Поиск авторов по алфавиту

Автор:Сагарда Николай Иванович, профессор

Глава III. Очерк жизни св. Григория Чудотворца.

129

 

ГЛАВА III.

 

Очерк жизни св. Григория Чудотворца.

Св. Григорий имел и другое имя—Феодор. Евсевий, сообщая о том, что к Оригену в Кесарию Палестинскую стекалось много учеников не только из местных жителей, но и отовсюду, говорит, что из них он знает, как наиболее выдающихся, Феодора, который тожествен с знаменитым среди современных Евсевию епископов Григорием (ὧν ἐπισήμοος μάλιστα ἔγνωμεν Θεόδωρον, ὃς ἦν αὐτὸς οὗτος καθ ἡμᾶς ἐπισκόπων διαβόητος Γρηγόριος), и брата его Афинодора 1). Блаж. Иероним именует его Феодором, который впоследствии назван был Григорием (Theodorus qui postea Gregorius appellatus est 2). Св. Григорий Нисский ничего не знает об имени Феодора. Из слов Евсевия можно сделать то заключение, что св. Григорий, когда был епископом, назывался только этим последним именем и с этим только именем известен был и другим. Но оно принято было им раньше посвящения во епископа, так как Ориген в письме к нему за несколько лет до поставления его во епископа уже называет его Григорием. Если же он пришел к Оригену с именем Феодора (как говорит Евсевий), а ушел от него с именем Григория, как должно заключать из письма Оригена, то перемена имени, очевидно, падает на время пребывания его в Кесарии Па-

1) Церк. ист., VI, 30.

2) De vir. ill . с. 65.

 

 

130

лестинской у Оригена и должна быть связана с важным событием в его жизни, можно думать,—с крещением. Если даже допустить, что он имел два имени—Θεόδωρος καὶ Γρηγόριος 1), при чем сначала преимущественно употреблялось первое имя, то несомненно, что со времени пребывания в Кесарии он стал называться исключительно Григорием.

Св. Григорий происходил из знатной и богатой семьи,— указание на это можно находить в благодарственной речи самого св. Григория (§ 56), где он говорит о желании матери дать ему такое образование, какое получали дети благородного происхождения; 2) а Григорий Нисский в похвальном слове прямо говорится не упомяну в своем слове и о родителях его—виновниках его плотского рождения; не буду говорить об их богатстве, чести и мирской знатности» 3). Нет прямых данных для суждения о том, к какой национальности принадлежали родители св. Григория; но по всей семейной обстановке, как она улавливается из благодарственной речи св. Григория, из характера его образования и планов относительно жизненной карьеры, из языка его произведений, особенно благодарственной речи, можно заключать, что они принадлежали к потомкам греческих поселенцев в Неокесарии, быть может и вошедших в родственные связи с местною знатью, как это тогда часто бывало. «Нравы в отеческом доме (св. Григория) уклонялись от истины», и св. Григорий находился под всецелым влиянием отца, почитателя демонов (§ 48: ὑπὸ πατρὶ δεισιοαίμονι). Таким образом, первоначальное воспитание св. Григория было чисто языческое,

1) Так у Свиды: Migne , PGr. t . 117, cal . 1267.

2) В основу изображения жизни св. Григория до окончания им образования в Кесарии Палестинской у Оригена полагается его благодарственная речь Оригену, с обозначением параграфов по изданию Р. Koetschau, Des Gregorios Thaumaturgos Dankrede Origenes , и русскому переводу автора настоящего исследования: Творения св. Григория Чудотворца, епископа Неокесарийского. Пгр. 1916, стр. 18—52.

3) Migne, PGr., t . 46, col . 900.

 

 

131

и языческое направление было настолько определенным, что ни у самого Григория, еще неразумного дитяти, ни у кого другого не было мысли и надежды на то, чтобы могла произойти какая-нибудь перемена в его религиозной жизни 18).

О своем начальном образовании св. Григорий не сообщает никаких сведений; из этого можно заключать, что оно проходило обычным для детей его круга образом. Может быть, начало обучения положено было его отцом; а затем приблизительно с семилетнего возраста он поступил в школу грамматиста, где обучался чтению, письму и счету в объеме и по методам, какие установлены были тогда для школ этого низшего типа; приблизительно в двенадцать лет он перешел в школу грамматика, в которой усвоил основные познания по общеобразовательным наукам 1).

В возрасте 14 лет св. Григорий лишился отца, который до конца жизни оставался язычником. Но с этим печальным событием в памяти Григория сохранилось воспоминание о каком-то чрезвычайном обстоятельстве, которое имело особенно важное значение в его внутренней жизни: «потом,— пишет он,—потеря отца и сиротство, которое может быть для меня было началом истинного познания, и тогда в первый раз я обратился к истинному и спасительному слову» (§§ 49—50). Св. Григорий не мог впоследствии точно уяснить, как это произошло, добровольно, или по какому-нибудь принуждению. Но размышляя об. этом позднее, оп усматривал признак священного и дивного промышления

1) О постановке и объеме преподавания в греко-римских элементарных школах см. Gerh. Rauschen, Das griechisch—römische Schulwesen zur Zeit des ausgehenden Heidentums. Bonn 1901; Ussing , Darstellung des Erziehungs— und Unterrichtswesens bei den Griechen und Römern, deutsch aus dem Dänischen übersetzt. Altona 1870; Grassberger, Erziehung und Unterricht im klassischen Altertum. I—III. Würzburg 1864— 1881. Специально для первых веков христианской эры см . Edw.Hatch, Griechentum und Christentum. Zwölf Hibbert Vorlesungen über den Einfluss griechischer Jdeen und Gebräuche auf die christliche Kirche. Deutcsh V. Erw. Preuschen. Freiburg in Br. 1892, S . 19—35.

 

 

132

о нем именно в том, что это случилось тогда, когда ему исполнилось четырнадцать лет. По господствовавшему тогда взгляду в четырнадцать лет в человеке достигает ясного выражения всеобщий разум—λόγος или γεμονιχόν, почему с этого времени предписывалось начинать изучение философии. И св. Григорий подчеркивает такое «стечение обстоятельств», что начало обращения его на путь познания истины совпало с этою естественною умственною зрелостью: с одной стороны, все что предшествовало этому возрасту, насколько оно представляло собою заблуждение» должно быть отнесено к его незрелости и неразумию,— кроме того, до этого времени и напрасно было бы вверять священное слово душе, не владеющей разумом; с другой стороны, когда душа сделалась способною к разумной деятельности, она не была лишена, если даже еще и не самого божественного разума, то, по крайней мере, сообразного с ним страха, и таким образом человеческий и божественный разум начали в нем господствовать одновременно, один—помогая свойственною ему неизъяснимою силою, а другой—воспринимая эту помощь (§§ 50—58). С того времени божественный свет стал просвещать его разум и постепенно возрастал в его душе, пока он не пришел к совершенному познанию истины, под руководством своего Ангела, с детства руководившего, воспитывавшего и опекавшего его, и общего всех Спасителя, великого Совета Ангела, направлявшего его не теми путями, какие казались полезными ему самому и родственникам, но сообразно с истинной пользой души (§§ 41—44).

Нельзя видеть здесь указания на обращение Григория в христианство,—иначе он отметил бы решительный поворот в своем религиозном развитии; а между тем он указывает на происшедшее с ним, как на что то неясное, неопределенное, что тогда не произвело решительного действия и значение чего для него самого выяснилось только при свете последующих обстоятельств его жизни,— может быть, это была встреча и беседа с кем-либо из христианских учителей, или же, скорее всего, чтение свя-

 

 

133

щенных христианских книг. Как бы то ни было, но тогда его развитие продолжало совершаться с внешней стороны совершенно обычным образом.

После смерти отца руководство сыном всецело перешло к матери, которая хотела дать ему образование не хуже того, какое получали все дети благородного происхождения. Около этого времени Григорий закончил свое образование в школе грамматика 1) и, по желанию матери, он поступил в школу ритора, ставившей своею задачей выработать ораторов и адвокатов. Успехи Григория на этой новой ступени образования были настолько значительными, что, по уверению сведущих людей, он и сам должен был в скором времени сделаться ритором (§ 56). Однако св. Григорий и в нездоровой атмосфере тогдашней школы риторов сохранил необычную у этого класса людей чуткость к правде: он не позволял себе прославлять кого-нибудь и произносить о ком-либо похвальные речи, если это было несогласно с истиной (§ 130). Образованному человеку в это время в пределах греко-римской империи нельзя было обойтись без знания латинского языка 2). Кто хотел занимать государственную должность, тот должен был знать и государственный язык, и ради изучения его многие молодые люди с востока отправлялись в Рим. Римское влияние несомненно было сильно и в таком важном центре политической и культурной жизни Понта, каким была Неокесария. Естественно поэтому, что в числе наставников Григория был и учитель латинского языка; впрочем, он не ставил себе целью достигнуть в нем совершенства, а изучал его просто для того, чтобы не быть несведущим и в этом языке. Но это обстоятельство имело совершенно непредвиденные последствия для Григория. Учитель латинского языка имел некоторые познания в законоведении и стал настойчиво убеждать св. Григо-

1) Элементарное образование тогда оканчивалось в возрасте между 14 и 16 годами. Gerh. Rauschen, Das griechisch—römische Schulwesen, S. 11 .

2) См , выше стр . 35 —37.

 

 

134

рия заняться изучением римских законов, указывая на то, что знание законов имеет важное значение не только для риторов, выступающих в судах, но и на других служебных поприщах. Св. Григории согласился, но больше из желания доставить удовольствие своему учителю, чем из расположения к законоведению.

Таким образом, учитель латинского языка отклонил св. Григория от обычного тогда образовательного пути, направлявшего греческих юношей из школы ритора в школу философа. Но из высказанных им св. Григорию доводов в пользу изучения римских законов ясно, что он хорошо понимал дух и требования времени: философия в это время не пользовалась уже прежним уважением вследствие переживаемого ею внутреннего глубокого упадка, а знание римских законов представляло большие преимущества в практической жизни, почему занятие римской юриспруденцией начало сильно привлекать к себе особенно знатных юношей. В это время высшая юридическая школа существовала не только в Риме, но и на востоке—в Вирите, романизированном финикийском городе. Впоследствии знаменитый антиохийский ритор Ливаний неоднократно жаловался, что более богатые слушатели его уходят от него для юридических занятий в Рим и Вирит 1).

Занятия римской юриспруденцией представляли для св. Григория большие трудности и потребовали от него несомненно значительно времени, так как приходилось изучать законы на латинском языке (§ 7). Но это изучение получило для него и чрезвычайно важное значение, хотя и не в том утилитарном смысле, какой имел в виду его учитель. Он сам обучал Григория с большим усердием, а затем стал настойчиво советовать ему для усовершенствования в латинском языке и для основательного усвоения римских законов отправиться в юридическую школу в Вирите. Св. Григорийсам сознавал,

1) Gerh. Rauschen, Das griechisch-römische Schulwesen, S. 49.

 

 

135

что раз он начал изучать римские законы, то этим уже в известном смысле налагались на него узы, и он должен был помышлять о Вирите (§ 57—62). Правда, для изучения римских законов можно было направиться и в Рим, как делали это многие юноши из восточных провинций и, может быть, и из Неокесарии,—такая возможность предносилась и самому св. Григорию (§ 64). Но обстоятельства сложились так, что св. Григорию с братом Афинодором явилась необходимость отправиться в страну, сопредельную с Финикией. Св. Григорий видел в этом прямое действие промышления о нем, приведшего его к Оригену. В то время как он, согласившись с доводами учителя, раздумывал, куда направиться и, по-видимому, останавливал свой выбор не на Вирите, зять Григория—муж сестры его—дельный правовед неожиданно был назначен в качестве юридического советника к императорскому наместнику Палестины в Кесарию. Он уехал один и хотел, чтобы чрез некоторое время последовала за ним, и жена и взяла с собою и обоих братьев. Он прислал из Кесарии воина, который должен был сопровождать сестру и ее братьев. Для путешественников отпущены были государственные колесницы и пропускные свидетельства. Сделанные таким образом приготовления для их путешествия, безопасность сестры в пути, желание навестить ее мужа и его родственников, которые могли оказать содействие в получении юридического образования в Вирите, побудили братьев принять это предложение.

«Такова была видимая сторона дела,—говорит св. Григорий; но были причины, которые хотя и не были явными, тем не менее были самыми истинными, именно: общение с этим мужем (т. е. Оригеном), истинное научение чрез него о Слове, польза, которую я должен был получить от этого для спасения моей души,—(все это) вело меня сюда (в Кесарию Палестинскую),—хотя я был слеп и не сознавал этого,—однако это служило к моему спасению. Итак, не воин, но некий божественный спутник и доб-

 

 

136

рый провожатый и страж, сохраняющий меня на протяжении всей этой жизни, как бы на долгом пути, миновавши другие места и самый Вирит, ради которого я больше всего намерен был устремиться сюда 1), привел меня в это место и здесь остановил» (§§ 70—71).

Таким образом, все складывалось так, что св. Григорий с братом прибыл в Кесарию Палестинскую. При этом они не оставляли мысли впоследствии все-таки направиться в Вирит. Однако, этого намерения им не пришлось осуществить.

Около этого времени в Кесарию Палестинскую прибыл знаменитый учитель александрийской школы Ориген, вынужденный удалиться из Александрии; пользуясь покровительством местного епископа, он скоро сделался-центром кружка философски образованных мужей из христиан и язычников и таким образом продолжил дело, которому с такою любовью отдавался в Александрии. В Кесарии образовался новый центр христианского просвещения. Ориген, и раньше бывавший в Кесарии, скоро приобрел такую известность, что к нему стекались желавшие послушать его и поучиться многие не только из местных жителей, но и из других стран 2). Эта известность Оригена привела к нему и прибывших в Кесарию братьев Григория и Афинодора. Св. Григорий впоследствии в своей благодарственной речи называл первый день знакомства с Оригеном драгоценнейшим из всех дней, когда для него впервые начало восходить истинное солнце (§ 73). Но это было позднейшее суждение св. Григория после пятилетнего пребывания в Кесарии и на основании вполне выяснившихся для него благодетельных результатов общения с Оригеном. Теперь же братья направились к Оригену, может быть, скорее из любопытства—посмотреть и

1) Св. Григорий не называет Кесарии, а говорит только «сюда», «здесь»,—однако несомненно, что речь идет о Кесарии Палестинской, о чем свидетельствуют Евсевий (Ц. И. VI, 30) и Иероним (De vir. III. с. 65).

2) Евсевий Ц. И. VI, 30.

 

 

137

послушать кесарийскую знаменитость. Первая встреча произвела на св. Григория неотразимое впечатление: «я поражен был его речью, как стрелою, и именно с первого дня,—ибо речь его представляла в некотором роде соединение приятной привлекательности, убедительности и какой-то принудительной силы» (§ 78). Ориген с своей стороны обратил внимание на новых слушателей. Нескольких бесед было достаточно, чтобы заметить дарования братьев, и Ориген решил сделать их действительными своими учениками в несомненном предведении той великой пользы, какую они могут принести на служении Церкви и христианскому просвещению. Иероним 1) сообщает, что Ориген, заметив превосходные дарования братьев, склонил их к философии, и это известие вполне согласуется с данными благодарственной речи самого Григория, который ясно дает понять, что на первых порах именно Ориген употребил все усилия, чтобы удержать братьев в Кесарии: он «прежде всего приложил всякое старание к тому, чтобы привязать нас к себе, в то время как мы, подобно зверям, рыбам или птицам, попавшим в силки или в сети, но старающимся ускользнуть или убежать, хотели удалиться от него в Вирит или в отечество» (§ 73).

Ориген прежде всего старался убедить их в пользе философии и безусловной необходимости для всякого изучать ее. Он восхвалял философию и любителей философии обширными, многочисленными и приличествующими похвалами: только философы живут жизнью, поистине свойственною разумным существам, так как они стремятся жить правильно и сначала достигают знания о самих себе а затем об истинно благом, к чему человек должен стремиться, и об истинно злом, чего должно избегать; напротив, он порицал невежественных, слепотствующих умом, не знающих даже того, что такое они сами, блуждающих как будто без разума, не знающих и не желающих узнать, в чем действительная сущность добра

1) De vir. ill. c. 65; ср. Евсевий, Церк. ист. VI , 30.

 

 

138

и зла; такие люди жаждут денег, славы, почета со стороны толпы и благосостояния тела; из искусств ценят те, которые могут доставить эти блага, а при избрании поприща деятельности предпочитают службу военную, судебную и изучение законов. Он утверждал, что для того, кто не занимается философией, невозможно и истинное богопочитание. Такие речи Ориген вел не один раз, а много дней вначале, когда братья приходили к нему; он говорил с большою настойчивостью и искусством, приводил множество оснований одно за другим, пока не достиг своей цели: «я все еще колебался и обдумывал,— говорит св. Григорий,—и решился заняться философией, еще не будучи совершенно убежден, но с другой стороны я не мог, не знаю почему, удалиться от него, а все более и более привлекался к нему его речами, как бы силою какого то высшего принуждения». Как зачарованный, Григорий уже не в силах был противиться (§§ 74-80).

Но Ориген действовал на св. Григория не только силою своих доводов, но и обаянием своей личности: «он поразил меня и жалом дружбы, с которым не легко бороться, острым и сильно действующим, жалом умелого обращения и доброго расположения, которое, как благожелательное ко мне, обнаруживалось и в самом тоне его голоса, когда он обращался ко мне и беседовал со мною» (§ 81). Ориген вместе с тем возбудил любовь и к самому учителю благочестия—спасительному Слову, «которое ко многим приходит, и всех, с кем только встречается, покоряет» (§ 82). «Подобно искре, попавшей в самую душу мою, возгорелась и воспламенилась моя любовь, как к священнейшему, достойнейшему любви самому Слову, которое в силу Своей неизреченной красоты, привлекательнее всего, так и к сему мужу, Его другу и проповеднику» (§ 83).

Св. Григорий решил пренебречь всеми делами и науками, которые казались приличными для него, даже «прекрасными законами», мысли о которых до этого вре-

 

 

 

139

мени он не оставлял, отечеством и родственниками, как к Кесарии, так и в Неокесарии: «одно было для меня дорого и любезно —философия и руководитель в ней,—этот божественный человек» (§ 84). Между Григорием и Оригеном установилась такая тесная дружба, какая была между Давидом и Ионафаном (1 Цар. XVIII, 1).

