках издания.

13 К ним, в частности, относятся следующие две цитаты: поминаше же въ срдци писанїе гл҃ще  ꙗко многа въздыханиѧ и оуныниѧ житїе мира сего плъно c и дрѫгїи пр^ркъ рече. ѿстѫпите ѿ землѧ и възыдѣте на нб҃о (МДА 88, л. 302 об.). Ни в одном из существующих изданий (как и в работах, где рассматриваются особенности цитирования текстов Священного Писания в Пространной редакции ЖСР [Тупиков 2011; Кузьмина 2015]) они не идентифицированы.

471

 

 

источники цитат в изданиях указаны неверно, что следует иметь в виду при работе с текстом редакции по изданиям.)

Точное число библейских цитат в епифаниевском ЖСР (так же как, впрочем, и в ЖСП) не определено. На данный момент в литературе встречаются лишь две цифры: 243 [Тупиков 2011, с. 8] и 372 [Кузьмина 2015, с. 44], причем в обоих случаях подсчеты делались на материале текста Пространной редакции до главы о преставлении Сергия включительно, которая рассматривалась как текст Епифания, и присоединенного к ней текста Похвального слова Сергию, что объясняется выбором изданий для анализа 14, а также игнорированием связанных с ЖСР текстологических проблем. То, что исследователями была взята указанная часть Пространной редакции в сочетании с другим сочинением Епифания — Похвальным словом Сергию, фактически сводит на нет ценность таких подсчетов: в результате не известно ни число цитат, использованных в Епифаниевской части редакции, ни число цитат в полном тексте Пространной редакции. Более того, эти цифры могут ввести в заблуждение, если не учесть объем материала, с которым работали ученые. Обращает на себя внимание существенная разница в цифрах, которая напрямую связана с компетентностью исследователей, их знанием текста Библии, чем и определяется количество выявленных цитат, инкрустированных в текст Жития (необходимо отметить, что при разных подходах к классификации цитат оба исследователя понимают цитаты широко, относя к ним, в том числе, аллюзии, библейские формулы и цитаты-топосы, а также библеизмы 15). В целом приходится признать, что корректными цифрами по библейским цитатам в Пространной редакции ЖСР наука пока не располагает.

14 См. выше, примеч. 2. В. А. Тупиков работал с изданием [ПЛДР 1981, с. 256— 429], М. К. Кузьмина - с изданием [БЛДР 1999, с. 254-411].

15 В. А. Тупиков предлагает классификацию, основанную на формальных принципах: библейские цитаты, библейские реминисценции и библейские прецедентные имена. О классификации М. К. Кузьминой см. ниже.

472

 

 

Некоторое представление о том, к каким библейским книгам и насколько часто обращался Епифаний, позволяет получить указатель источников цитат в исследованном тексте ЖСР и Похвального слова Сергию, составленный В. А. Тупиковым и приведенный им в приложении к своей работе (см.: [Тупиков 2011]). М. К. Кузьмина же, выявившая целый ряд не указанных в издании [БЛДР 1999, с. 254-411] цитат 16, в том числе значительное количество библеизмов и цитат-топосов, специально на этом вопросе не останавливалась: материал Жития Сергия приводится наряду с материалом других исследуемых преподобнических житий (отдельно рассмотрены лишь цитаты из Псалтыри в ЖСР [Кузьмина 2014б]).

Едва ли не в каждой работе, посвященной поэтике епифаниевских сочинений, можно найти наблюдения о тех или иных особенностях использования библейских цитат и их функциях.

Начиная со ставшей уже хрестоматийной работы Ф. Вигзелл, посвященной цитированию в ЖСП [Вигзелл 1971], все исследователи отмечают, что Епифаний цитирует не буквально точно, по памяти, меняя морфологические формы слов и синтаксис, чтобы вплести цитату в свой текст. Данная особенность цитирования стала общим местом при обращении к теме цитирования в сочинениях Епифания. Заметим, что и Пахомий, несмотря на гораздо более редкое использование библейских цитат, придерживается тех же принципов цитирования, которые, очевидно, характерны в целом для житийной литературы.

