Поиск авторов по алфавиту

Автор:де Бекер Раймонд

де Бекер Р. Во мраке. Журнал "Путь" №51

 

Он вел меня и заставил

идти во мрак, а не на свет».

(Пл. Иер. III, 2).

Теодору д-Ультремон.

 

ПРОЛОГ.

Господи, как много неожиданного на пути к Тебе! Ты ведешь нас туда, куда мы не думали идти, Ты уводишь с намеченной нами стези. Ищущему креста Ты посылаешь ра­дость, жаждущего света — погружаешь во мрак. Ты не похож на нас, на людей. Нет, Ты — не бесконечно высокий образ че­ловека, Ты — иной, непохожей ни на что, неисповедимый, непо­стижимый, несотворенный.

А между тем Ты призываешь человека к соучастию в Твоем бытии. Жизнь в Тебе — это точка, в которой сливают­ся конечное и бесконечное, небытие и полнота, знакомое и неиз­вестное, движение и покой, она — скрещение противополож­ностей.

И оттого путь к этой жизни — путь, который есть уже сама жизнь, — кажется противоречивыми не единство и гармония, как все в Тебе, а смена как бы отрицающих друг друга аспектов: Бытие, Ты порой кажешься нам небытием; Свет. — погружаешь нас в тьму; Любовь, Ты лишаешь нас способности любить.

Блажен тот, кого Ты ведешь, сквозь первые порывы эн-

*) Раймонд де Бекер — молодой бельгиец католик, вдохновитель и деятель молодого движения, в социальном отношении революционного и вместе с тем стремящегося к возрождению христианской духовности. Он является инициатором религиозно-социальной организации «Communauté». Статья дана специально для «Пути».

Редакция.

32

 

 

­тузиазма, любви, спокойствия и радости — выше! Блажен, кого Ты вводишь в новое детство, кто умирает, чтоб воскреснуть.

Ты низвергаешь его в глубокую пропасть, в черный мрак, где страх и ужас охватывают душу, и она мечется, напрасно ища поддержки и утешения, уже неспособная находить их в человеке и всем человеческом, но еще слишком слабая, чтобы наслаждаться одним Тобой!

Ниспошли нам Дух Твой, дабы мы, ищущие Тебя, устояли в пути и наученые размышлениями, и поучением святых, са­ми пожелали бы спуститься в глубину пропасти, из которой выйдем чистыми и просветленными, умиротворенными и сво­бодными, достойными любить Тебя и приобщенными к жизни Твоей!

 

В КРЕПОСТИ.

Ты сказал: «Кто не примет царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него» (Лук. XVIII, 17). Не похоже ли детство на таинственный сад, однажды нами открытый и навсегда уте­рянный? Когда я был ребенком, все меня восхищало, все было ново: стол, поезд, дерево, — глаза мои наново открывали все. Но, вырастая, отдаляешься от вещей, устаешь и безнадеж­но восклицаешь: «Все суета. Нет ничего нового под солнцем!» (Эккл. I, 2, 9).

Господи, Ты обещал нам жизнь, воскресение из мертвых и новое детство. Восторги его не будут уже связаны с новизной предметов видимых, с внешним их аспектом, — а лишь с невидимой, внутренней их сущностью, с их значимостью в извечном замысле Твоем.

Но чтобы достигнуть этой новой детскости, нужно сначала потерять все, что еще связывает нас с прошлым, — нужно от всего отрешиться, погрузиться в себя и в глубине своей обрасти Бога. Лишь в Тебе, обретаем мы новый взгляд на вещи и восторгаемся существенной новизной всего того, что еще недавно казалось нам лишь формой, лишенной привлекательно­сти.

Свет Твой, засиявший во мраке нашей жизни, так ослепителен, что все, решительно, все, исчезает и тонет в нем. Нам кажется, что только в Тебе смысл нашего существования и что любовь наша к тебе перенесла бы тысячу смертей. Свет этот так ярок в сравнении с прежними доходившими до нас лучами, что поглощенные им, мы как бы уходим из мира, все­цело слившись с Тобой. Мы думаем только о Тебе. Одна лишь мысль занимает нас: обратить к Тебе друзей и весь мир! Поощряя нас, Ты шлешь нам обильные утешения и благодат­ные дары, а мы воображаем, что и первая любовь эта и это спо­-

33

 

 

койствие — даны нам навсегда. Мы еще не поняли, что лишь чистому можно слиться с чистотой, лишь духовному — соеди­ниться с Духом. Нам кажется, что мы любим Тебя, но мы не знаем еще, что такое любовь. В простодушие своем мы думаем, что служим Тебе, тогда как мы лишь стремимся подчинить Тебя себе. Пользуясь Тобой, мы стараемся влиять на других, возбуждать любовь к себе, расширять свою власть. Мы желаем святости — и уже святы в своих глазах! — не ради Твоей любви, но ради власти, которую дает святость, ради всеобщего признания. Раньше мы были заключены в крепость своих стра­стей, пороков и суетности, но найдя Тебя, мы успокоились, не понимая того, что Ты намерен разрушить эту крепость, освобо­дить нашу душу, распахнуть двери тюрьмы, и оставить нас оди­нокими.