В знакомстве Григория с Оригеном, или же, может быть, в разрешении его колебаний относительно того, остаться ли ему в Кесарии, принимал какое-то участие Фирмилиан, знаменитый епископ Кесарии Каппадокийской. Указание на это находим у св. Григория Нисского, который пишет: «когда по окончании полного обучения внешней мудрости, он (св. Григорий) встретился с Фирмилианом, одним из благородных юношей каппадокийских, подобных ему по нравам, как то показал он последующею жизнью, соделавшись украшением каппадокийской церкви, то, открыв этому другу образ своих мыслей и своей жизни, как бы это было пред Самим Богом, и узнав, что и он имеет такое же желание и стремление, оставляет все занятия внешней философией и приходит вместе с ним к главному в то время руководителю в христианской философии,—то был Ориген» 1). Впрочем, достоверность этого свидетельства, что касается его частностей, подвергается сомнению. Основание для него заключается в следующем свидетельстве Евсевия: «был десятый год упомянутого царствования (Александра Севера), когда Ориген переселился из Александрии в Кесарию, оставив тамошнее огласительное училище Ираклу. Не много после скончался и епископ александрийской церкви Димитрий, проходивший служение целых сорок три года. Преемником его был Иракл. В то же время пользовался особенною известностью епископ Кесарии Каппадокийской— Фирмилиан» 2). Хотя, конечно, нет необходимости предполагать, что уже в год вступления Иракла на

1) Migne, PGr., t. 46, col . 905; русск. перев., ч. 8, стр. 139—140.

2 ) Ц. И., VI, 26.

 

 

140

александрийскую кафедру Фирмилиан был епископом Кесарии Каппадокийской, однако этого свидетельства никак нельзя согласовать с повествованием Григория Нисского, что Фирмилиан был еще юношей во время знакомства с ним св. Григория и был соучеником его у Оригена: несомненно, что в царствование Александра Севера, т. е. раньше 235 г. он был уже епископом 1). Но это не исключает факта знакомства св. Григория с Фирмялианом и возможности влияния последнего на первого. Евсевий непосредственно за приведенными словами пишет: «этот епископ (Фирмилиан) был так привязан к Оригену, что иногда для пользы церкви призывал его в свои области, а иногда и сам отправлялся к нему в Иудею и проживал у него по несколько времени для усовершенствования себя в знании предметов божественных» 2). В одно из таких посещений Фирмилиан мог встретиться с св. Григорием и помочь ему разрешить тягостное колебание.

Таким образом, Григорий и Афинодор остались в Кесарии и сделались учениками Оригена. Теперь началось самое обучение. Прежде всего Ориген приступил к подготовке почвы для будущего посева. Он подверг своих новых учеников самому тщательному испытанию, чтобы определить действительные познания их, очистить от заблуждений, приучить к упорядоченности и отчетливости в мышлении, обуздать неразумную стремительность; вместе с этим для учеников должна была наглядно выясниться недостаточность их собственных познаний и необходимость дальнейшего научения. Этот процесс подробно описан

1) Ср. Ad . Harnack , Die Chronologie II, S. 102; V . Ryssel, Gregorius Thaumaturgus, S. 17, Anm. 1. Однако, P. Koetschau (Des Gregorios Thaumaturges Dankrede an Origenes, S. VII ) считает исторически верным известие Григория Нисского, что св. Григорий встретился с Фирмилианом и вместе с ним пользовался наставлениями Оригена; но он и не пытается устранить существующих сомнений в правильности такого утверждения.

2) Ц. И. VI, 26.

 

 

141

св. Григорием в его благодарственной речи Оригену. Св. Григорий говорит, что Ориген поступал с ними, как земледелец с землей, соленой, сожженной, каменистой и песчаной, невозделанной и бесплодной, или же с землею, которая, хотя и не совсем бесплодна и, по крайней мере, не лишена растительности, даже тучная, однако не обработана, оставлена в пренебрежении, поросла тернием и диким кустарником; или же как садовник с деревом, которое нуждается в прививке, не обрезано, не полито, запущено и задушено многими лишними ростками, которые бесцельно вырастают на нем и взаимно мешают достигать совершенства; так и Ориген овладел св. Григорием и со свойственным ему искусством осмотрел, проник не только в то, что видимо всем и усматривается на поверхности, но и глубоко вскопал и исследовал самые внутренние основания души. Он предлагал вопросы, разбирал его ответы; когда находил в нем что-нибудь пригодное и небесполезное, то останавливался на нем и начинал «вскапывать, перепахивать, поливать», прилагал все свое искусство и заботливость и тщательно возделывал; терния и волчцы обрезывал и удалял своими обличениями и запрещениями. Когда ученик обнаруживал неуравновешенность и непокорность, он посредством сократического метода, доказательствами из его собственных уст успокаивал его и приводил в повиновение. Св. Григорий сознается, что сначала ему было тяжело и не безболезненно, потому что он не привык еще к таким приемам и не упражнялся в том, чтобы подчиняться доводам разума (§§ 93-98).

Очистив таким образом почву и подготовив св. Григория к усвоению истинно-научных знаний, Ориген начал сообщать различные части философии и прежде всего логику и диалектику; он приучал его всегда держаться поставленной цели, ни в каком случае не уклоняясь с прямого пути, заставлял не без рассуждения соглашаться с тем, что бы ни попадалось, но точно исследовать не только то, что бросается в глаза и с виду

 

 

142

кажется истинным, не только внешнюю сторону, но главным образом внутреннюю сущность каждой вещи, самому стараться убедиться в достоинстве ее и только тогда соглашаться с внешним впечатлением и высказывать суждение относительно каждого отдельного явления. Этим он развивал в св. Григории по законам логики способность критически оценивать отдельные выражения и обороты речи (§§ 99—106). В этом отношении Оригену, по-видимому, пришлось бороться с некоторыми привычками Григория, усвоенными им в школе ритора (ср. § 107).

Рядом с этим формальным развитием шло и обогащение Григория положительными знаниями и прежде всего из области естествоведения. «Я был изумлен,— говорит св. Григорий, — величием и чудесами, а также разнообразным и премудрым устройством мира, и я дивился, хотя и без разумения, и совершенно поражен был глубоким благоговением, но, подобно неразумным животным, не умел ничего объяснить» (§ 109). Ориген исследовал и объяснял каждый предмет в отдельности до самых первоначальных элементов, потом делал обобщения как относительно отдельных предметов, так и всей их совокупности, пока своим научением и ясными доводами не вложил в его душу разумного удивления пред священным управлением вселенной и совершеннейшим устройством природы (§§ 110112). Точная геометрия и парящая в высотах астрономия завершали эту часть учебного курса,—геометрия со своими ясными и несомненными основаниями составляла как бы опору и крепкий фундамент для всего, а астрономия возводила до высочайших областей: «чрез обе названные науки он, как бы посредством лестницы, возвышающейся до небес, делал для меня доступным небо», — говорит св. Григорий (§§ 113—114).

Следующую ступень обучения составляла этика на философской основе. Но Ориген не ограничивался только сообщением знания о добродетелях, а стремился, чтобы соответственно с наставлениями складывался и характер

 

 

143

св. Григория, весь образ его жизни. Его настойчивые и мудрые речи обнимали собою все стороны нравственного учения, выясняли психологические основы нравственной деятельности, исследовали самые душевные движения и чувства; поэтому они захватывали и увлекали слушателя. «Он управлял моими внутренними движениями... посредством исследования и наблюдения душевных движений и чувств,—так как наша душа обыкновенно скорее всего тогда и приводится в порядок из расстройства, когда последнее познается, и из состояния смятения она переходит в определенное и хорошо упорядоченное, — чтобы она как в зеркале созерцала самое себя, именно самые начала и корни зла, всю неразумную сущность, из которой проистекают наши непристойные страсти, а с другой стороны и все, что составляет наилучшую часть ее — разум, под господством которого она пребывает сама по себе невредимою и бесстрастною. Потом, точно взвесивши это в себе самой, она все то, что происходит из низшей природы, ослабляет нас распущенностью или подавляет и угнетает нас унынием, как, напр., чувственные удовольствия и похоти, или печаль и страх и весь ряд бедствий, которые следуют за этого рода состояниями, — все это она должна вытеснить и устранить, восставая против них при самом возникновении и первом возрастании их, и не допускать даже малейшего увеличения их, но уничтожать и заставлять бесследно исчезать. А что, напротив, проистекает из лучшей части и благо для нас, то она должна воспитывать и поддерживать, заботливо ухаживая за ним в самом начале и охраняя пока оно не достигнет совершенного развития. Ибо таким способом [по его мнению] душа может со временем усвоить божественные добродетели», именно благоразумие, умеренность, справедливость и мужество (§§ 115—122). Но эти уроки Оригена имели тем больше влияния, что они сопровождались соответственными действиями самого учителя: он не столько излагал в своих речах учение о добродетели, сколько призывал к делам, и призывал скорее своими делами,

 

 

144

чем тем, что говорил: своим собственным образом жизни он убеждал и выслушивать его речь о правилах жизни и внимательно следовать ей. «Он принуждал меня,—пишет св. Григорий,—если можно так сказать, поступать справедливо посредством деятельности своей души, присоседиться к которой он убеждал меня, отклоняя меня от многопопечительности, какой требует повседневная жизнь и беспокойство общественного служения, напротив, побуждая тщательно исследовать самого себя и делать то, что является поистине собственным делом» (§ 138). Св. Григорий усиленно подчеркивает, что его учитель не был похож на других философов, объявлявших себя учителями, которые не шли дальше простых речей. Это изучение этической философии давало Оригену возможность знакомить своего ученика с этическими воззрениями философов, а также и со всем их нравственным обликом. Св. Григорий основательно усвоил уроки учителя. Он говорит, что Ориген был первый и единственный, который склонил его заняться изучением и эллинской философии, убедивши своим собственным образом жизни и слушать его речи о правилах, и внимательно следовать им (§ 133); но в то же время он наглядно уразумел и все различие между философией Оригена и учением других современных философов, относительно которых он, судя совершенно беспристрастно, может сказать, что в течение всей остальной своей жизни он не хотел бы и приблизиться к ним (§ 128). Таким образом, Ориген, по собственному признанию св. Григория, сделал его любителем добродетелей, любящим их самою пылкою любовью; своею собственною добродетелью он внушил ему любовь к красоте справедливости, истинно золотое лицо которой он показал ему, любовь к благоразумию, любовь к истинной мудрости, любовь к богоподобной умеренности, которая есть уравновешенность и мир души для всех стяжавших ее, и любовь к достойнейшему удивления мужеству, любовь к терпению и прежде всего любовь к благочестию, которое справедливо называют

 

 

145

матерью всех добродетелей, так как оно — начало и конец всех добродетелей. Здесь уже ясно все нравственное учение проникалось светом христианской истины, поскольку учеником уже теперь усвоено было, что он должен сделаться другом и защитником славы Божией, и что заботиться о добродетелях необходимо для того, чтобы приближаться к Богу не в состоянии недостоинства и нечистоты, а со всякою добродетелью и мудростью, и он с полным убеждением устанавливает, что цель всего не иная, как та, чтобы, чистым умом уподобившись Богу, приблизиться к Нему и пребывать в Нем (§ 149; ср. §§ 115—149).

Все это приковывало св. Григория к христианскому философу, тогда как другие философы его времени отталкивали от себя. Ясно, что это была сила личности, которая налагала на учение и жизнь печать величайшей истинности и самой строгой нравственной серьезности. — идеальный образ педагога, который, возвышаясь над софистической показностью и честолюбивой школьной перебранкой, умел высвободить в себе и в своем ученике все силы духовной и нравственной жизни и направить на великую цель — на обладание всем богатством личной внутренней жизни, которая почерпает наилучшие силы из идеального мира и из общения с Богом 1).

Дальнейшую ступень составляло богословие, знавие причины всего. Эту исключительно важную область Ориген преподавал Григорию с особым старанием, усердием и внимательною заботливостью. С целью подготовить ученика к восприятию чистого света христианской истины Ориген требовал, чтобы он занялся изучением рассматривавших этот вопрос произведений древних философов и поэтов, не исключая и не отвергая ничего, кроме произведений философов, отрицавших бытие Бога и Про-

1) Р. Wendland, Christentum und Hellenismus in ihren litterarischen Beziehungen. Leipzig 1902. S. 12—13.

 

 

146

мысл,—последнее вытекало из желания Оригена охранить душу ученика от осквернения речами, противными почитанию Бога. Знакомство с разными системами и воззрениями, с одной стороны, не позволяло изучающему остановиться на одном учении и увлечься им, как единственно истинным; с другой стороны, взаимная борьба учений и противоречия философов и их разделения должны были наглядно показать неустойчивость их в самом важнейшем и в самом необходимом из всего — в богопознании и благочестии. Но, чтобы Григорий не запутался в лабиринте учений, не заблудился в этом обширном, высоком и густом лесу и не увяз в топком болоте, но выбрал и усвоил из эллинского и варварского учения только действительно лучшее, Ориген сам руководил этим чтением и изучением: «он сам шел вместе со мною впереди меня и вел меня за руку как бы во время путешествия, на тот случай, если встретится на пути что-либо неровное, потайное или коварное; ... он сам собирал все, что у каждого философа было полезного и истинного, и предлагал мне, а что было ложно, выделял, как иное, так и в особенности то, что по отношению к благочестию было собственным делом людей» (§§ 150—173).

Таким образом, св. Григорий, «изучив прилежно внешнюю философию, тем самым, что для многих служит опорою язычества, был приведен к уразумению христианства и, оставив ложную религию отцов, взыскал истины сущего, из самых трудов внешней философии познав несостоятельность языческого учения; ибо, заметив, что философия как эллинская, так равно и варварская в учении о Боге разделяется на различные мнения, и что представители этих мнений между собою не сходятся, а каждый усиливается, при помощи изысканных доказательств дать перевес своему мнению,—он их, как в междоусобной войне взаимно друг друга ниспровергающих, оставил... Как о Моисее Писание говорит, что он научен был всей мудрости египетской (Деян. VΙΙ, 22), так и этот великий муж, прошедши все учение эллинов

 

 

147

и опытом дознавши слабость и несостоятельность их положений, делается учеником Евангелия» 1).

Что касается благочестия, то Ориген советовал Григорию не внимать никакому человеческому учению, даже учению общепризнанного мудреца; но внимать единому только Богу и Его пророкам. Таким образом, Ориген от изучения языческих философов незаметно привел своего ученика к изучению источника христианского учения— к Свящ. Писанию. И здесь Ориген сам руководил занятиями, истолковывая пророческие вещания и изъясняя то, что было темным и загадочным. Эта завершительная часть курса—экзегетика Оригена произвела на св. Григория особенно сильное впечатление: восхищенный ученик утверждает, что Ориген один навык воспринимать в свою душу чистое и светлое содержание божественных изречений и научать других, потому что Первовиновник всех этих изречений, Который вещал боголюбезным пророкам и внушал все пророчества и таинственные и божественные речи, почтил его, как друга, и поставил истолкователем их; он говорил не иначе, как в общении с божественным Духом; он получил с неба превосходнейший жребий быть истолкователем божественных словес людям, воспринимать божественное как бы из уст Божиих и изъяснять людям, как доступно для человеческого слуха (§§ 174—181).

Этим и закончился курс учения св. Григория у Оригена. Сам св. Григорий с большим увлечением и, может быть, с весьма понятным в его положении невольным преувеличением так представляет достигнутые им результаты: «для меня, — говорит он, — не было ничего запретного, ибо не было ничего сокровенного и недоступного: но я имел возможность получить знание о всяком учении,

1) Св. Григорий Нисский, Слово о жизни св. Григория Чудотворца. Migne, PGr., t. 46, col. 901; русск. перев., ч. 8, стр. 136—138. Св. Григорий Нисский относит этот процесс в духовной жизни св. Григория к другому времени, предшествовавшему знакомству с Оригеном.

 

 

148

и варварском и эллинском... и божеском и человеческом [и именно так, что] с полною свободою мог делать все предметом моего изучения и исследования и насыщаться и наслаждаться всеми душевными благами 182).

По свидетельству Григория Нисского 1), многие просили и удерживали св. Григория в чужой земле и убеждали остаться у них, но он предпочел всему землю, его родившую, и возвратился в свое отечество, принося с собою богатство многоразличной мудрости знания, которое, подобно купцу, нажил чрез обращение со всеми получившими известность во внешних науках мужами. Может быть его звала мать, которая была еще в живых,— по крайней мере, св. Григорий, упомянувший в своей речи о смерти отца, ничего не говорит о смерти матери, а блаженный Иероним прямо заявляет, что Ориген, по истечении пяти лет обучения, отослал Григория и Афинодора к матери а).

1) Migne, PGr. , t . 46, col . 905; русск. перев., ч. 8, стр. 140.

2) De vir. ili. с. 65: quinquennio itaque eruditi ab eo remittuntur ad matrem. Должно заметить, что Григорий Нисский предполагает смерть обоих родителей до начала образовательного путешествия св. Григория (Migne, PGr., t. 46, col. 900; русск. перев., ч. 8, стр. 33); а Сократ, напротив, говорит, что св. Григорий возвратился домой, призываемый родителями (Ц. И. IV, 27). Очевидно, что свидетельство блаж. Иеронима согласно с данными, извлекаемыми из благодарственной речи самого св. Григория. Впрочем, Cari Bernoulli ( Der Schriftstellerkatalog des Hieronymus , S . 277) полагает, что это сообщение блаж. Иеронима представляет собственное заключение из самой благодарственной речи св. Григория: из последней видно (§ 49), что отец св. Григория умер рано, а между тем в конце ее (§ 189) он говорит о возвращении εἰς τὸν οτκον τοῦ πατρὸς μοῦ ; блаж. Иероним и сделал вывод, что жива была, по крайней мере, мать, так как и в этом случае принято говорить об отеческом доме. Однако, едва ли справедливо так толковать сообщение блаж. Иеронима; тем более, что в конце той же речи он должен был прочитать, что св. Григорий уходил из Кесарии Палестинской добровольно (§ 198),—в таком случае, если бы он делал только выводы из его речи, он уже не мог бы написать: ab eo remittuntur ad matrem.