Специфической чертой епифаниевского «плетения словес» является амплификация на основе библейских цитат, которая давно обращает на себя внимание 17 и подробно проанализирована как на формальном, так и на содержательном уровне.

16 Это отмечено в подстрочных примечаниях при разборе соответствующих цитат [Кузьмина 2015].

17 Одной из первых к анализу этого приема на материале ЖСП обратилась О. Ф. Коновалова [Коновалова 1970а; Коновалова 1970б].

473

 

 

Подбор цитат в агиографических сочинениях Епифания, по наблюдениям исследователей, связан с типом святости героя жития. Житие Сергия, относящееся к преподобническим житиям, содержит характерный для этих текстов круг библейских цитат и топосов, при этом Пространная редакция, в состав которой вошла часть Епифаниевской, сильно выделяется на фоне других житийных текстов указанной разновидности. К такому выводу пришла М. К. Кузьмина, которая, обратившись к преподобническим житиям (включая несколько редакций ЖСР, втом числе Пространную), поставила перед собой цель на этом материале частично воплотить в жизнь широкомасштабную задачу по составлению систематического каталога библейских цитат в литературе Slavia Orthodoxa, поставленную Р. Пиккио (см.: [Пиккио 2003в]). Исследовательницей была разработана новая многокритериальная классификация цитат, альтернативная классификации М. Гардзанити (см.: [Гардзанити 2007]), выявлены три основные варианта существования библейской цитаты в агиографической литературе Древней Руси (цитата-топос, библеизм и индивидуально-авторская цитата) и описаны функции конкретных цитат из текстов Священного Писания в этом типе древнерусских литературных памятников, а также показана специфика преподобнических житий (см.: [Кузьмина 2015]). Особенность Пространной редакции как сочинения Епифания Премудрого, по мнению М. К. Кузьминой, в том, что этот текст «возвышаясь по своей интертекстуальной насыщенности как некий недосягаемый обелиск в море современных ему агиографических текстов, оказал минимальное влияние на агиографическую библейскую интертекстуальность... Сами же принципы цитирования, в частности — асемантическое цитирование Евангелия, интертекстуальная игра, свойственная Епифанию Премудрому, — были восприняты современниками слабо» [Кузьмина 2015, с. 599].

Цитирование Епифанием Премудрым в ЖСР других источников исследовано пока крайне отрывочно. Отдельные наблю-

474

 

 

дения, которые можно найти в работах, разнородны: отмечаются как прямые заимствования со ссылкой на соответствующие тексты, так и использование Епифанием отдельных фраз, общих мест и даже влияние тех или иных произведений.

Так, И. С. Борисов изучил взаимосвязь епифаниевского Жития Сергия с произведениями и житием одного из самых авторитетных отцов Церкви — Василия Великого, архиепископа Кесарийского, указав, в частности, что целый ряд фрагментов ЖСР в той или иной степени испытал влияние Жития Василия Великого [Борисов 1989, с. 76—79] 18.

Жития, как переводные, так и оригинальные, составляют особый пласт цитируемых источников в Пространной редакции ЖСР. Прямые ссылки на то или иное житие Епифаний дает в известном пассаже в первой главе, посвященном чуду возглашения младенца в утробе матери во время литургии. Книжник подбирает целый ряд примеров, связанных с чудесными знамениями, сопровождавшими зачатие и рождение пророков и святых, начиная с рассказа о библейских пророках Иеремии и Иоанне Предтече и продолжая рассказами из житий пророка Илии, Николая Чудотворца, Ефрема Сирина, Алипия Столпника, Симеона Столпника Дивногорца, Феодора Сикеота, Евфимия Великого, Феодора Едесского и, наконец, митрополита Петра в редакции митрополита Киприана. Что касается других житий, к материалу которых Епифаний обращался, не отмечая этого специально, то в литературе можно найти немало наблюдений на этот счет. Так, ряд параллельных мест в Житии Феодора Едесского и Епифаниевской части Пространной редакции ЖСР указан В. Яблонским (см.: [Яблонский 1908, с. 277—279]) 19

18 Ученым исследовалась Пространная редакция ЖСР до главы о преставлении Сергия — «сводный “епифаниевско-пахомиевский” текст» по изданию в «Памятниках литературы Древней Руси» [Борисов 1989, с. 69, примеч. 2].

19 В. Яблонский приписывает Пространную редакцию Пахомию Сербу, а потому рассматривает эти параллели как особенность его поэтики.

475

 

 

и дополнен Б. М. Клоссом [Клосс 1998, с. 24]. Неоднократно отмечалось обращение Епифания к Житию Феодосия Печерского (см., например: [Федотов 1997, с. 131 — 132; Грихин 1974а, с. 19, 22—23; Верховская 1992, с. 318—319; Конявская 2000, с. 83] и др.). Среди житий, послуживших для Епифания литературными образцами, Б. М. Клосс называет Житие Саввы Освященного, приводя из него целый ряд параллелей [Клосс 1998, с. 27, примеч. 11; с. 28, примеч. 12; с. 32, примеч. 20; с. 33, примеч. 21].

Что касается второй части Пространной редакции, то здесь также называют параллельные места из тех же источников, хотя мнения о том, кому принадлежит выбор источника, могут быть разными. В целом представляется логичным возвести к епифаниевскому тексту параллели во второй части Пространной редакции из тех житий, цитаты и параллели из которых отмечены в первой части (как правило, в литературе все они и рассматриваются как епифаниевские).

Еще один важный пласт источников в Житии Сергия Радонежского, написанном Епифанием, — это гимнография. Об использовании образности акафистов при описании явления Богородицы Сергию и ориентации на них в похвалах писал В. А. Грихин (см.: [Грихин 19746, с. 39—41]). С. М. Авласович подробно осветила вопрос о влиянии акафистов на произведения Епифания, указав, что книжник прибегает к свойственным акафисту метафорике, ритмике, синтаксической конструкции, числовой символике 20 (см.: [Авласович 2007]).

Пока весь круг источников Пространной редакции ЖСР не определен. Заметим, что решение этой задачи, как и анализ принципов цитирования Епифания, требует учета особенностей текстологии произведения, что крайне редко принимается во внимание.

20 При этом цитирование акафистов рассмотрено только на материале Жития Стефана Пермского (см.: [Авласович 2007, с. 119—137]).

476

 

 

Как было показано выше, специфика цитирования и библейских текстов, и других источников в Пространной редакции ЖСР во многом определяется жанром произведения, которое относится к преподобническим житиям — наиболее представительной разновидности древнерусской агиографии. Исследование роли чина святости в поэтике агиографического текста — одно из актуальных направлений современного литературоведения, в рамках которого в последнее время активно изучается топика житий — системы топосов, характерные для определенного типа святости и составляющие основу соответствующего житийного канона. При изучении древнерусских преподобнических житий довольно широко привлекается материал Пространной редакции ЖСР как одного из основных текстов этой жанровой группы (см., например, работы T. Р. Руди, в частности: [Руди 2006], ср. также, например: [Рыжова 2008] 21 и др.), однако особенности Пространной редакции, отмечаемые в работах, пока не имеют целостного описания.

Коснемся еще нескольких современных направлений изучения поэтики сочинений Епифания Премудрого.