 

 

149

Св. Григорий с братом Афинодором возвратились прямо на родину, минуя некогда привлекавший их к себе Вирит. Пред разлукой с Оригеном в торжественном и многолюдном собрании, может быть, специально созванном, в присутствии самого Оригена и его друзей и учеников 0, св. Григорий произнес свою знаменитую благодарственную речь. Из нее ясно, как тяжело было св. Григорию расставаться с учителем, который стал для него, по его словам (§ 189), истинным отцом и личность которого производила на него столь неотразимое и обаятельное впечатление, уходить из той обстановки и атмосферы безраздельной сосредоточенности на высших духовных интересах, в которой он чувствовал себя, как в раю наслаждения,—и из него он теперь как бы изгоняется. Ему предстоит теперь гражданская деятельность, и он с тревогою и смущением помышляет о соединенных с нею площадях, судах, толпах и т. д. (§§ 184—207). Кроме того, ему тяжело было расставаться и с своими кесарийскими родственниками, с которыми он сжился и в которых имел, как это он узнал только позднее, людей, очень близких его душе (§ 189).

К какому времени относится это пребывание Григория у Оригена? Когда он прибыл в Кесарию и когда оставил ее, произнесши пред разлукой свою благодарственную речь? Хронологическое определение здесь наталкивается на трудно разрешимые недоумения. Чтобы обнять все исторические известия о жизни св. Григория до посвящения его во епископа Неокесарии, которые привлекаются для разрешения поставленных вопросов, необходимо еще указать, что сохранилось послание Оригена к Григорию, написанное бесспорно до его епископства, но без определенного указания на время и место написания, а также местопребывание в это время Оригена и самого св. Григория. В этом послании

1) Блаж. Иероним, De vir. ili. с. 65: convocata grandi frequentia ipso quoque praesente Origene.

 

 

150

Ориген высказывает убеждение, что Григорий, при своих хороших дарованиях и необходимых упражнениях, может сделаться выдающимся римским юристом и знаменитым эллинским философом; но Ориген выражает желание, чтобы он принес свои богатые силы на служение христианству, усвоивши из эллинской философии только те части, которые содержат общие, подготовительные для христианства знания, а из геометрии и астрономия то, что полезно для объяснения Св. Писания, чтобы философия выполнила по отношению к христианству то служение, какое, по мнению философов, геометрия, музыка, грамматика, риторика и астрономия осуществляют в качестве вспомогательных наук для философии. На это, как думает Ориген, может быть, указывает повествование книги Исход, что сыны Израилевы выпросили в Египте у своих соседей золотые и серебряные сосуды и одежды, чтобы из них приготовить потребное для служения Богу; при чем из благороднейшего золота были сделаны ковчег завета с крышкой, херувимы, очищение и золотой сосуд для манны; из второго сорта золота — золотой светильник с лампадами на нем, золотой стол предложения, золотой алтарь кадильный; из третьего и четвертого сорта — священные сосуды, из египетского серебра — иное, из египетских одежд — внутренние и внешние завесы и покрывала. Таким образом, сыны Израилевы взятое из Египта, чему Египтяне не дали надлежащего применения, употребили для богопочитания.

Однако Св. Писание сообщает, как, наоборот, нисхождение из земли Израильской в землю Египетскую послужило во зло, указывая этим на то, что для некоторых служит во зло проживание с Египтянами, т. е. с науками мира сего, после того, как они воспитаны были в законе Божием и в израильском служении Ему. Это доказывает пример Адера Идумеянина, который, пока жил в земле Израильской и не вкушал египетского хлеба, не устраивал идолов, но когда бежал от мудрого Соломона в Египет, то чрез брак сделался близким

 

 

151

родственником фараона и родил сына, который воспитывался с сыновьями фараоновыми 1).

Возвратившись оттуда, он привел народ к поклонению золотому тельцу. На основании опыта Ориген говорит, что мало таких, которые дары Египтян употребили на служение Богу, и, напротив, многочисленны братья Адера, которые вызвали к жизни ереси и поставили золотых тельцов в Вефиле, т. е. в доме Божием. Слово Божие разумеет именно тех, которые свои измышления вложили в Священные Писания, образно называемые «Вефилем». На самой крайней границе земли — в Дане, по соседству с языческими пределами, был поставлен второй телец, и это указывает на близкое родство» измышлений братьев Адера с язычеством. В заключении письма Ориген настойчиво убеждает Григория заниматься чтением Св. Писания и изучать его со вниманием, чтобы не сказать о нем. чего-либо слишком поспешно, изучать с богоугодным настроением, право и с твердой верой искать сокрытую от многих мысль и с постоянной молитвой о даровании понимания божественных писаний. Ориген пишет эти наставления вследствие отеческой любви к нему.—Как применяется содержание этого письма для разрешения поставленных вопросов, мы сейчас увидим, а теперь обратимся пока к рассмотрению других, более определенных известий.

Евсевий в «Церковной Истории» (VI, 30) пишет, что Феодор (Григорий) и Афинодор целых пять лет пробыли с Оригеном (πέντε ὃὲ ὅλας ἔτεσιν αὐτῷ σογγβνόμενοι). Известие о прибытии братьев в Кесарию Палестинскую помещено Евсевием после сообщения о гонении на христиан в царствование Максимина и о вступлении, после него, на царство Гордиана (VI, 28 и 29,1). Из этого необходимо заключать, что если не все время пребывания св. Григория и Афинодора в Кесарии, то, по крайней мере, некоторая

1) 3 Цар. XII , 28. Ориген здесь и далее приписывает Адеру то, что сделал Иеровоам.

 

 

152

часть его и во всяком случае окончание его должно падать на время царствования Гордиана, которое продолжалось от 238 до 244 г. Здесь, конечно, нет точного указания на время удаления братьев из Кесарии, но не дано и безусловной необходимости полагать его непременно в 238 г.,— больше оснований отодвигать его от начала царствования Гордиана. Далее Евсевий определенно говорит, что Григорий и Афинодор целых пят летпробыли с Оригеном. Согласно с этим свидетельствует и Иероним: quinquennio itaque eruditi ab eo remittuntur ad matrem 1). Казалось бы, таким образом, что по крайней мере, продолжительность пребывания св. Григория в Кесарии Палестинской удостоверяется вполне определенно. Однако точность этого указания Евсевия и (зависящего от него) Иеронима (и Свиды) оспаривается 2). Указывают на слова самого Григория в прощальной речи, § 1, где он говорит. «Вот прошло уже восемь лет (καὶ ὀκταετὴς μοι χρόνος οὗτος ἤδη) с тех пор, как ни мне самому совершенно не приходилось произносить что-либо, или писать какую-нибудь большую или малую речь, ни слышать другого, кто бы частным образом писал или произносил, или же публично держал похвальные и защитительные речи (§ 3).

Эти восемь лет, в которые Григорий не имел дела с риторикой, относят ко времени пребывания его в Кесарии при чем липшие, по сравнению с Евсевием, три года полагают на время гонения при. Максимине Фракияяине (с июля 235 г. до мая 238 г.), когда Ориген должен был бежать в Каппадокию к епископу Фирмилиану, вследствие чего занятия св. Григория были прерваны на три года 3). Эту же мысль И. Дрэзеке 4) старается раскрыть и обосновать путем анализа указанного выше письма Оригена к

1) De vir. ill. с. 65. Тоже и у Свиды: Migne, PGr. t. 117, col. 1267.

2) Ryssel У., Gregorius Thaumaturgos , S. 12; J oh. Draeseke, Jahbuch. füt. protest. Theol. VII (1881), H. 1, S. 105.

3) Ryssel V., Gregorius Thaumaturgus , S. 12.

4) Der Brief des Origenes an Gregorioe von Neocäsarea в Der Brief an Diognetos,» Leipzig, 1881, S. 155 ff.

 

 

153

св. Григорию. Дрэзеке находит невозможным относить это письмо в тому времени, когда Григорий окончательно расстался с Оригеном и возвратился на родину. По его мнению, между увещаниями и речами Оригена в письме к Григорию и собственными выражениями Григория в его благодарственной речи должно получиться противоречие, если принять обычное мнение о происхождении письма. Ориген в начале письма указывает на возможность для Григория двоякого жизненного поприща,—сделаться или хорошим юристом или знаменитым философом; между тем, как Григорий в благодарственной речи ясно указывает только на юридическую практику. Не мог, далее, Ориген настойчиво убеждать Григория к занятию подготовительными науками к философии—геометрией, музыкой, грамматикой, риторикой, астрономией и самой философией, как предуготовлением к христианству, и прежде всего к внимательному, соединенному с молитвой, изучению Св. Писания и предостерегать даже пред возможностью уклонения от истины после того, как Григорий в своей речи одушевленно воспел хвалу полученной чрез Оригена христианской науке и в частности восхвалил дар Оригена в истолковании св. Писания, благодаря которому для внимательно слушающего ученика не осталось в Св. Писании ничего сокровенного или недоступного. Но всему, что известно нам из других источников, Григорий, возвратившись из Кесарии на родину, в существенном закончил свои научные занятия. Письмо же Оригена, напротив, показывает, что Григорий еще стоит в средине занятий. Все это находится в противоречии с собственными выражениями Григория и несоединимо с тем истинно-христианским утешением, с которым он обращается к самому себе в конце благодарственной речи. По этим соображениям И. Дрэзеке считает невозможным полагать происхождение письма после окончательного удаления св. Григория в Понт и думает, что его нужно поместить за несколько лет раньше. И. Дрэзеке прежде всего указывает на сообщение Григория Нисского о пребывании св. Григория в Але-

 

 

154

ксандрии, когда он был еще молодым человеком,— здесь была произведена попытка оклеветать его при посредстве распутной женщины х). Он настаивает что в таком фундаментальном факте из [жизни св. Григория, как пребывание его в Александрии, едва ли можно допустить ошибку со стороны Григория Нисского. Далее, по мнению И. Дрэзеке, сам Григорий в своей прощальной речи намекает на свое пребывание в Египте. В начале ее, где он извиняется в своем неумении произносить красивые, блестящие речи, он мотивирует этот недостаток указанием на недостаточность своего дарования и потом продолжает, что уже восемь лет прошло, как он и сам не произносил речей, и не слышал других, кроме этих достойных удивления мужей, которые посвятили себя занятию прекрасной философией.Кого мы должны разуметь,—спрашивает И. Дрэзеке, —в числе τῶν θαομαοίων τούτων ἀνδρών, τῶν τὴν καλὴν φιλοσοφίαν ἀσπασαμένων? Во всяком случае,говорят И. Дрэзеке,—Григорий указывает этим не на присутствующих философов. Св. Григорий упоминает о немногих философах, с которыми он входил в соприкосновение, прежде чем Ориген пленил его душу, но они не шли в философии дальше пустых речей (§ 134). Таких философов, по мнению И. Дрэзеке, нужно искать не в Кесарии, а в Александрии, куда Григорий направился, когда угрожающее опасностью гонение Максимина в 235 г. принудило Оригена к бегству.

Письмо Оригена, к Григорию как утверждает И. Дрэзеке, также ясно свидетельствует в пользу александрийского пребывания Григория. Во введении письма определенно показано, что занятия Григория еще не закончены. Следующее за введением и занимающее большую часть письма аллегорическое изъяснение Св. Писания не могло иметь целью только обстоятельно иллюстрировать ту совершенно общую мысль, что Григорий должен отказаться от не недостижимой для него славы великого правоведа или фило-

1) Migne . PGr. , t . 46, col . 901—944; русск. пер. ч. 8, стр. 136 сл.

 

 

155

софа и все свое знание во всех областях учености посвятить христианской науке; но эта цель должна быть и как-либо исторически осязаема. В самом содержании письма необходимо обратить внимание на то, что пять сортов египетских драгоценностей, равно как и пять видов приготовленных из них израильтянами священных сосудов, очевидно, стоят в связи с прежде названными Оригеном вспомогательными к философии науками. И если под образом египетского золота, серебра и одежд необходимо понимать светские науки, то они должны быть те именно дисциплины, в которых большею частью сам Ориген наставил Григория, и относительно которых он высказывает пожелание, чтобы его ученик-подобно тому как евреи полученное от Египтян, наставляемые божественною мудростью употребили для богопочитания,—так же употребил в качестве пропедевтики к христианству. Но почему Ориген светские науки, от исключительного увлечения которыми он предостерегает своего ученика, обозначает под образом египетских драгоценностей? Сделал ли он это потому, что у него случайно не было под рукою лучшего примера из Св. Писания, или потому, что он сам знание этих наук принес в Кесарию именно из Египта и там посредством их указывал своим ученикам путь к христианскому знанию? По мнению И. Дрэзеке, Ориген не случайно написал, что Писание знает, что для некоторых нисхождение из земли сынов Израилевых в Египет послужило во зло, чем оно намекает, что для некоторых служит во зло проживание с Египтянами, т. е. с науками мира сего после того, как они воспитаны были в Законе Божием: χαταβαίνειν εἰς Αἴγυπτον praesens в ὅτι τισι πρὸς κακοῦ γίνβται τὸ παροικὴσαι τοῖς αἰγυπτίοις указывают, по мнению И. Дрэзеке, на переселение св. Григория в Александрию и пребывание его там. Туда именно Ориген и направил свое послание вслед ушедшему в Египет ученику.

Такое разрешение вопроса о времени и обстоятельствах происхождения письма Оригена к Григорию, по

 

 

156

мнению Дрэзеке, имеет то преимущество пред обычным датированием его, что оно все объясняет. Ориген собрал в Кесарии около себя круг одушевленных учеников и в своей деятельности пользовался покровительством расположенной к христианам матери императора Юлии Маммеи; но в 235 г. Александр Север неожиданно был убит солдатами вместе с матерью, и тотчас его грубый преемник Максимин из ненависти к дому Александра, большею частью состоявшему из христиан, как говорит Евсевий 1), поднял гонение, которое направлено было главным образом против предстоятелей церквей, как главных распространителей евангельского учения. С болью расстался Ориген с местом своей деятельности, особенно угрожаемым в виду соседства с Сирией, откуда происходила императорская семья, чтобы искать безопасности на чужбине. Осиротелыми он оставил своих учеников и между ними Григория. Союз дружественных личных отношений с ним был разорван,—никто не мог сказать,—не навсегда ли. Для посева, который он посеял, для света христианского познания, который он возжег в Григории, была серьезная угроза и опасность* Кто мог поручиться за то, что дальнейшие занятия Григория в языческой обстановке под руководством выдающихся учителей, которых можно было только искать в Александрии, не примут такого направления, которое снова сделает его совершенно чуждым христианству? Ориген хочет предостеречь неопытного, по крайней мере, сделать его внимательным к опасности. И таким образом он, узнавши о месте пребывания своего ученика, написал ему, вероятно, из Каппадокии письмо, которого аллегорическое изъяснение Св. Писания находит свое полное объяснение в этих отношениях. Прежде всего упоминание о бегстве от Соломона в Египет Адера, которого Ориген смешал с Иеровоамом. Этот пример подходил к Григорию, который из земли Израильской, из Кесарии, поспешил в Еги-

1 ) Ц. И. VI, 28.

 

 

157

нет; этот случай черта за чертой параллелен библейскому, равно как и совершенно определенные выражения и обороты указывают на это объяснение, как единственно правильное. Как Адер, пока он был в земле Израильской и не отведывал египетского хлеба, не устраивал никаких идолов, так и у Григория, пока он проживал в месте чистого познания в Кесарии, нельзя было опасаться отпадения в язычество. Но тот ушел в Египет и чрез брак вступил в теснейший союз с царствующим фараоном страны,—а Григорий? Ориген боится, что он войдет в близкие, во всяком случае опасные отношения с руководителем умов в Александрии, учителем светских наук, Аммонием Сакком, учеником которого он сам некогда, правда в более зрелом возрасте, был и от умозрений которого, несовместимых с христианским учением, он едва отрешился. Адер, конечно, возвратился назад, но только затем, чтобы разделить народ на два лагеря и привести к египетскому служению тельцу в Вефиле и Дане. Можно было бы допустить, что Григорий возвратится с неповрежденною, не ему щенною язычеством душой. Но собственный опыт Оригена говорил против этого предположения,—отсюда предостерегающие слова, не смотря на общность выражения, имеющие специальное значение: «я же, наученный опытом, могу сказать тебе, что мало таких, которые взяли из Египта полезное и вышли из него и соорудили то, что относится к служению Богу,— напротив, много братьев идумеянина Адера. Это именно те, которые вследствие эллинской изобретательности вызвали к жизни еретические учения и, так сказать, соорудили золотых телиц в Вефиле». Не было ли и у Григория этой εντρέχβκχ ἐλληνιχὴ? Не мог ли и он сделаться основателем секты, как, может быть непроизвольно предносившиеся пред взором писателя, гностики Василид, Валентин, Карпократ, которые все учили и действовали в Александрии, все «собственные сооружения воздвигли в Писаниях».

После этих опасений, которые в аллегорическом

 

 

158

толковании Оригена можно читать между строк, получает свой хороший смысл и внутренне глубокое оправдание настойчивое заключительное увещание внимательно и с постоянною молитвою к Богу о просвещении изучать Св. Писание.—Письмо Оригена совершенно достигло своей цели и принесло славные плоды, что убедительно доказывает благодарственная речь Григория 1).

Такова гипотеза Дрэзеке, которая, должно сознаться, с первого взгляда подкупает своею видимою естественностью и убедительностью представленных в ее обоснование соображений. Но иные результаты получаются при детальном анализе ее.

Прежде всего уместно поставить вопрос, был ли св. Григорий в Александрии?

Св. Григорий Нисский, как правильно указал И. Дрэзеке, сообщает, что св. Григорий в юности жил в Египте, в большом городе Александрии, куда отовсюду стекалось юношество учиться философии и врачебной науке. Указание очень определенное; но оно подрывается в своем значении тем, что Григорий Нисский в этой связи ничего не говорит об Оригене и предшествовавшем этому обучении у него; только потом уже он сообщает, что св. Григорий, по окончании полного обучения внешней мудрости, встретился с Фирмилианом, подобным ему по нраву юношей, и вместе с ним, оставивши все занятия внешней философией, пришел к Оригену, главному в то время руководителю в христианской философии 2); но при этом однако, ничего не сообщает о месте этой встречи и вообще совершенно не упоминает о безусловно засвидетельствованном факте проживания св. Григория в Кесарии Палестинской. Отсюда естественно возникает предположение, что Григорий

1) Мнение о том, что св. Григорий во время перерыва, вызванного гонением Максимина Фракиянина, был в Александрии, высказывает и автор статьи о св. Григории в « А Dictionary of Christian Biography to the End of the sixth Century». Ed. by Henr. Wace u W. Piercy. London 1911, p. 403.

2) Migne , PGr. , t. 46, col. 905; русск . пер ., ч . 8, стр . 139—140.

 

 

159

Нисский и раньше ошибочно направил св. Григория в Александрию, потому что с этим именно городом связывалось представление о знаменитом александрийском учителе Оригене. Смешение в этом пункте совершенно возможно, и потому это основание И. Дрэзеке должно признать, по меньшей мере, ненадежным. Если Дрэзеке придает столь решительное значение сообщению св. Григория Нисского, то он должен был бы признать, что св. Григорий был в Александрии до знакомства с Оригеном.

Сам св. Григорий в благодарственной речи ничего не говорит о своем пребывании в Александрии, а между тем он очень обстоятельно, шаг за шагом рассказывает, как божественное Провидение привело его к Оригену. Св. Григорий не упустил бы случая сообщить о впечатлении, какое произвели на него александрийские философы, и о том предостережении, какое он получил от своего учителя, не забывавшего своего ученика и в разлуке. Для риторически построенной речи все это дало бы весьма красивую и поучительную страницу. Выражение τῶν θαυμασίων τούτων ἀνδρῶν, τῶν τὴν καλὴν φιλοσοφίαν ἀσπασαμένων ужев виду одного τούτων не может указывать на философов сравнительно отдаленной Александрии и, очевидно, имеет в виду присутствовавших в собрании учеников и друзей Оригена.

Наконец, что касается исторического комментария И. Дрэзеке к письму, то, при всем своем остроумии, он основывается собственно на таких чертах письма, которые принудительно не требуют такого именно понимания и легко совместимы с представлением о происхождении письма по окончании кесарийского образования Григория. Слова Григория о том поприще, на какое ему предстояло вступить по прибытии на родину, не обязывало Оригена говорить об одной юриспруденции: зная наклонности и способности Григория, он мог предвидеть и иную возможность. Далее, если взять письмо в его целом, то оно имеет хороший смысл и по завершении св. Григорием образования. Ориген здесь высказывает общие мысли о

 

 

160

значении общего образования для христианского просвещения, которые несомненно были предметом неоднократных личных бесед между учителем и учеником: установив в начале общее положение о необходимости изучения общеобразовательных наук, Ориген в дальнейших частях письма показывает и оправдывает, на основании аллегорического изъяснения двух фактов из Св. Писания, во-первых, эту необходимость, а во-вторых, ту опасность, какая может проистекать из такого увлечения ими, когда устанавливается внутреннее сродство с ними. Чтобы не случилось последнего, Ориген убеждает Григория заниматься изучением Св. Писания. Но во избежание возможности перетолкований Григорий должен постоянно молиться о просвещении ума. Такой совет не может стоять в противоречии с заявлением Григория о том, что ему открыт смысл Св. Писания, так как сам Ориген мог смотреть и несомненно смотрел иначе, на основании собственного опыта и истории, чем его увлекающийся ученик, при том же высказавший эту мысль в похвальном слове учителю.

Далее, в своем послании Ориген убеждает заниматься чтением Св. Писания, с внимательным проникновением в него, чтобы не сказать или подумать о нем что-нибудь поспешно, стучать в то, что заключено в в нем, искать сокрытую от многих мысль божественных Писаний. Эти увещания предполагают уже занятия Оригена с Григорием изучением Св. Писания и при том уже продолжительное время, когда ученик достиг такой степени знания его, что мог постигать «сокрытую от многих мысль» его. Если мы примем во внимание, что, по изображению хода обучения в благодарственной речи, истолкование Св. Писания составляло высшую, заключительную часть курса, то едва ли найдем место для того перерыва в занятиях, о котором говорит И. Дрэзеке, особенно энергично подчеркивающий элементарность наставлений Оригена и таким образом предполагающий, что перерыв занятий произошел тогда, когда они находились

 

 

161

еще в первоначальной стадии, но никак не на высшей ступени.

Вопреки И. Дрэзеке можно утверждать, что предположение о происхождении письма Оригена после благодарственной речи Григория не только не опровергается соотношением высказанных в нем мыслей, но даже находит в нем подкрепление. Настойчивое увещание Оригена Григорию продолжать изучение Св. Писания по возвращении на родину мотивируется тем, «чтобы не сказать или не подумать о них (божественных Писаниях) что-нибудь слишком поспешно». В этом можно видеть скрытый упрек св. Григорию, сказавшему в своей благодарственной речи «слишком поспешно» о значении толкований Оригена, который один может открыть затворенное, как истолкователь божественных словес, получивший этот дар с неба (§§ 174—183). Против таких преувеличений Ориген пишет св. Григорию, раскрывая далее взятый им образ: «стучи в то, что заключено в нем (божественном Писании), и оно будет открыто тебе придверником, о котором сказал Иисус: «ему придверник отворяет», и указывает своему ученику, что недостаточно стучать и искать, но необходима и молитва, чтобы разуметь божественные Писания, и, наконец, высказывает пожелание, чтобы он соделался причастником Духа Божия и Духа Христова. И заключительные слова: «я осмелился на это вследствие моей отеческой любви к тебе» напоминают слова св. Григория в благодарственной речи, что он оставляет дом истинного отца своего (§ 189) 1).

Таким образом, с достаточными основаниями можно полагать происхождение послания по окончании научных занятий Григория у Оригена и по возвращении его на родину. Возвратившийся в свое языческое отечество, св. Григорий вдали от христианского влияния мог, по мысли Оригена, подвергаться опасности не устоять на высоте христианского

1) Р. Koetschau, Des Gregorios Thaumaturgos Dankrede an Origenes, S. XVI—XVII. Cp . Ad. Harnack, Die Chronologie, II , S . 96, Anm. 1.

 

 

162

ведения и христианских стремлений, на которую он был возведен им, и увлечься карьерой общественного деятеля, придав самостоятельное значение тем языческим наукам, которые для него должны были служить только пропедевтикой к христианству.

Вопрос об удалении Оригена во время гонения Максимина в Каппадокию в научной литературе не решен. Мнение о том, что Ориген в течение двух лет, чтобы избежать преследования Максимина, провел в Каппадокии, основывается на авторитете Палладия 1). П. Кёчау 2) признает это известие измышлением Палладия и предполагает, что ошибку этого писателя, в других отношениях совершенно ненадежного, можно объяснить неправильным пониманием или извращением и комбинацией сообщений Евсевия 3). Евсевий пишет 4): «этот епископ (Фирмилиан) так привязан был к Оригену, что иногда для пользы церквей призывал его в свои области»... И далее: «в это время (т. е. в гонение Максимина) Ориген написал сочинение о мученичестве и посвятил его Амвросию и пресвитеру кесарийской церкви Протоктиту, так как им обоим в это гонение угрожала не малая опасность. В продолжение трехлетнего царствования Максиминова они и действительно прославили себя, говорят, исповеданием веры. Время этого гонения Ориген означил в двадцать второй книге своих толкований на Евангелие Иоанна и в различных посланиях». В VI, 17 Евсевий сообщает сведения о переводчике Ветхого Завета Симмахе, при чем говорит, что его еретические замечания на Евангелие Матфея, вместе с другими толкованиями его на Священное Писание, Ориген получил, как сам он говорит, от некоей Юлианы, а она, по его словам, наследовала их от самого Симмаха. Таким образом, сообщение о путешествии Оригена к

1) Historia Lausiaca, 147.

2) Gregorios Thaumaturgos Dankrede an Origenes, S . XII XIII .

3) Cp. K. I. Newnann, Der römische Staat und die allgemeine Kirche, I, S. 228, Anm. 4.

4) Ц. И. VI , 27. 28.

 

 

163

Фифмилиану в Каппадокию, последующее затем изложение истории гонения Максимина и упоминание о Юлиане, которая, по сообщению Палладия, была христианская девственница в Кесарии Каппадокийской, у которой Ориген пробил два года во время гонения Максимина, по мнению II. Кёчау, и дали основание для возникновения предположения, что Ориген во время гонения Максимина бежал в Каппадокию. Между тем как сам Евсевий ничего не знает об атом бегстве Оригена и ни одним словом не намекает па него даже тогда, когда пишет, что Ориген время итого гонения означил в 22-й книге своих комментариев на Евангелие Иоанна. По мнению П. Кёчау, ни у Оригена, ни где-либо в другом месте Евсевий не нашел указаний относительно бегства Оригена в Каппадокию. Однако Ад. Гарнаксоглашаясь, что предположение о двухлетнем пребывании Оригена в Кесарии Каппадокийской основывается только на сообщении Палладия, не решается отнести это известие просто к басням х), а профессор В. В. Болотов принимает его без всяких колебаний 2).

Но для нашей дели в данном случае такое или иное решение этого вопроса не имеет значения. Здесь безусловно важно отметить, что во-1-х, св. Григорий в своей благодарственной речи решительно не говорит о каком-нибудь значительном перерыве в занятиях с Оригеном, что несомненно было бы отмечено, если бы такой перерыв был и если бы он продолжался, как в данном случае, около двух лет. Но если бы даже Ориген, а с ним и св. Григорий, во время гонения оставались в Кесарии Палестинской, то и в таком случае Григорий в своей речи изобразил бы общие страдания или

1) Ad. Harnack, Chronologie, II, S. 95; cp. 33, Anm. 5.

2) Лекции по истории древней церкви, Вып. II, стр. 115: «Гонение Максимина замечательно тем, что от него пришлось спасаться бегством. знаменитому Оригену, который особенно подвергался в это время опасности в виду своей близости ко двору Александра Севера, вследствие сношений с его матерью».

 

 

164

опасения,—по крайней мере, оно так или иначе отразилось бы в ней 1).

Следовательно, независимо от того, уходил ли Ориген во время гонения Максимина в Кесарию Каппадокийскую, или нет, для нас получается тот, можно сказать, несомненный вывод, что пребывание св. Григория в Кесарии Палестинской падает не на это время,—его должно полагать или до гонения, или после него,—только без перерыва.

Остается теперь вопрос о том противоречии, какое наблюдают между сообщением Евсевия, что св. Григорий пробыл в Кесарии у Оригена целых пят лет, и словами самого св. Григория, что он уже восемь лет не выступал с речами пред собранием. По этому поводу можно привести такие соображения: прежде всего, сам св. Григорий в словах его речи, которые имеются здесь в виду (§ 3), не устанавливает связи между пребыванием в школе Оригена и отсутствием у него навыка произносить публичные речи,—он говорит только о времени, когда он перестал заниматься риторикой. Из той же речи св. Григория видно, что до прибытия в Кесарию он уже некоторое время усиленно занимался изучением римского права, при чем особенно подчеркивает трудность для него изучения латинского языка и римских законов (§ 7), что совершенно естественно, в особенности для понтийца. Понятно, что в это время он не мог уже заниматься риторикой. Изучение законов должно было быть сравнительно продолжительным, так как ко времени своего путешествия в Кесарию он уже закончил юридическое образование: в Вирит он намерен был отправиться не потому, что была настоятельная необходимость в этом, так как, и не попавши в город, где была высшая римская юридическая школа, он после пяти лет чисто философско-богословских занятий, по возвращении на родину, как показывает заключение его благодарственной речи (§ 192), намерен был

l) Ad. Harnack, Chronologie II, S. 95.

 

 

165

тотчас же заняться юридической практикой 1). Кроме того, некоторое время необходимо отчислить на путешествие и пребывание в Кесарии до вступления в число учеников Оригена. В виду этого нет оснований подвергать сомнению точное указание Евсевия, тем более, что другой способ согласования яко бы противоречащих друг другу указаний не может быть признан состоятельным.

Таким образом, св. Григорий пробыл в школе Оригена пять лет, каковой срок был обычным и в философских школах.

Для решения вопроса о том, к каким годам должно отнести пребывание св. Григория у Оригена, необходимо еще выяснить, когда Ориген поселился в Кесарии и как скоро после этого прибыл туда Григорий.

По первому вопросу есть довольно определенное известие Евсевия, который пишет: «был десятый год упомянутого царствования (т. е. Александра Севера), в котором Ориген совершил переселение из Александрии в Кесарию, оставив тамошнее огласительное училище Ираклу; не много после него скончался и епископ александрийской церкви Димитрий, проходивший служение целых сорок три года» (ἔτος δὲ ἦν τοῦτο δεκατον τῆς δηλουμένης ἡγεμονίας, καθ τὴν ἀπ Ἀλβξανδρείας μετανάστασιν ἐπὶ τὴν Καισάριαν Ὠριγένης ποιησάμενος Ἠρακλᾷ τὸ τῆς κατηχήσεως τῶν αὐτόθι διδασκαλοῖον καταλείπει οὐκ εἰς μαχρὸν δὲ καὶ Δημὴτριος τῆς Ἀλεξανδρέων ἐπίσχοπος τελευτἀ, ἐφ δλοις ετεσι τρισι καὶ τεσσοράκόντα τῇ λειτουργίᾳ διαρκέσος) 2). Если эти точные данные Евсевий извлек из сочинений Оригена, что весьма вероятно, в таком случае

1) Р . Koetschau , Des Gregorios Thaumaturgos Dankrede an Origenes S. XI—XII.

2) Ц. И. VI, 26. В некоторых рукописях и даже в лучшем cod. Mazarinaens вместо δέκατον читается δωδέκατον , и таким образом переселение Оригена в Кесарию полагается в 12-м году Александра Севера, или в 231/2 г. Однако не только рукописные данные, но и исторические соображения (прежде всего время смерти Димитрия Александрийского) заставляют признать правильным δέκατον , которое принято и в новевшем издании Церковной истории Евсевия Ed . Schwartz'a .

 

 

166

и год должен определяться здесь с александрийской точки зрения, а в Александрии 10-й год Александра Севера закончился 29 августа 231 года. 10 октября 231 года умер Димитрий Александрийский, действительно не надолго (οὐκ εἰς μακρόν) пережив 10-й год Александра Севера. «Очень неправдоподобно, что переселение Оригена состоялось в самые первые дни 10-го года. Если бы Евсевий действительно вычитал у Оригена хронологическую дату, столь поразительно точную, вероятно, это было бы сказано explicite, напр. ἀρχομένου δ’ἔτους δεκάτου—εὑθέως τὴν μετανάστασιν. А если бы смертьДимитрия последовала в том же самом году, в котором и переселение Оригена, то Евсевий, вероятно, выразился бы так же, как и в IV, 1; V, 21, 1, т. е. вместо οὐκ εἰς μακρὸν δὲ просто поставил бы ν ᾦ или ἐν τούτῳ. Сам Ориген в in Joh.t. 6, 1 говорит, что и после того, как он «спасся из Египта», «враг» оскорбил его в «новом послании» и «поднял против него все ветры злобы египетской». На все это потребовалось более 40 дней 1) (разумеется, от 29 августа до 10 октября 231 года).

Таким образом, на основании текста сообщения Евсевия можно сказать, что переселение Оригена в Кесарию Палестинскую было около половины 231 года. Совершилось ли это переселение сразу и окончательно, или же Ориген некоторое время еще оставался вблизи Александрии, а по смерти Димитрия, в епископство своего бывшего ученика и сотрудника Иракла, пытался возвратиться в Александрию, мы не знаем 2) и потому считаем необходимым оставаться при определенной дате, указанной Евсевием.

1) Проф. В. В. Болотов, Из истории сиро-персидской церкви. Спб. 1901, стр. 121 и прим. 65.

2) Имеем в виду смутное известие, сохранившееся у патр. Фотия и основанное, может быть, на смешении имен, что Иракл отлучил Оригена от церкви и изгнал из Александрии, а затем низложил епископа тмуйского Аммония, который позволил зашедшему к нему Оригену, по пути в Сирию, сказать учительное слово в своей церкви (у А . И. Покровского, Соборы древней церкви эпохи первых трех веков. Сергиев Посад 1915, стр. 325—326; Ad. Harnack, Chronologie , I I . S . 33, Anm. 2 и S . 25).

 

 

167

Из слов благодарственной речи св. Григория: «а этого священного мужа другие дела как бы навстречу мне влекли и привели в эту страну из Египта, из города Александрии, где он жил раньше» (§ 63), заключают, что св. Григорий прибыл в Кесарию почти одновременно с Оригеном и что начало обучения у Оригена нужно считать с 231 г. 1); почему обучение св. Григория в Кесарию обнимает годы с 231 по 238 (с перерывом во время гонения Максимина), или с 233 по 238 (П. Кёчау). Но слова св. Григория в принятом понимании их не исключают предположения, что Ориген уже известное время жил в Кесарии, когда прибыл туда Григорий: его переселение было «событием» и не могло затушеваться даже по истечении нескольких лет 2). Кроме того, необходимо иметь в виду, что св. Григорий прибыл в Кесарию собственно к своим родственникам; затем должно положить некоторое время на предварительное ознакомление его с Кесарией, попытки завести сношения с тамошними философами, знакомство с Оригеном, стремление освободиться от начинающегося влияния его, о чем, говорит сам св. Григорий.

Но, по нашему мнению, приведенные слова св. Григория вовсе не заключают в себе хронологического соотношения между переселением Оригена в Кесарию и прибытием туда св. Григория. В этой части своей речи св. Григорий с глубокой верой в Промысл изображает, как он совершенно неожиданно для себя самого приведен был в Кесарию, куда другие обстоятельства, тоже, очевидно, по действию божественного Промысла, как бы навстречу ему влекли и привели Оригена. Ясно, что в такой связи «как бы навстречу» теряет всякий хронологический отпечаток и могло быть употреблено св. Григорием независимо от числа протекших лет. Св. Григорий несомненно знал, какие дела заставили Оригена уйти из Александрии (§ 63),

1) P . Koetschau, Gregorios Thaumaturgos Dankrede an Origenes, S. IX; однако вместо 231 года он без всяких оснований ставит 233 год.