В частности, получил освещение такой вопрос, как картина мира, представленная в житиях, написанных Епифанием. Один из важных ее аспектов — художественное пространство, которому посвящены, например, работы: [Чернов 1989; Кузнецова 2001]. В описании природы и быта проявляется «реализм» Епифания, дающего исторически верные зарисовки становления монастыря, отношений между братьями, поведения животных и т. д., в одних случаях подробные, в других — краткие, но емкие, и при этом всегда подчиненные идейному замыслу произведения

21 Заметим, что в указанных работах авторы не заостряют внимание на текстологических проблемах, связанных с ЖСР, обращаясь к изданию [БЛДР 1999, с. 254—411] и оперируя при этом только названием произведения. Тем самым речь может идти об анализе поэтики именно Пространной редакции (без посмертных чудес).

477

 

 

и его стилистике. По мнению С. 3. Чернова и T. Н. Кузнецовой, сюжетообразующим принципом Жития стала мысль, что преподобный Сергий Божьим промыслом «пустыню яко град сътвори», которая раскрывается через противопоставление пустыни монастырю (прообраз горнего града), получающих подробное описание в тексте; другой такой темой оказывается голод — изобилие [Чернов 1989; Кузнецова 2001]. Рассматривая художественное пространство епифаниевских житий, T. Н. Кузнецова останавливается на характеристике географических описаний, которые являются ведущей формой пространственного обозначения мира и представлены различными способами, причем нередко строятся по принципу непосредственного восприятия; показывает особенности изображения времени, воспринимаемого Епифанием Премудрым в пространственных категориях; анализирует изображение природы, которое представлено пейзажем средневекового типа, в том числе анималистические, «растительные» образы и образы, связанные с водной стихией, отмечая, что даже традиционные изображения приобретают в его произведениях новое звучание. T. Н. Кузнецова обращается также к образу автора, анализируя его в контексте более широкой темы своеобразия авторского повествования как способа воплощения картины мира, которое включает способы построения произведения, формы изложения материала и общения с воображаемой аудиторией. Как отмечает исследовательница, семантика образа автора в сочинениях Епифания Премудрого многозначна — он может выступать в роли повествователя, историографа, богослова и персонажа, что требует специальных средств выражения. Субъективность и эмоциональность личности автора придают епифаниевским сочинениям внутреннюю целостность, связывают рассказ о святом и многочисленные отступления в единое повествование. (См.: (Кузнецова 2001].)

Нельзя обойти вниманием и работы, авторы которых применяют при изучении текста Пространной редакции ЖСР

478

 

 

герменевтический подход, также весьма популярный и перспективный в современном литературоведении. Особое место здесь занимает исследование В. Н. Топорова [Топоров 1998, с. 356—598], в котором ученый дает последовательный анализ текста Пространной редакции (как текста Епифания Премудрого, указывая на условность такой атрибуции), призванный раскрыть образ Сергия в версии Епифания.

* * *

Пространная редакция Жития Сергия Радонежского, частично сохранившая в своем составе текст первоначальной редакции Жития, написанной Епифанием Премудрым, позволяет исследовать особенности поэтики Епифаниевской редакции ЖСР и является одним из основных источников при изучении стиля «плетение словес» в его особой, епифаниевской, разновидности. Однако во многих литературоведческих работах проблемы текстологии Жития не принимаются во внимание: в связи с использованием наиболее известных и доступных изданий материал Пространной редакции привлекается нередко в объеме, не соответствующем сохранившемуся тексту Епифания, что не может не сказываться на корректности сделанных наблюдений и выводов.

Немалый перечень работ, посвященных уникальному стилю Епифания Премудрого и особенностям его отражения в Житии Сергия Радонежского, постоянно пополняется, раскрывая всё новые грани творческой манеры древнерусского книжника. Сложность и многосторонность епифаниевских сочинений порождают разные взгляды на истоки епифаниевского «плетения словес», которые уточняют наши представления о его происхождении и показывают, что точка в изучении творчества Епифания не поставлена и можно надеяться на появление множества новых наблюдений, толкований и выводов, которые дадут возможность приблизиться к его пониманию.

479

 

Рис. 9. Преподобный Сергий Радонежский с житием.

Икона начала XVI в. круга Дионисия (Музей имени Андрея Рублева)

480


Страница сгенерирована за 0.39 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.