2) Ad. Harnack, Chronologie, II, S. 94.

 

 

168

знал также и то, что Ориген учил в Александрии около 30-ти лет, и в виду этого долгого пребывания Оригена в Александрии, в живой речи, сжато представляющей всю прошедшую жизнь оратора с точки зрения проявившегося в ней высшего руководительства, период в несколько лет уже не имел значения.

Если принять во внимание все высказанные соображения, то можно полагать, что св. Григорий прибыл в Кесарию, или, по крайней мере, уроки его у Оригена начались уже тогда, когда затихло гонение Максимина, и Ориген спокойно занимался своим делом. Это могло быть в 236—237 гг. Отодвигать начало занятий св. Григория дальше не представляется возможным в виду того, что на царствование Гордиана (238—244 гг.) падает продолжительное путешествие Оригена в Афины и Никомидию, в течение которого он окончил толкование на Иезекииля и написал пять книг толкования на Песнь Песней. Поэтому окончание пятилетнего пребывания св. Григория у Оригена нельзя относить дальше 242 г.,—может быть, предположенное путешествие Оригена было отчасти поводом для окончания занятий Григория, хотя сам он, должно сказать, ничего не говорит об этом. Таким образом, благодарственная речь была произнесена св. Григорием между 240 и 242 г., а письмо Оригена с св. Григорию написано,—может быть, из Никомидии,—после этого, неизвестно скоро ли после разлуки, но во всяком случае до посвящения св. Григория в сан епископа 1).

1) P . Koetschau для доказательства того, что письмо Оригена написано не позднее 238 г. и что, следовательно, пребывание Григория в Кесарии началось не позднее 233 г. ссылается на параллель между благодарственной речью и комментарием Оригена на Евангелие Иоанна ( tom . 32, с. 6). Св. Григорий смелый образ: πεμβαίνειν τολμήσαντες ἀνίπτοις τοῖς ποσὶ (τοῦτο δὴ τὸ τοῦ λόγου) ἀκοαῖς κτλ, очевидно, заимствовал от Оригена, который в указанном месте выражается так: καὶ καθ.αροῖς τοῖς ποσῖν ἐπιβαίνειν ταῖς τῶν ἀνθρώπων ψυχαῖς, и скоро потом (с. 7) говорит о σωματικοὶ и αἰσθητοὶ πόδες τῶν ἀδελφῶν. P . Koetschau кажется, что из этого можно вывести то заключение, что св. Григорий употребил свое сравнение под живым впечатлением указан-

 

 

169

Св. Григорий в своей благодарственной речи Оригену ясно говорит, что по совету своего учителя в юридических науках он предполагал закончить свои занятия римским правом в юридической школе Вирита или даже в Риме, но своего намерения не привел в исполнение и остался в Кесарии Палестинской, откуда отправился прямо на родину. Однако Иероним категорически утверждает, что Феодор, который потом был назван Григорием, епископ Понтийского города Неокесарии, будучи еще очень молодым, для изучения греческих и латинских наук отправился из Каппадокии в Вирит, а оттуда в Кесарию Палестинскую, взяв с собою брата своего Афинодора» 2). Иеронима пересказывает Свида 3), который пользовался греческим переводом сочинения блаж. Иеронима. Историк Сократ еще более уклоняется от свидетельства св. Григория: он пишет 4), что Григорий Неокесарийский, вы-

ного сравнения Оригена. Но если,—продолжает P. Koetschau , —по Евсевию (Ц. И. VI, 24) и Оригену (in Joh., tom 6, с. 1) тома 1—5 комментария на Евангелие Иоанна написаны еще в Александрии, тома 6— 22 в 233—235/6 (Евсев. Ц. И. VI, 28) в Кесарии, то тома 23—32 при правильном продолжении работы, весьма вероятно, возникли в 236— 238 г., так что пользование недавно перед тем составленным комментарием в благодарственной речи является, естественным, если она составлена не позднее 238 г. (Р. Koetschau , Gregorios Thaumaturges Dankrede an Origenes , S . XII XIV ). Однако, прежде всего представляется спорной литературная зависимость в данном случае: образ мог быть взят из речей Оригена: а затем, том 32 мог быть написан и в 240—242 г.; кроме того, если бы даже он был написан в 236—238 г., то св. Григорий мог воспользоваться употребленным в нем образом и после 238 г. (ср. Ad . Harnack , Chronologie II , S . 95, Anm. 2). Наконец, прибавка τοῦτο δῆ τὸ τοῦ λὸγου (cp. §74: Πάντα κάλων, τοῦτο δῆ τοῦ λόγου, κινῶν) ясно показывает что здесь речь идет о поговорке (Carl Weyman в «Philologus » . Zeitschrift für das classische Altertum, B. 45, H. 1 [N. F. B. 9, H. 1], 1896, S. 463—464); почему из такого совпадения в пользовании поговоркой нельзя делать никаких выводов.

2) De virv. III. с. 65.

3) Migne, PGr., t. 117, col. 1267.

4) Ц. И. IV , 27.

 

 

170

шедши из афинских училищ, изучал законы в Вирите, но узнав, что в Кесарии Ориген истолковывает св. Писание, немедленно отправился в Кесарию; слушая здесь высокое изъяснение Свящ. Писания, Григорий распрощался с римскими законами и уже не отходил от Оригена.

В виду явного противоречия этих сообщений о путешествии и занятиях св. Григория в Вирите и даже в Афинах с определенным изложением течения своей жизни и обучения самим св. Григорием, нет нужды и останавливаться на разборе их,—источник их, несомненно, заключается в неправильном понимании речи Григория (у блаж. Иеронима) и явных прикрасах, не считающихся с историческими фактами (у Сократа). Однако И. Дрэзеке находит возможным использовать эти сообщения для своего предположения о действительной связи св. Григория с Виритом 1). Он находит вероятным и вполне понятным, что Григорий во время своего пятилетнего пребывания в Кесарии неоднократно находил досуг и по морскому пути скорые и удобные способы посетить город, на который ему указывал за несколько лет перед тем его учитель, советовавший отправиться в Вирит для дальнейшего усовершенствования в юридических познаниях; конечно, он оставался в Вирите не долго, но он имел достаточно возможности, как это естественно для столь преданного науке юноши, познакомиться с тамошними учителями. Для этого предположения И. Дрэзеке находит основание и в самой благодарственной речи св. Григория: здесь он говорит о современных философах, о которых он или лично узнал, или слышал от других (§ 127),—эти философы, о которых он сам узнал, должны быть философы, которых он слышал в другом месте. По соображению всех обстоятельств, это может быть только Вирит. Но такое предположение И. Дрэзеке и остается только предположением, ни на чем не основан-

1) Zeitschrift für wissenschaftliche Theologie, 44 (1901), S. 95 ff.

 

 

171

ным, так как философов св. Григорий мог знать и в Неокесарии, и в Кесарии Палестинской, а о поездках его в Вирит, кроме явно неверных сообщений Иеронима и Сократа, нет достоверных известий,—главное же: сам св. Григорий не упоминает об этом, хотя по. роду речи, после указания на неисполнение первоначального намерения о путешествии в этот город, он имел все основания сказать о знакомстве с ним и с тамошними учеными. Кроме того, Иероним и Сократ ставят Вирит до Кесарии Палестинской.

Св. Григорий возвратился в родную Неокесарию совершенно иным человеком, чем каким он выезжал из нее несколько лет назад. Тогда, воспитанный в языческой обстановке и получивший образование в современном ему духе, он не помышлял даже, о возможности радикальной перемены в его духовной жизни; теперь он чрез философию приведен был к познанию христианской истины. Может быть, в Кесарии Палестинской он принял и самое крещение,—о месте и времени совершения этого священного и важного в жизни св. Григория акта в древних известиях мы не находим никаких указаний. В отеческий дом св. Григорий явился возрожденным. Но, как показывает конец его благодарственной речи, он в это время еще имел намерение окунуться в водоворот общественной жизни и уже мысленно представлял себе всю противоположность ее суеты тихой и безмятежной жизни в Кесарии Палестинской. Ориген слушал эти предположения, слушал и собственное изложение св. Григорием своего мировоззрения, которому он дал широкое место в своей речи, и в душу его, невероятно, закрадывалась тревога относительно будущности его даровитого ученика. Правда, он уходил от своего учителя с твердым намерением сохранить посеянные им семена христианского учения и принести плоды (§ 202); но уже здесь сам св. Григорий опасался, что они будут несовершенные, а какие посильны при его гражданских занятиях. Кроме того, Ориген, очевидно, принимал во

 

 

172

внимание и пылкость натуры своего ученика, а также и еще недостаточно глубокое проникновение его в сущность христианского учения: в нем остался господствующим тот философский интерес, который послужил основой для воздействия на него Оригена, но, с другой стороны, даже во время разлуки выражался еще в односторонней оценке христианства—только с философской точки зрения, преимущественно как καλὴ φιλοσοφία,—богословское учение, преподанное ему Оригеном, еще не сделалось его самостоятельным убеждением. Все это, вместе взятое, заставляло Оригена опасаться, чтобы его ученик, на которого он возлагал большие надежды, не увлекся окончательно общественной деятельностью, или, что еще хуже, чтобы не стал на путь «эллинской изобретательности» и не пошел по пути еретических измышлений. Волнуемый такими опасениями, а может быть и имея какие-нибудь известия об энергичной общественной деятельности св. Григория, он вероятно, в сравнительно непродолжительном времени, после разлуки, посылает ученику письмо, в котором убеждает принести все свое дарование и знания на служение христианству и заняться внимательным изучением Свящ. Писания, молитвенно испросив у Бога постижения сокрытых от многих его мыслей.

Со времени возвращения св. Григория в Неокесарию мы лишаемся для изображения его дальнейшей жизни такого ценного руководства, каким доселе для нас была благодарственная речь св. Григория. Сведения о последующей его жизни и деятельности заключаются в похвальном слове св. Григория Нисского, которое, хотя и имеет историческую ценность, но, как сказано было, не отличается историческою отчетливостью и обстоятельностью. На отсутствие такой определенности в известиях мы наталкиваемся в решении первого же естественно представляющегося вопроса, именно о том, какое поприще жизни избрал св. Григорий по возвращении в Неокесарию. Обычно утверждают, что св. Григорий первоначально посвятил себя юридической деятельности; но должно сказать, что это ут-

 

 

173

верждение основывается исключительно на тех намерениях, какие высказал св. Григорий в благодарственной речи, и не имеет для себя оснований в источниках.

Григорий Нисский пишет, что в своем отечестве, св. Григорий, когда весь народ обратил на него свое внимание. и все ожидали, что он обнаружит свою ученость всенародно в общих собраниях, дабы в похвалах и известности получить какой-нибудь плод долговременных трудов своих, зная, с чего должны начинать проповедовать истинную философию тщательно усвоившие ее, чтобы не уязвить души своей страстью любочестия, выказывает свою мудрость молчанием, показывая находящееся в нем сокровище делом, а не словами: удалившись от шума площадей и от всей вообще городской жизни, в уединении пребывал сам с собою и через себя с Богом, мало заботясь о всем мире и делах его, не любопытствуя о делах государственных, не расспрашивая о начальниках, не слушая рассказов, как идут общественные дела, но заботясь о том, как довести до совершенства душу путем добродетели 1). Сирийское житие (§ 2) 2) также изображает его отшельником, который находил радость свою в пустыне гор: душа его всецело предавалась этой блаженной радости и стремилась к совершенному образу жизни, и слава о нем распространялась во многих городах. Мы не имеем оснований не доверять этим сообщениям, так как наклонность Григория к отчуждению от мира ясно обнаружилась уже в благодарственной речи его Оригену. Горы Понта представляли удобное место для уединения. В окрестностях Неокесарии впоследствии подвизались и св. Василий Вел. с Григорием Богословом, находя это место по пустынному безмолвию удобным для любомудрия. Но эти известия говорят собственно о позднейшей стадии духовного развития св. Григория, не определяя, каким образом он пришел к отречению от своих

1) Migne . PGr. t . 46. col . 908; русск. пер. ч. 8, стр. 141-142.

2) Русск. перев. стр. 1.

 

 

174

намерений посвятить себя общественной деятельности, хотя и заключавших в себе уже необходимые данные для изображенного у Григория Нисского и в сирийском житии направления его жизни. Поэтому психологически последовательно, хотя,—повторяем,—для это нет положительных известий, допускать, что св. Григорий по возвращении на родину занялся и домашними делами и выступил на юридическом поприще, но не мог отдаться практической деятельности безраздельно: слишком сильно овладело им то настроение, которое господствовало в школе Оригена и которое он так ярко изобразил в своей речи,—оно влекло его к иным идеалам, к иному служению. Письмо Оригена должно было произвести на него сильное впечатление: оно оживило в нем образ «истинного отца,» все его наставления, всю обстановку жизни в Кесарии Палестинской,—и суета жизни общественной должна была выступить пред ним во всей своей неприглядности. Так, можно думать, сложилось у св. Григория решение «удалиться от шума площадей и от всей городской жизни и в уединении пребывать с собою и чрез себя с Богом».

Сколько времени посвящено было той и другой жизни, мы не знаем. Во всяком случае едва ли возможно допустить здесь особенно быструю смену.

После Максимина Фракиянина наступило правление сначала Гордиана (238-244 гг.), а затем Филиппа Аравитянина (244—249 гг.), когда христианство мирно существовало и распространялось. В такое время и обращение в христианство св. Григория могло сделаться общеизвестным фактом, но вместе с тем оно должно было обратить на себя внимание и в силу того, что св. Григорий принадлежал к высшему кругу Неокесарийского общества и получил хорошее образование. Последовавшее затем его удаление от общественной деятельности, можно думать, казалось непонятным для людей мира; но для ревнителей христианства оно представляло фактическое и решительное подтверждение того, что в жизни Григория действительно произошел благодетельный переворот. Это обстоятельство не ускользнуло от

 

 

175

взора амасийского епископа Федима. О нем, к сожалению, не сохранилось никаких известий; но можно думать, он предан был делу распространения христианства и, вероятно, занят был мыслью об организации церковной жизни в таком важном пункте, как Неокесария. «До того времени, говорит Григорий Нисский, этот город был одержим идольским заблуждением, так что из бесчисленного множества жителей, населяющих самый город и его окрестности, находилось не более семнадцати человек принявших веру». 1) В конце своего похвального слова Григорий Нисский говорит, что, предузнав свою кончину, св. Григорий тщательно расследовал по всей окрестности, желая знать, не остался ли еще кто-либо чуждым вере, и узнал, что оставшихся в старом заблуждении не более семнадцати человек 2). Это же утверждение, что к началу деятельности св. Григория в Неокесарии было только семнадцать христиан, а к концу ее осталось только семнадцать язычников, автор сирийского жития (§ 15) влагает в уста самого св. Григория. О семнадцати христианах в Неокесарии до епископства там св. Григория говорит и св. Василий Великий. Очевидно число «семнадцать» в местном предании было очень устойчиво, имея для себя историческую основу, по крайней мере, в первой своей части, как это находим у св. Василия Великого. 3)

Но Федим Амасийский признавал возможным и в миссионерских целях необходимым дать неокесарийской общине полную церковную организацию и при столь незначительном количестве христиан. Результаты вполне оправдали основательность его предположений.

Федим решил поставить во главе неокесарийской церкви св. Григория. Совершенно естественно предполагать, что Федим хорошо знал его. Можно с уверенностью

1) Migne PGr., t . 46. col . 909; русск. пер., ч. 8, стр. 143-144.

2) Migne, PGr., t . 46, col . 953; русск. пер., 4. 8, стр. 193.

3) О Святом Духе к Амфилохию, гл. 29, § 74: Migne , PGr. , t . 32 col . 205; русск. перев., ч. 3, стр. 281.

 

 

176

сказать, что св. Григорий, возвратившись из Кесарии Палестинской христианином, сразу же вошел в общение с христианами Неокесарии и соседних местностей, в том числе и с амасийским епископом. Последний и сам мог обратить особенное внимание на знатного и образованного неокесарийца. Вероятно, Федим оказал влияние на Григория и в вопросе об изменении им направления своей жизни. Когда же Григорий отказался от общественной жизни и удалился в уединение, тогда связь между ним и Федимом могла усилиться еще больше. Таким образом, Федим, несомненно, имел достаточные основания для своего решения. Но св. Григорий хотел решительно уклониться от столь ответственного служения. Уроженец Неокесарии, он хорошо знал те трудности, какие предстояли ему при осуществлении возлагаемой на него Федимом задачи; кроме того, епископское служение естественно отвлекало его от уединения и возвращало в водоворот общественной деятельности. Но и Федим знал, кого хотел ставить, знал, какую пользу принесет поставление его в епископа именно в Неокесарии. Для полуварварской страны было необычным, чтобы сын одной из знатнейших фамилий, получивший блестящее образование, отдал себя на служение Церкви. В миссионерских целях, в связи с личными достоинствами св. Григория, и это обстоятельство имело важное значение. Все это делает понятной настойчивость Федима поставить на свещнице неокесарийской церкви молодого летами, но зрелого духовно св. Григория. Григорий Нисский так описывает усилия Федима добиться поставления Григория в епископа Неокесарии. «Когда Федим, который в то время был предстоятелем амасийской церкви и имел свыше от Святого Духа силу прозрения в будущее, употреблял все старание, завладевши великим Григорием, дать ему начальствование в церкви, чтобы он такую добрую жизнь не проводил праздно и бесполезно, то он, узнав о намерении святителя, задумал скрыться, переходя из одной пустыни в другую. Славный Федим испытывал все средства,

 

 

177

употреблял все искусство и старание, но не мог привести к священству этого мужа, принимавшего все предосторожности, чтобы не быть взятым рукою святителя; и тот и другой препирались в своих усилиях, один—желая поймать, другой—избежать преследующего, ибо один знал, что принесет Богу священный дар, а другой боялся, чтобы присоединенные к жизни заботы священства, как некоторое бремя, не послужили ему препятствием в любомудрии. После сего Федим, объятый некоторым божественным порывом к предположенной цели, нисколько не обращая внимания на расстояние, отделяющее его от Григория (ибо он находился от него на расстоянии трех дней пути),—но воззрев к Богу и сказавши, что Бог в час сей равно видит и его самого и того, вместо руки налагает на Григория слово, посвятив его Богу, хотя он не присутствовал телом, назначает ему оный город, который до того времени был одержим идольским заблуждением» 1). В сущности сходно с этим и повествование сирийского жития 2).

Таким чрезвычайным образом св. Григорий поставлен был на епископскую кафедру. Св. Григорий полагал, что он не может противиться этому назначению, хотя и произведенному столь необычным способом. Григорий Нисский говорит, что после этого над ним совершено было Все узаконенное (πάντων μετὰ ταῦτα τῶν νομίμων ἐπ’αὑτφ τελεσθέντων), т. е., несомненно, все, что требовалось для посвящения в епископа. 3)

В каком году св. Григорий был поставлен во епископа, точно неизвестно,—по этому вопросу можно высказать только некоторые соображения. Ввсевий сообщает 4), что оба брата, Григорий и Афинодор, еще в юных летах

1) Migne , PGr. t . 46, col. 908-909; русск. пер., ч. 8, стр. 142-144.

2) Русск. перев., стр. 2-3. О разностях двух житийных сказаний см. выше, стр. 77—82.

3) Migne, PGr., t . 46, col . 909; русск. пер., ч. 8, стр. 144.

4) Ц. И. VI, 30.

 

 

178

признаны были достойными епископства над Понтийскими церквами. Здесь, как видно, нет хронологической определенности; из связи речи можно только заключать, что. поставление Григория и Афинодора в епископы нельзя отодвигать особенно далеко от пребывания их в Кесарии Палестинской. С другой стороны, во время гонения Декия (249—251 гг.) св. Григорий уже был епископом Неокесарии, и деятельность его к этому времени уже достигла значительных результатов 1), — следовательно, до начала царствования Декия уже протекло несколько лет епископства св. Григория. Если иметь в виду, что св. Григорий возвратился в Неокесарию между 241 и 242 годами, что на все, что произошло здесь между его возвращением на родину и поставлением в епископа, также потребно было несколько лет, то начало епископского служения св. Григория необходимо положить около 245 года. В связи с этим можно приблизительно указать и время его рождения, для чего раньше у нас не было обсужденных данных. ’Ἐτι νέος Евсевия нельзя преувеличивать: св. Григорий поставлен был во епископа не моложе 30 лет, а может быть и старше,—это согласно с практикой древней Церкви; в таком случае время его рождения нужно полагать между 210—215 гг.,—более точное датирование будет произвольным, так как нам неизвестны сроки его образования и промежутки между разными стадиями его.

Принужденный взять на себя бремя епископского служения, св. Григорий чувствовал сильное смущение. Он ясно видел, что философское понимание христианства, усвоенное им, не совсем пригодно для его нового служения, когда он должен был выступить с проповедью не пред образованными только людьми, но преимущественно пред простыми массами; и св. Григорий, по сообщениям Григория Нисского, «испросив у назначившего ему священство малое время для у разумения в точности таинства (веры), более не нашел нужным обращаться, как

1) Migne , PGr. , t . 46, col . 944: русск. пер., ч. 8, стр. 180.

 

 

179

говорит апостол (Гал. 1, 16), к плоти и крови, но свыше просил себе откровения тайн и не прежде осмелился проповедовать слово, как некоторым явлением открыта была ему истина» 1). Однако совершенно естественно, что св. Григорий о своем смущении и недоумениях поведал Федиму 2), который поделился с ним результатами своего миссионерского опыта, беседовал и по вопросам веры и из этих бесед, может быть, особенно убедился в необходимости для «точного уразумения таинства веры» божественной помощи. Самый факт, к сообщению которого сейчас приведенные слова служат подготовкой, изображается у Григория Нисского так.

«Однажды, когда он целую ночь размышлял о предмете веры и волнуем был различными помыслами (ибо были и в то время некоторые люди, которые искажали благочестивое учение и вероподобными умствованиями часто представляли истину сомнительною даже для разумных);— в это время, когда он, озабоченный исканием сей истины проводил ночь без сна, является наяву некоторый муж в человеческом образе, по виду старец, светолепный по устроению одежды, как приятностью лица, так и стройностью вида обнаруживающий признаки великой добродетели. Когда же он, устрашенный видением, боялся встать с постели и спросить, кто он такой и зачем пришел, то он, кротким гласом успокоив душевное смущение, сказал, что он явился ему, по божественному повелению, для разрешения его недоумений, чтобы открыть истину благочестивой веры. При этих словах мужество возвратилось к нему, и он смотрел на него с некоторою радостью и изумлением. Потом, когда тот протянул руку и прямо направленными перстами как бы указывал на стоящее в стороне явление, он, обратив свой взор по направлению его руки,

1) Migne , PGr. , t . 46, col . 909; русск. пер. ч. 8, стр. 144,

2) Нельзя не пожалеть, что о Федиме не сохранилось никаких известий,—может быть в его богословском направлении и влиянии на св. Григория нужно искать разрешения вопроса и о некоторых сторонах богословия св. Григория.

 

 

180

увидел против лица явившегося другое видение в женском образе, превосходнейшем человеческого,—и опять устрашился до того, что склонил лице свое, приведенный в замешательство видением и не в состоянии будучи вынести этого явления очами; необычайность видения состояла особенно в том, что в самую глубокую ночь такой свет окружал явившихся ему, как будто зажжена была некая светлая лампада. Итак, когда он не в состоянии был выносить этого явления глазами, услышал разговор между явившимися ему лицами, которые вели речь друг с другом о предмете его изысканий. Чрез этот разговор он не только научился истинному познанию веры, но и узнал явившихся по именам, потому что каждый называл другого собственным его именем. Так, говорят, он услышал, что явившаяся в женском виде просила Евангелиста Иоанна открыть юному (епископу) тайну благочестия, а тот сказал, что готов и в этом сделать приятное Матери Господа, поелику это Ей угодно. Таким образом, в стройных и кратких словах изрекши (эту тайну), они опять скрылись с глаз. Григорий же это божественное откровение тотчас заключил в письмена, по нему после проповедовал слово Божие в церкви и оставил это богодарованное учение, как некое наследие потомкам; этим учением даже до ныне тайноводствуется народ этого города, пребыв неприкосновенным от всякой еретической злобы». Григорий Нисский приводит и самый текст «тайноводственного учения» 1).

Получив чрез это откровение «некоторое дерзновение и смелость», св. Григорий «выступает на подвиг»: «ибо не иным чем,—говорит Григорий Нисский,—как подвигами и борьбой должно назвать всю его жизнь в священстве, во время которой он верою подвизался против всех сил противника» 2). Действительно, для напряженной деятельности открывалось самое широкое поле: в это

1) Migne . PGr. , t . 46, col . 909 —913; русск. пер., ч. 8. стр. 144—147.

2) Migne , PGr. , t . 46, co l . 913; русск. пер., ч. 8. стр. 148.

 

 

181

время «вся страна,—по свидетельству Григория Нисского, была одержима бесовскою лестью; нигде не устроено было храма истинному Богу; весь город и соседние поселения наполнены были жертвенниками, капищами и кумирами, так как весь народ старался об украшении храмов и капищ идольских и об утверждении между людьми безумного идолослужения, поддерживая его жертвами и обрядами и нечистыми жертвоприношениями» 1). Но, с другой стороны, для начала деятельности св. Григория были и весьма благоприятные обстоятельства: во-первых, царствование Гордиана и Филиппа Аравитянина было временем благосклонного отношения к христианам и ослабления народного фанатизма, а во-вторых, и прежнее общественное положение св. Григория, его известность, как образованного человека, подававшего большие надежды, открывали широкий простор для его миссионерского воздействия, обеспечивая, при данных условиях, радушный прием в обществе, особенно высшем. Отражение этого отношения к св. Григорию можно видеть в повествовании Григория Нисского о торжественной встрече, оказанной ему жителями Неокесарии. Очевидно не имея уже собственности, он остановился здесь в доме некоего Мусония, известного в городе мужа, который «по роду, богатству и всему прочему, чем обладал, считался в числе первых» 2).

Евсевий не сообщает ничего об епископской деятельности св. Григория. Можно думать, что св. Григорий сосредоточил свое внимание и силы ближайшим образом на умножении и организации своей церкви и, как истинный и верный пастырь, жил исключительно для блага вверенного ему стада. Чем напряженнее и ограниченнее по месту была его деятельность, тем большего успеха она могла достигнуть. Григорий Нисский говорит, что его деятельность сразу же привлекла к нему массы народа: «слушавших слово его сперва было малое число; но прежде чем окончился день

1) Там же.

2) Migne, PGr., t. 46, col . 920—921; русск. пер., ч. 8, стр. 154—157.

 

 

182

и зашло солнце, столько присоединилось их к первому собранию, что множество уверовавших достаточно было, чтобы составить народ. Утром опять появляется народ у дверей, вместе с ними и жены, и дети, и преклонные летами и страждущие от демоном или другого какого-либо недуга. И он, стоя в средине, уделял силою Святого Духа каждому из собравшихся то, что соответствовало его нуждам: проповедовал, рассуждал, увещевал, учил, исцелял. И тем особенно он привлекал многих к своей проповеди, что одинаково действовал и на зрение и на слух, и чрез то и другое являл в себе ясные признаки божественной силы, ибо слух поражало слово, а зрение—чудеса, совершаемые над больными. Плачущий получал утешение, юноша вразумление, старик наставляем приличными речами, рабы, чтобы повиновались господам своим, владельцы, чтобы человеколюбиво обращались с подчиненными; бедного учил он, что единственное богатство есть добродетель, что это имущество может приобрести каждый, кто ни захочет; напротив того, обладающего богатством вразумлял и учил, что он только распорядитель своего имения, а не господин. Женам подавал пристойные, детям соответственные возрасту, отцам приличные правила». «Все жители как города, так и окрестностей его поражены были апостольскими чудесами и верили, что все, что он ни говорит и делает, делает и говорит силою божественною. В спорных житейских делах никакого другого судилища не знали выше его, но всякий спор и все неудоборазрешимые и запутанные дела разрешались его советами. Отсюда чрез его благодатное влияние водворились в городе законная справедливость и мир как для всех вообще, так и для каждого в частности; много прибыло добра, как в частности, так и вообще, потому что никакое зло не нарушало взаимного согласия» 1).

В этих словах, конечно, нужно видеть обобщение

1) Migne, PGr., t. 46, col. 921—924; русск. пер., ч. 8, стр. 157—159.

 

 

183

результатов всей вообще деятельности св. Григория в Неокесарии и ее окрестностях. Св. Григорий Нисский ясно сознавал, что такой чрезвычайный успех проповеди св. Григория может показаться даже невероятным, и однако он решительно настаивает на правильности своего сообщения: «что касается до быстрого обращения целого народа, говорит он,—от эллинской суетности к познанию истины, то пусть подивится тому каждый из читателей рассказа об этом, но никто да не усумнится в этом, имея в виду пути Промысла, которыми совершилась такая перемена в обратившихся от лжи к истине» 1).

Григорий Нисский мимоходом отмечает, очевидно, на основании Понтийского предания, весьма характерную черту в миссионерской деятельности скромного, безраздельно преданного интересам своего просветительного служения святителя. Сообщая о том, что св. Григория просили оградить жителей от бедствий, причиняемых р. Ликом, Григорий Нисский пишет: «итак, он пришел на (означенное) место, потому что леность никогда не служила ему препятствием в добре, и он не нуждался ни в колеснице, ни в конях, ни в другом чем-либо для своего проезда, но опираясь на один жезл, совершил весь путь, любомудрствуя с своими спутниками о чаемой горней жизни» 2).

Св. Григорий, получивши всестороннее и глубокое образование, явился просветителем не простого только народа, но и представителей интеллигентных классов неокесарийского общества. На это указывает отчасти Григорий Нисский, в сейчас приведенных словах отмечающий его любовь к рассуждениям о возвышенных предметах. Но особенно ясно свидетельствуют об этом его творения, в которых он дает ответы на вопросы в христианской вере, представлявшиеся язычникам неудобоприемлемыми,—они показывают в то же время, с какими

1) Migne , PGr. , t . 46, col . 956; русск. перев., ч. 8, стр. 193—194.

2) Migne , PGr. , t . 46, col. 929; русск. перев., ч. 8, стр. 166.

 

 

184

именно недоумениями ему приходилось иметь дело. Так, в утраченном разговоре с Элианом, по свидетельству св. Василия Великого 1), он убеждал язычников по вопросу о Св. Троице и в нем, не считая нужным соблюдать точности в речениях, уступал иногда обычаям наставляемого, чтобы не противоречил он в главном. В трактате к Феопомпу он рассматривает вопрос о том, в каком смысле можно говорить о страданиях Бога, и в решении его должен был опровергать воззрения эпикурейцев о безучастном отношении к миру Божества, пребывающего в ненарушимом покое. Может быть, в связи с распространением эпикурейских воззрений и идеалов в окружающем св. Григория обществе, не только языческом, но и христианском, стоит и его «Переложение Екклесиаста». В трактате к Татиаму о душе он дает руководство к защите правильного учения поэтому весьма важному в системе христианского учения пункту не на основании Св. Писания, а посредством рациональных доводов, и в письме к Евагрию решает существеннейший вопрос христианского исповедания—об отношении единства божественного существа к троичности Лиц.

При таком разнообразии способов миссионерской деятельности, обнимающей все слои общества, бесспорно утрачивает свою кажущуюся необычность успех этой деятельности, повествование о которой, по предположению Григория Нисского, могло вызывать в его слушателях граничащее с недоверием недоумение.

Верующие в Неокесарии, как и в других местах, собирались для богослужения и поучения в частных домах. Но когда число их значительно умножилось, св. Григорий, пользуясь благоприятными обстоятельствами в царствование Филиппа Аравитянина, решил приступить к сооружению специального здания для храма. По свидетельству Григория Нисского, верующие содействовали этому предприятию трудами и деньгами. Он собственно положил начало по-

1) Migne, PGr., t . 32, col. 776; русск. перев., ч.7, стр. 84.

 

 

185

стройке этого храма, а достойно украсил его один из его преемников. Храм этот существовал еще во время Григория Нисского. Он был построен на самом видном месте города, как бы некоторое основание святительства св. Григория. И в сооружении этого храма проявилась некоторая божественная сила, как засвидетельствовало последующее время. Григорий Нисский сообщает что «во время случившегося однажды в наши времена в городе (Неокесарии) сильнейшего землетрясения, когда все здания как частные, так и общественные разрушились и обратились в развалины, один сей храм остался целым и невредимым» 1).

Св. Григорий, распространяя учение веры в Неокесарии и ее ближайших окрестностях, не мог не обратить внимания на центр язычества в его самой увлекательной для народа форме—на соседний с Неокесарией город Понтийские Команы, знаменитые своим храмом богини Ma, с организованными богато обставленным развращающим культом. Для дальнейших успехов христианства необходимо было нанести удар язычеству в этом чувствительном

1) Migne , PGr. , t . 46, col . 924; русск. пер., ч. 8, стр. 158—159. Византийский хронограф Феофан († ок. 817 г.) рассказывает († 344 г.), что при землетрясении, которое совершенно разрушило Неокесарию, только построенная Григорием церковь стояла твердо и неподвижно (Theophanis Chronographia, recensuit С. de Boor, V. I, Lipsiae 1883, p. 144). Феодор Чтец (ок. 525 г.) и Кедрин ( 1057 г.) сообщают, что это сохранение церкви Григория при общем разрушении города землетрясением повторилось и в царствование императора Анастасия в 499 или 503 г., и к этому они замечают, что незадолго пред этим вторым землетрясением солдат видел двух мужей, идущих в город, и третьего за ними, который просил их, чтобы они оставили неразрушенным храм, где покоится тело Григория и который еще носит его имя. Этот рассказ в несколько измененном виде нашел доступ в сирийскую литературу. В Chronicon Syriacum Бар-Эбрея ( edd . Bruns et Kirsch , p . 82) сказано: exerit etiam Anastasius statuam super columnam, quia statua Theodosii terrae motu dejecta erat, quo pariter Neocaesarea eversa erat, excepta aede S . Gregorii Thaumaturgi (V. Ryssel , Gregorius Thaumaturgus, S. 20).

 

 

186

для него пункте. Поэтому св. Григорий, видимо, приложил все усилия для организации здесь церковной жизни. Св. Григорий Нисский 1) и сирийское житие 2) подробно рассказывают о поставлении им во епископа этого города угольщика Александра, который оказался достойным той высокой задачи, для осуществления которой он был призван 3). Время учреждения епископской кафедры в Понтийских Команах неизвестно, но можно думать, что это было в период мира и свободы для христиан, которым они пользовались в царствование Филиппа Аравитянина.

Чрез несколько лет епископства св. Григория неожиданно разразилось гонение Декия, которое простерлось и на Понт. К этому времени миссионерская деятельность св. Григория достигла больших успехов: казалось, что идолопоклонство совершенно уничтожено в Неокесарии и ее окрестностях. «Божественная проповедь распространилась повсюду, и все жители как города, так и окрестностей его были обращены к благочестивому учению веры, жертвенники, капища и кумиры в них были разрушены; жизнь человеческая уже очистилась от идольских скверн, и угасло нечистое курение жертв, жертвенная кровь и нечистоты от заклания животных были смыты; все на всяком месте заботливо воздвигали молитвенные храмы во имя Христа. Ложные отеческие обряды презрены, а христианское таинственное учение умножалось, и церковь повсюду во вселенной распространялась, возрастая и увеличиваясь постоянно присоединяющимися к этому учению» 4).

1) Migne, PGr., t. 46, col . 933—940; русск. пер., ч. 8, стр. 169—176.

2) Русск. перев., стр. 9—13.

3) Он увенчал свой миссионерский подвиг мученичеством. Что Александр был первым епископом Понтийских Коман, это видно из сообщения св. Григория Нисского, который пишет: «посылается к нему посольство из одного соседнего города, чтобы он пришел к ним и находящуюся у них церковь утвердил священством; имя этому городу Команы» (Migne, PGr., t. 46, col. 933; русск. перев., ч. 8, стр. 169—170). И дальше по всему ходу речи видно, что раньше здесь не было епископа.

4) Migne, PGr.t. 46, col. 944; русск. пер., ч. 8, стр. 180.

 

 

187

По сообщению св. Григория Нисского, правителем в Понте, был такой человек, который не нуждался в особом повелении о преследовании христиан: он был от природы кровожаден и жесток и ненавидел уверовавших Слову. По получении указа, он объявил всенародно строгое приказание, что должны или отречься от веры или подвергнуться всякого рода мучениям и смерти. Григорий Нисский яркими чертами рисует картину постигшего христиан гонения. Св. Григорий, зная слабость человеческой природы, понимал, что многие из его юной паствы не в состоянии будут вынести жестоких мучений, и в предупреждение отпадений советует всем на некоторое время удалиться от этой страшной напасти, «считая для них за лучшее бегством спасти свою душу, чем стоя в ряду сражения оказаться беглецами веры». Но не все разделяли этот взгляд,—были и такие, которые считали опасным для души спасать веру бегством. Тогда св. Григорий разрешает эти сомнения собственным примером, удалившись вместе с верующими, как поступили в то же гонение Дионисий Александрийский и Киприан Карфагенский.

Между тем, как говорит Григорий Нисский в совершенном согласии с тем, что известно о характере гонения Декия, в первую очередь направленного против предстоятелей церквей, у начальников особенною целью было и то, чтобы чрез св. Григория, как плененного вождя, разрушить весь строй веры, и по этой причине враги старались захватить его в свои руки. Из повествования Григория Нисского можно заключать, что св. Григорий удалился в ближайшие горы; но власти не теряли надежды найти его и здесь и с этою целью отправляли на поиски надежных людей, которые однако не имели успеха. Св. Григорий Нисский сообщает и об этих преследованиях, и о том, как он чудесно избавился от них 1).

1) Migne , PGr. t . 46, col . 944 sq. ; русск. пер., ч. 8, стр. 184 сл. См. выше, стр. 102-107.

 

 

188

Но с св. Григорием ушли не все христиане неокесарийской церкви: некоторые из них пострадали не только до удаления св. Григория, но и после .этого, и между ними мученик Троадий, имя которого сохранил Григорий Нисский, был замучен посредством огня, как сообщает сирийское житие 1).

Как ревностный пастырь, св. Григорий по прекращении гонения, продолжительности которого в Понте невозможно определить, поспешил лично убедиться в состоянии своей церкви после постигшего ее испытания и обошел всю окрестную страну. Можно представить себе настроение верующих, когда прошло вызванное гонением святое одушевление: несомненно тяжело чувствовалась потеря многих членов, и необходимо было найти выход естественному чувству и ободрить на будущее время в случае всегда возможного повторения гонений. Св. Григорий «повсюду учредил некоторое прибавление в богослужении, узаконив (совершать) торжественные праздники в честь пострадавших за веру. Остатки мучеников были распределены по различным местам, и народ, собираясь ежегодно в определенные времена, веселился, празднуя в честь мучеников» 2).

Но св. Григорий не мог не заметить, что недавно обращенные из язычества продолжали совершать и языческие празднества, которые льстили их чувственности, особенно, конечно, в честь богини Ma. Поэтому он решается на такую меру, которая показывает в нем предусмотрительного пастыря, понимающего душу своей паствы. Григорий Нисский пишет: «и то служит доказательством его великой мудрости, что он, вдруг переводя к новой жизни современное себе поколение и как бы некий возница, приставленный к (человеческому) естеству, твердо держа их уздою веры и богопознания, послушным попускал несколько и поиграть веселием под игом веры.

1) Русск. перев., стр. 6.

2) Migne, PGr.t. 46, col. 953; русск. перев., ч. 8, стр. 191.

 

 

189

Заметив, что неразумное и невежественное большинство парода держится заблуждения идолопоклонства вследствие (соединенных с ним) плотских увеселений, чтобы достигнуть по отношению к ним успеха преимущественно в главном, т. е. чтобы они вместо суетных предметов своего благоговения обратили взоры к Богу, он позволил им веселиться в дни памяти святых мучеников, предаваться радости и ликованию, дабы с течением времени сами собою они перешли к жизни более святой и строгой под руководством веры, и это совершилось со многими уже: у них всякое удовольствие, утратив (характер) телесного увеселения, приняло вид духовной радости» 1).

Не успела Понтийская церковь оправиться от потрясения, какое причинено было ей гонением, как новое еще более тяжелое бедствие постигло ее, именно Ворады и Готы (Βοράδοι καὶ Γότθοι) после завоевания Трапезунда вторглись в Понт и Вифинию и опустошили их самым страшным образом. Указания на это нашествие и соединенное с ним бедствие находятся в каноническом послании св. Григория. Не смотря на свою краткость, послание, написанное непосредственно после нашествия и под живым впечатлением от него, дает возможность наглядно и ясно представить события тогдашней страшной действительности. Жители в ужасе бежали от врагов, бросая жилища и все имущество; многие были умерщвлены, а еще больше взято в плен, где пленников принуждали вкушать пищу вместе с варварами. Женщины подверглись насилию, а некоторые, по-видимому, и добровольно предавались разврату. Имущество было разграблено, но вследствие ли поспешности, или же вследствие обилия и тяжести добычи, много было оставлено в опустевших домах, разбросано на пути. По-видимому, случалось и так, что варвар уже с добычею врывался в дом, находил здесь лучшее, поэтому оставлял прежде захваченное и брал новое. Скот, не взятый

1) Migne, PGr., t. 46, col . 944 —952; русск. пер., ч. 8, стр. 189— 192.

 

 

190

грабителями и оставшийся без присмотра, бродил по полям. К сожалению, бедствие не ограничивалось этими внешними лишениями: обнаружились весьма печальные явления во внутренней жизни самого христианского населения. И самым гибельным последствием нашествия было то, что оно развязало низшие инстинкты, раскрыв весьма неприглядные стороны, очевидно, не глубоко проникнутого духом новой веры народа. Так, некоторые, прежде захваченные в плен, быстро одичали, забыли, что они—понтийцы и христиане, и вместе с врагами участвовали в нападениях на своих единоплеменников, убивали их и грабили; они явились даже руководителями набега: в горной стране Ворады и Готы не могли скоро ориентироваться и потому многого, может быть, не заметили бы, вообще же не могли бы быстро двигаться вперед в неизвестной местности: но эти изменники и предатели показывали им дорогу и в незамеченные ими поселения. После удаления врагов многие хотели воспользоваться народным бедствием и общим смятением в интересах самого гнусного корыстолюбия: искали корысти от крови и погибели убежавших или убитых пленников. Одни просто удерживали у себя найденную чужую собственность; другие, по выражению св. Григория, сделались для своих единоплеменников Ворадами и Готами и наглым образом захватили чужое имущество на том основании, что во время нашествия они потеряли свое. Некоторые дошли до такой «лютости и бесчеловечия», что насильно удерживали в неволе спасшихся из плена своих единоплеменников и сограждан или в качестве рабов, или, может быть, с целью при случае продать их.

В «Каноническом послании» варвары, вторгшиеся в Понт, называются Ворадами и Готами; так как на первом месте поставлены Ворады, то инициатива набега и руководство, по-видимому, принадлежали им. Такое соединение племен дает основание отожествлять это нашествие с тем, о котором сообщает историк Зосима (конца IV или начала V века), выписывающий в данном случае

 

 

191

современника готских набегов на римскую империю, историка Дексиппа. Зосима сообщает (1, 31—34) 1), что Вораны, Готы, Карпы и Уругунды, племена, живущие по Истру, не оставили не опустошенною ни одной части Италии и Иллирика и всем овладевали без всякого противодействия. Вораны пытались даже проникнуть на малоазийское побережье Черного моря и действительно скоро осуществили свое намерение при помощи жителей Воспорского царства 2), которые из страха пред ними дали им свои суда и указывали путь при переезде чрез море. Пока у них были цари, получавшие власть по правильному порядку наследования от отца к сыну, они, вследствие дружбы с Римлянами, выгоды торговых сношений и ежегодно посылаемых им императорами даров, постоянно удерживали Скифов,—что на языке Зосимы равносильно—Готов. Когда же царский род прекратился,—очевидно, Зосима хочет сказать, что вследствие возмущения прежняя династия была низвергнута—и во главе управления стали люди недостойные, то они, как сказано, из боязни предоставили врагам Рима проходить чрез Воспор в Азию и даже перевезли их на собственных судах, которые взяли обратно и возвратились домой 3). Вораны и Готы таким образом

1) Zosimi comitis et exadvocati fisci Historia nova. Ed. Lud. Mendelssohn,Lipsiae 1887, p. 22—24.

2) Воспор Киммерийский — на Крымском полуострове и по берегам Мэотиды (Азовского моря). Об этом царстве см. у академика В. В. Латышева, «Ποντικά. Изборник научных и критических статей по истории, археологии, географии и этнографике Скифии, Кавказа и греческих колоний на побережьях Черного моря». Изд. Императ. Археологич. Коммиссии. Спб. 1909, стр. 50—J28: «Краткий очерк истории Воспорского царства». Здесь на стр. 69 — 70, примеч. 2, указана важнейшая литература по истории Воспорского царства.

3) Так как монеты Воспорских царей непрерывно существуют за все третье столетие и далее, то слова Зосимы об истреблении царского рода должно признать неточными, а только допустить внутренние смуты и борьбу разных претендентов, как это подтверждается существованием монет с именами двух разноименных царей за одни и те же годы в пятом и шестом десятилетиях

 

 

192

появились на восточном побережья Черного моря, грабя и опустошая все на своем пути. Они достигли Питиунта (теперь Пицунда). Здесь они натолкнулись на сильное противодействие. Самый город был защищен крепкою стеною, а во главе гарнизона стоял неустрашимый и опытный воин Сукцессиан, человек старого римского склада. Все нападения врагов были отбиты с большим для них уроном. Варвары, опасаясь, чтобы не пришли на помощь гарнизоны других крепостей, захватили суда и с большою опасностью возвратились домой.

Благодаря храбрости и предусмотрительности Сукцессиана, спасенные обитатели побережья Евксинского Понта питали надежду, что Скифы, устрашенные поражением при Питиунте, не осмелятся снова сделать нападение. Но император Валериан отозвал доблестного защитника Питиунта Сукцессиана в Антиохию, назначил его praefectus praetorio и поручил восстановить и устроить Антиохию, разоренную Персами. Едва только известие об этом дошло до Готов, они предприняли на воспорских судах новый поход; но на этот раз они задержали суда и не позволили своим провожатым уплыть обратно. После напрасной попытки овладеть храмом Артемиды в Фазисе (близ нынешнего Поти), богатства которого сильно прельщали их, они снова направились на своих судах к Питиунту. На этот раз они очень легко овладели укреплением. Между тем наступило лето—самое благоприятное время для мореплавания. Готы решили продолжить свой набег. Для этого они имели достаточно судов, а из многочисленных пленников они выбрани самых искусных гребцами и поплыли к Трапезунду, на каппадокийском берегу Понта. Город был богатый и с многочисленным населением; со времени Адриана он сделался центром местного управления, имел хорошо устроенную гавань, был окружен двойным

III века: см. у В. Г. Васильевского, Житие Иоанна Готского, в «Трудах В. Г. Васильевского». T . II, вып. 2. Спб. 1912. Издан. Императ. Академии Наук, стр. 352, а также у В. В, Латышева. Ποντικά , стрн. 119.

 

 

193

кольцом стен я сильно укреплен. Он охранялся гарнизоном, значительным по числу, но крайне распущенным и беспечным. Жители окрестностей, напуганные приближением варваров, бежали в крепость, захватив с собою все ценное. Гарнизон, уверенный в несокрушимости стен, не допускал и мысли, чтобы варвары могли взять город, и обнаружил преступную небрежность, не установив даже надлежащего наблюдения за осаждавшими. Пользуясь этим, враги ночью стащили к стенам заготовленные раньше бревна, взошли на беззащитные стены и незаметно небольшими отрядами проникли в город. Гарнизон был объят ужасом; часть его бежала в противоположные ворота, прочие были избиты. Тяжелая участь постигла и многочисленное население города. Множество пленных и всякого рода сокровища достались в добычу варварам. Храмы и другие богатые здания были разрушены, и их развалины долго напоминали о страшном нашествии. Не встречая противодействия, варвары прошли почти весь Понт, грабя, умерщвляя и опустошая. Можно думать, что главный поток этого разрушительного нашествия направлялся по красивым, плодородным и густо населенным долинам реки Лика. До Неокесарии, как можно заключить из послания св. Григория, враги не дошли. Затем, они так же быстро, как и появились, возвратились на своих кораблях домой, увозя громадное число пленников и богатую добычу.

Таковы подробности нашествия варваров на Понт. С ним обычно и отожествляют то нашествие Ворадов и Готов, которое послужило поводом для «Канонического послания» св. Григория. Должно, впрочем, оговориться, что это нашествие не было единственным; есть данные, что и позднее—в 264 г. Готы были в Каппадокии, захватили города и оттуда направили свой путь в Вифинию 1). Однако подробности нашествия, изображенного св. Григорием, соединение Ворадов и Готов и вообще большая определенность

1) См. у В. Г. Васильевского, Житие Иоанна Готского, стр. 256.

 

 

194

в изложенном повествовании Зосимы о набеге Воранов и Готов склоняют к признанию, что именно оно было тем нашествием, от которого пострадали руководимые св. Григорием понтийские церкви. Когда же было это нашествие?

Дрэзеке, на основании анализа известий Зосимы о нападениях готских племен на римскую империю, настойчиво доказывает, что первый—неудачный поход Воранов и Готов на восточное побережье Черного моря был в 253 г., а следующий, закончившийся взятием Трапезунда и разграблением Понта, летом 254 г. 1). Но другие исследователи, пользующиеся той же историей Зосимы, относят последний набег к 256 2), 257 3) и, наконец, к 258 году 4). Это объясняется тем, что у Зосимы нет точных хронологических дат, и относительно набегов Воранов и Готов, о которых он рассказывает, можно только утверждать, что они происходили в царствование Валериана и его сына и соправителя Галлиена. Других оснований для хронологических вычислений, вне истории Зосимы, пока не найдено. Поэтому, если верно обычное мнение, что послание св. Григория вызвано последствиями того набега Воранов и Готов, о котором сообщается в истории Зосимы, то относительно времени этого нашествия можно только сказать, что оно было в царствование Валериана (253—260 г.), но не раньше 254 г., так как за год

1) Der Brief an Diognetos. Nebst Beitragen zur Geschichte des Lebens und der Schriften des Gregorios von Neocaesarea. Leipzig 1881. S . i 86 ff .

2) В. Г. Васильевский, Житие Иоанна Готского, стрн. 354. Происхождение послания В. Г. Васильевский относит к 264 г. (стрн. 365).

3) Напр .. Joh. Oberdieck, Die Romerfeindlichen Bewegungen im Orient während der letzten Hälfte des 3 Jahrhunderts nach Christus (254— 274), Berlin 1869, и в зависимости от него проф . Ф. Брун в статье: Черноморские готы и следы их долгого пребывания в Южной России (Записки Императорской Академии Наук. Т. 24, кн. I. Спб . 1874. стр . 4).

4) V. Ryssel , Gregorius Thaumaturgus . Sein Leben und seine Schriften. Leipzig 1880, S . 15 — 16.

 

 

195

до нашествия на Понт они совершили неудачный набег на Питиунт 1).

Таким образом, св. Григорию предстояло выполнить трудную пастырскую задачу—осудить и покарать допустивших такие тяжкие нарушения требований не только христианской любви и милосердия, но и самого обычного человеколюбия, с другой же стороны и не оттолкнуть совершенно от церкви еще мало культурных понтийцев. Епископы Понтийских церквей испытывали большое затруднение и, как показывает послание, один из них (а может быть и несколько) обратился к основателю ионтийской церкви и авторитетному руководителю и истолкователю церковных установлений, св. Григорию Неокесарийскому с просьбою дать разъяснения и указания. Св. Григорий ответил посланием, которое отправил с Евфросином, можно думать, неокесарийским пресвитером; последний должен был не только доставить послание, но и установить всюду практику неокесарийской церкви и рассудить, от кого должно принимать обвинения и кого отлучать от молитвы.

Из последующей жизни св. Григория известен факт участия его на первом антиохийском соборе против Павла Самосатского, бывшем в 264 г.

Евсевий сообщает, что на этот собор был приглашен и Дионисий Александрийский, но, извиняясь старостью и телесною слабостью, он отказался от личного присутствования и мнение свое об этом вопросе представил

1) Br. Rappoport ( Die Einf ä lle der Goten rin das r ö mische Reich bisauf Constantin , Leipzig 1899, 50—51) устанавливает хронологию вторжения Готов по времени первого взятия Антиохии Сапором. По свидетельству Иоанна Малалы, оно падает между и октября 255 и 30 сентября 256 года; если принять во внимание упомянутые при этом олимпийские игры, то завоевание Антиохии было летом 256 года. В виду этого события Валериан отправился на восток; после возвращения Антиохии, которое нужно полагать весною 257 года, он призвал Сукцессиана из Питиунта. По этому расчислению первое нападение Гогов на Питиунт падает на 256 год, а второе—на лето 257 года. В таком случае и послание св. Григория должно быть написано в том же 257 году.

 

 

 

196

письменно. «Прочие же пастыри церквей со всех сторон устремились на Павла и поспешно собрались в Антиохии. Из них наиболее знамениты были: епископ Кесарии Каппадокийской Фирмилиан, пастыри понтийских епархий братья Григорий и Афинодор,потом тарсийской епархии Елен и иконийской—Никомас» и т. д. 1). Блаж. Феодорит ставит св. Григория на первом месте: «из собравшихся,— пишет он,—первенствовали—Григорий великий, знаменитый, совершивший ради обитающей в нем благодати Духа всеми воспеваемые чудотворения, и Афинодор, брат его, и Фирмилиан, епископ Кесарии Каппадокийской, муж славный, обладающий тем и другим знанием—и внешним и божественным» и т. д. 2).

Ясно, что на этом соборе св. Григорий занимал видное место, и, можно думать, это обусловливалось и высоким образованием его, и широко известною плодотворною деятельностью, и положением в качестве митрополита церквей своего округа. Но для нас было бы весьма важно выяснить, чем вызвано было его присутствие на этом соборе, направленном против еретика Павла Самосатского? Естественнее всего было бы предположить, что Понтийские пастыри поспешили в Антиохию потому, что ересь успела проникнуть и в Понт; однако мы не можем утверждать этого по совершенному отсутствию каких-либо данных. Не исключена, конечно, возможность, что опасное религиозное движение в Антиохии нашло отзвуки и в Понте. Но св. Григорий мог быть осведомлен о нем тем же способом, как и Дионисий Александрийский, Фирмилиан Кесарие-Каппадокийский и др., и, постигая сущность новой ереси, а также ясно представляя пагубные для подлинно-христианского религиозного сознания последствия ее распространения, поспешил на этот собор, который, впрочем, не вынес определенного осуждения Павлу Самосат-

1) Церк. ист. VII. 28.

2) Haereticarum fabularum compendium, U, 8: Migne, PGr., t. 83, col. 393—396.

 

 

197

скому 1); однако из общения с виднейшими епископами, собравшимися в Антиохии, он, несомненно, еще более точно узнал сущность этой ереси и ее отношение к православному исповеданию. Присутствие св. Григория на антиохийском соборе, не давая материала для суждения о состоянии его церкви, вносит новую черту в характеристику неокесарийского святителя: он чутко прислушивался ко всяким религиозным движениям и живо откликался на них, как ради ограждения чистоты общецерковного учения, так и соблюдения в ней своих пасомых. И св. Василий, очевидно, в этой стороне деятельности св. Григория имел основание, когда писал к неокесарийской церкви: «вас не касалось обуревание еретических ветров, которое доводило изменчивые души до крушения и потопления. И да не коснется оно вас когда-либо, о Владыко всяческих, на самое долгое время даровавший благодать безмятежия служителю Твоему Григорию, который первоначально водрузил основание этой церкви» 2).

В 268 г. был «последний» антиохийский собор по делу Павла Самосатского. Евсевий не перечисляет участников этого собора, но за то дает список епископов, подписавших соборное послание 3). Среди них нет имени св. Григория Неокесарийского. Допускать, что здесь он разумеется под именем Феодора 4), нет оснований, так как, во-первых, у того же Евсевия он раньше назван Григорием, и непонятно, почему здесь ему было бы усвоено другое имя; во-вторых, вопреки прежнему причислению св. Григория к знаменитым, в числе епископов, подписавших послание, Феодор назван на последнем месте. Но из того, что св. Григорий не был на соборе, не следует, что он умер до этого собора. Этот обычный вы-

1) Подробности об антиохийских соборах см. у. А. И. Покровского, Соборы древней церкви эпохи первых трех веков. Историко-каноническое исследование. Сергиев Посад 1915, стр. 651—694.

2) Пи с. 28: Migne , PGr., t. 32, col. 305; русск. перев., ч. 6, стр. 71.

3) Церк. ист. VII, 30.

4) V. Ryssel, Gregorius Thaumaturgus, S 17.

 

 

198

вод, по-видимому, имеет свое основание в том, что другой знаменитый участник первого антиохийского собора Фирмилиан, епископ Кесарии Каппадокийской, не присутствовал на последнем соборе действительно потому, что умер в Тарсе, по пути в Антиохию 1). Однако по отношению к св. Григорию возможность такого заключения, не имеющего за себя документальных доказательств, осложняется еще тем, что на последнем соборе не присутствовал и брат св. Григория—Афинодор. Нужно ли предполагать смерть обоих братьев в промежутке между соборами 264 и 268 гг.? Может быть, какие-нибудь местные дела задержали их обоих в Понте.

Свида полагает смерть Григория в царствование Аврелиана, и хотя его сообщение не может иметь важного значения, так как он в известии о св. Григории вообще не самостоятелен, однако и нет оснований оспаривать это известие! Можно, таким образом, думать, что св. Григорий умер не раньше 270 г.: но, повторяем, ничем не оправдывается определенное датирование его смерти 270 годом. Если рождение св. Григория относится ко времени между 210—215 г., то он умер в возрасте около 60 лет.

Св. Григорий, по свидетельству Григория Нисского, предузнал свою кончину. Он захотел тщательно исследовать по всей окрестности, не остался ли еще кто-либо чуждым веры, и узнал, что осталось в заблуждении не более семнадцати человек. Возведя взоры свои к Богу, он выразил скорбь по поводу того, что несовершенна полнота спасаемых; но вместе с тем он и воздал благодарность, что он оставляет своему преемнику по управлению неокесарийской церковью столько же язычников, сколько сам нашел здесь христиан. Помолившись, чтобы уже уверовавшие преуспевали в совершенстве, а не веровавшие обратились, он отошел от жизни человеческой к Богу. Св. Григорий завещал близким к нему лицам не покупать особого места для его погребения, потому что, не имея

1) Евсевий, Церк. ист. VII , 30.

 

 

199

никакой собственности и проводя жизнь в чужих донах, он хотел и после смерти быть «присельником» чужой могилы 1).

Руфин называет св. Григория мучеником (martyr); то же можно выводить и из свидетельства пято-шестого собора; но ни Григорий Нисский, ни св. Василий Великий не говорят об его мученичестве. Поэтому можно полагать, что он, как и его старший современник—св. Дионисий Александрийский, почил в мире.

Лучшую оценку жизни и деятельности св. Григория находим у св. Василия Великого, который и по воспоминаниям детства 2), и по своим семейным преданиям, является наиболее достоверным свидетелем. Он пишет: «где дадим место Григорию великому и словам его? Не с апостолами ли и пророками? Говорю о муже, который ходил в едином с ними Духе, во все время жизни шествовал по следам святых, во все дни свои тщательно преуспевал в евангельском жительстве. Так о нем говорю; иначе преобидим истину, не сопричислив к присным Божиим сию душу, сего мужа, который, подобно какому-то светозарному великому светилу, озарял Церковь Божию, который при содействии Духа имел над демонами страшную для них силу, и такую приял благодать слова в послушание веры во языцех (Рим. I, 5), что там, где до него было только семнадцать человек христиан, весь народ в городах и селах научив боговедению, привел Богу. Он и речной поток, повелев ему великим именем Христовым, обратил назад; он иссушил и озеро, которое любостяжательным братьям служило поводом к войне. А предсказания его о будущем таковы, что ничем не ниже он прочих пророков. И, конечно, долго было бы пересказывать все чудеса сего мужа, которого, по преизбытку дарований, какие в нем явлены по действию Духа во всякой силе в знамениях и

1) Migne , PGr. , t . 46, col . 956; русск. пер., ч. 8, стр. 192—193.

2) Письмо к неокесарийцам, 202 ( al . 210): Migne, PGr., t 32, col. 305; русск. перев., ч. 7, стр. 79—80.

 

 

200

чудесах, и сами враги истины называли вторым Моисеем. Так у него во всяком слове и деле, как совершавшихся по благодати, просиявал какой-то свет—знак небесной силы, невидимо ему сопутствующей. И до ныне еще велико к нему удивление туземных жителей, нова и всегда свежа в церквах твердо укорененная память о нем, не увядающая и от самого времени. Поэтому в тамошней церкви не прибавляли ни действий, ни слова, ни таинственного какого-либо знака, сверх тех, какие он оставил, а оттого многое из совершаемого у них, при давности своего установления, кажется недостаточным, потому что преемственно домостроительствовавшие в тех церквах не соглашались принять в дополнение что-либо из приисканного после него» 1).

Характеризуя личные качества, св. Григория св. Василий пишет неокесарийским клирикам 2): «эта чистая душа и достойная общения Духа Святого избегала клятв, довольствуясь речениями: ей и ни по заповеди Господа, сказавшего: Аз же глаголю вам: не клятися всяко (Матф. V, 34). Не дозволял он брату своему сказать: уроде,боясь угрозы Господней (ст. 22). Ярость, гнев и горесть (Ефес. IV, 31) но выходили из уст его; ненавидел он злословия, которое не вводит в царство небесное; зависть, превозношение были изгнаны из этой нельстивой души. Не представал он к жертвеннику, не примирившись прежде с братом. Словом лживым и хитрым и придуманным к чьему-либо оклеветанию гнушался он, как знающий, что ложь от диавола, и что погубит Господь вся, глаголющия лжу» (Псал. 5, 7).

Данные о личности и жизни св. Григория, заключающиеся в благодарственной его речи, в слове св. Григория Нисского и в приведенных свидетельствах св. Ва-

1) О Святом Духе к Амфилохию гл. 29, § 74: Migne, PGr., t. 32, col. 206: русск. пер., ч. 3, стр. 281—282.

2) Письмо 199 ( al 207): Migne, PGr., t. 32, col. 765; русск. перев., ч. 7, стр. 76.

 

 

201

силия Великого, позволяют хотя в некоторой степени начертать живой образ святого мужа.

От природы мягкий, склонный с готовностью подчиняться руководительству других, он в детстве находится под безраздельным влиянием отца и всей обстановки языческого семейства. По смерти отца, он подчиняется желанию матери сделать из него ритора, а затем, под влиянием учителя латинского языка, обращается к изучению римских законов не столько по убеждению в пользе его и по личному расположению к этой области знаний, сколько из желания сделать приятное учителю, и утверждается в мысли направиться в Вирит для усовершенствования в юриспруденции. Обстоятельства сложились так, что он с братом своим Афинодором оказался в Кесарии Палестинской. Здесь сразу привлекла его к себе личность Оригена. Он чувствовал, что здесь должны рушиться все его планы относительно дальнейшего характера его образования; он пытается бороться против этого, является даже мысль бежать из Кесарии Палестинской; однако влияние великого учителя пересиливает его собственные желания и стремления, и он остается в течение пяти лет под его образовательным и воспитательным воздействием: узы дружбы и любви, благоговейного почитания высокой нравственной личности Оригена и преклонения перед его научным авторитетом привязали его настолько, что св. Григорий не мог и представить себе жизни без общения с Оригеном и вне той обстановки и настроения, какие им созданы были в тесном кругу его учеников. Поэтому весь тон его прощальной речи, все те выражения его любви и благоговения к учителю, вся скорбь при мысли о предстоящей разлуке являются непосредственным отображением переживаемого им тогда состояния. Здесь же в Кесарии, к концу его пребывания у Оригена, для него вся его предшествующая жизнь, со всеми ее как будто неожиданными поворотами, озарилась ясным светом с точки Зрения полного убеждения в том, что все произошло по воле Провидения, направляющего его к определенной

 

 

202

цели и давшего ему в руководители святого ангела, пасущего его от юности 1).

То направление от земного и чувственного к высшему и идеальному, какое воспитывалось Оригеном в своих учениках, нашло благоприятную для своего развития почву в мягкой, восприимчивой душе св. Григория и обнаружилось в нем на родине, где он, по выражению Григория Нисского, заботясь о том, как довести до совершенства душу путем добродетели, к этому направил все попечения в своей жизни и распростился со всем в мире, удалился от шума площадей и от всей вообще городской жизни, в уединении пребывал сам с собою и чрез себя с Богом. Этому новому образу жизни он отдается с таким усердием и увлечением, что энергично противодействует стремлению Федима «дать ему начальствование в церкви», боясь, «чтобы присоединенные к жизни заботы священства, как некоторое бремя, не послужили ему препятствием в любомудрии». Эта наклонность к любомудрию сохранялась им и в епископском служении. Св. Григорий Нисский говорит, что св. Григорий, призванный для избавления от бедствия, причиняемого рекою Лик, «опираясь на один жезл, совершил весь путь, любомудрствуя с своими спутниками о чаемой горней жизни, чем всегда по преимуществу занимаясь, прочие дела считал посторонними в сравнении с этим превосходнейшим занятием» 2). Об этой любви св. Григория к беседам на богословско-философские темы свидетельствует его трактат «К Феопомпу о том, подлежит ли Бог страданию, или не подлежит», его «разговор с Элианом», его послание к Евагрию о Божестве и, наконец, его «Переложение Екклесиаста», который так отвечал его настроению в отношении к миру со всеми его удовольствиями и славой.

Понтийское предание, надежным путем дошедшее до св. Василия Великого, изображает его святителем крот-

1) Благодарств. речь, §§ 40—47.

2) Migne, PGr., t . 46, col. 929; русск. пер., ч. 8, стр. 166.

 

 

203

ким, чуждым превозношения, гнева, стремящимся прежде всего в личной жизни и в личных отношениях осуществить заповеди Христовы. Отсюда естественно вытекало его глубокое нравственное влияние на все стороны жизни паствы. Как сообщает Григорий Нисский, «в спорных житейских делах никакого другого судилища не знали выше его, но всякий спор и все неудоборазрешимые и запутанные дела разрешались его советами; отсюда чрез его благодатное влияние водворились в городе законная справедливость и мир как для всех вообще, так и для каждого в частности; много прибыло добра как в частности, так и вообще, потому что никакое зло не нарушало взаимного согласия» 1). Проникнутое любовью сердце умело понять и опасность, угрожавшую пастве во время жестокого гонения, и трудность для многих решительно порвать со всеми своими привычками в частности в религиозных обычаях; оно же подсказало и настоящий тон обращения к ней после обнаружившегося нравственного падения многих во время варварского нашествия. Тою же снисходительностью проникнуты были и его отношения к неверующим еще язычникам, соблазнявшимся некоторыми положениями христианского учения: он готов был в несущественном приспособляться к пониманию и установившимся взглядам своих оппонентов, лишь бы достигнуть согласия в главном.

Миссионерская деятельность св. Григория увенчалась весьма существенными и очевидными результатами. Мы не имеем данных для того, чтобы указать точные пределы распространения христианства в Понте при св. Григории Чудотворце; но из последующих отрывочных известий можно заключать, что Полемонов Понт, по крайней мере в своей западной части, в отношении к просвещению христианством стал рядом с прежде христианизированными областями Малой Азии; проложен был путь для проникновения христианства и дальше вглубь этой удален-

1) Migne , PGr. ., t . 46, col. 924; русск. пер., ч. 8, стр. 159.

 

 

204

ной от культурных центров, полудикой страны. В 315 г. (или около этого времени) состоялся большой собор в самой Неокесарии, митрополии основанной св. Григорием Понтийской церкви, под председательством неокесарийского епископа Лонгина. Что к концу первой четверти IV века христианство здесь было сильно распространено, на это указывает и особенная энергия гонения на христиан, воздвигнутого Ликинием в частности и в этой области Понта 1).

Но успех просветительной деятельности св. Григория выражался не только в приобретении для христианства новых масс и новых областей, а и в утверждении дисциплины и нравственного порядка в стране с столь сильным влиянием льстящего чувственности и нравственно разлагающего языческого культа.

Основатель Неокесарийской церкви, апостол Понтийской страны, наложил свою печать на все стороны жизни Понтийских христиан, которые живо сохраняли твердую память о своем просветителе еще и во второй половине IV века; данный им символ хранился у них в собственноручном начертании,—тайноводствуемая заключенным в нем учением неокесарийская паства пребывала неприкосновенною от всякой еретической злобы 2). В богослужебной практике, как свидетельствует св. Василий Великий в вышеприведенных словах, неокесарийцы под руководством преемствовавших св. Григорию епископов, до второй половины IV века «не прибавляли ни действия, ни слова, ни таинственного какого-либо знака сверх тех, какие он оставил», так что   многие установления неокесарийской церкви, по сравнению с другими церквами, являлись устаревшими. Чтобы по достоинству оценить все значение

1) Евсевий, Церковн. ист. X, 8.15; Vita Constantini, II, 1.2.

2) Св. Григорий Нисский в «Слове о жизни св. Григория Чудотворца»: Migne, PGr. , t. 46 , col . 912—913; русск. пер., ч. 8, стр. 146—147.

 

 

205

достигнутых св. Григорием результатов и затраченную на это энергию, необходимо всегда помнить те культурные и религиозно-нравственные условия, среди которых ему приходилось действовать и которые так рельефно обнаружились при первом же подходящем случае—нашествии Ворадов и Готов.

Источник этого успеха и неотразимого влияния св. Григория, оставившего столь глубокий след в жизни неокесарийских христиан, заключался в одушевлявшей его вере, проникавшей всю его жизнь и деятельность, для которой нет ничего невозможного, так как для нее представляется естественным все то, что с обычной человеческой точки зрения кажется превышающим данное в удел человеку. Он так свободно препобеждал все препятствия, встречавшиеся на его миссионерском поприще, что все соприкасавшиеся с ним видели в нем постоянного и неизменного обладателя божественной власти: «так у него во всяком слове и деле, как совершавшихся по благодати, просиявал какой то свет—знак небесной силы, невидимо ему сопутствующей». Его речи отпечатлены были вдохновением древних пророков. Естественно поэтому, что повествования о жизни св. Григория скоро превратились но преимуществу в повествования о преизбытке дарований, «какие явлены в нем по действию Духа во всякой силе в знамениях и чудесах», и что ему рано усвоено наименование «Чудотворца» (Θαοματουργος 1), которое вместе с

1) Наименование св. Григория Чудотворцем— Θαοματουργίς не употребляется ни у Евсевия, ни у Иеронима; нет его и в тексте похвального слова св. Григория Нисского, где он называется μέγας , πάνυ , ὁθαυμαστὀς ; но здесь уже встречается ἐυ τῷ καιρ τῆς θαυματοοργίας . В заглавии похвального слова уже стоит Θαυμοτοοργάς , но заглавие, конечно, позднейшего происхождения. У Созомена (Церк. ист. VII, 27) св. Григорий уже называется Чудотворцем, как обычным для него наименованием; тоже у диакона Либерата, у Факунда Гермианского, у Леонтия Византийского, в деяниях пято-шестого собора и т. д. Словом, можно сказать, что с V века это наименование св. Григория оказывается распространенным и утвердившимся.

 

 

206

постоянно прилагаемым к нему эпитетом «великого» (у св. Василия Великого, Григория Нисского, бл. Феодорита Кирского и др., а также в надписаниях его творений на сирийском языке) свидетельствуют о той славе, какою увенчана была его личность и деятельность.


Страница сгенерирована за 0.01 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.