Найдя Тебя, мы считаем себя святыми, между тем, как все существо наше порочно. Свят лишь порыв наш, влекущий к Тебе и эта бурность порыва внушает нам веру в еще не наступившее преображение. Но первая же ступень смирения учит нас, что святым нельзя стать в один день.

Теперь душа видит разницу между мечтой и действительно­стью, между желаниями и поступками, между Богом и душой. Вся жизнь ее начинает казаться ей препятствием к достиже­нию Бога и она пытается уничтожить это препятствие. Зная из опыта, что внешняя деятельность способствуешь гордости, а зем­ная любовь — чувственности, она отречением и от дел, и от любви надеется освободиться и достигнуть Бога. Она еще не по­няла того, что не дела и не любовь, а гордость и чувственность мешают восхождению, и что уничтожая первое, лишь калечишь себя, не уничтожая второе.

Победить нужно прежде всего свою самость, сводящую все к «я». Ибо желать одну вещь больше другой, не ради нее самой, а ради собственного вожделения, явно несправедливо в отноше­нии к отвергнутой. Ценность существа — в нем самом, а не в нашем желании. Поэтому единственный путь к объективной оценке — в освобождении от духа самости. Крест не в том, чтобы уйти от мира, от привязанностей и дел, — он вырастает из глубины всей нашей жизни. Нашей аскезой должна быть — вера.

Но как вере стать аскезой? Разве она не дар бесконечного Милосердия? Да, вера это дар, но мы можем принять ее или отказаться от нее. В таком постоянном принятии веры и состоит крест, которым мы очищаемся от своей самости.

Это центральный пункт наших взаимоотношений с Бо­гом. Нужно отрешиться отвсего, но это невозможно иначе, как через веру. Заметьте, отрешенность требуется не от меныпин-

34

 

 

ства, не от избранных, Спаситель говорит, — чтокаждый должен отрешиться от всего, чтобы стать Его учеником. И с этими словами Он обращается не к посвященным, а ктолпе, следовавшей за Ним и состоявшей из ученых и безграмотных, мужчин, женщин и детей, сборщиков податей, рыбаков и богачей. Он не говорит: оставьте все, но: отрешитесь от все­го, т. е. будьте в каждый миг готовы оставить все, чем вла­деете. Для такой отрешенности нужна громадная вера. Пусть не думают, что это легко: многие без сомнения считают себя ду­ховно отрешенными, «нищими в духе», как они говорить. Ничто не мешает им наслаждаться богатством, роскошной жизнью, а также и собой, своей отрешенностью и духовной «ни­щетой». Но попробуйте отнять у них что-нибудь, не в духе, а в материи: — и душа приходить в смятение, это — душа соб­ственника! И мы увидим, что для них все в мире духовном менее важно, чем в мире материальном.

Боже, Ты знаешь, как тяжела духовная жизнь по сравне­нию с плотской, и насколько труднее отказаться от чего либо в духе, чем в материи. Нужна большая вера и Ты один можешь дать ее нам. Йог говорит: я отрекаюсь от мира, и уходит из мира. Ты же говоришь: отрекитесь от мира, оставаясь в ми­ру, и Я дам вам этот мир!

Нужно отрешиться от родных, друзей, занятий, сохраняя их, — помня, что они — Твои, не наши, что Ты можешь взять их у нас, когда захочешь. Но, говоришь Ты, — смотрите, чтобы отрешенность эта не умалила любви вашей! Наоборот, будучи всегда готовы пожертвовать ими, потерять их, вы должны тем сильнее любить их! — и когда Ты требуешь от нас такой жертвы, мы должны верить, что Ты отнимаешь их лишь затем, чтобы вернуть их, но уже по-иному и лучше.

Иначе неверно было бы, что в Тебе воссоединяется все су­щее и на земле и на небе. Не было бы примирения Бога с человеком, бесконечного с конечным. Мир был бы враждебен ищущему Тебя. Никогда святой не мог бы участвовать в освящении мира и мир мог бы освятиться, лишь переставь быть миром, обратившись в монастырь. И мир не был бы освящен и никогда не достигли бы мы ни нового неба, ни новой земли.

Такая вера, отрекаясь и в то же время усиливая любовь, является первичной аскезой и ценой нашего спасения и очищения, жизнью утерянной и вновь обретенной. Лишь ею можем мы очи­ститься от духа самости, не отрекаясь от мира. Стремиться к бесконечному, не отрицая мира вносить бесконечное в мир, при­давая каждому акту его вечное значение.

Дух самости это — крепость, отъединяющая нас от окружающего. В ее стенах мы считаем себя защищенными; шум

35

 

 

жизни не доходит до нашего слуха. В общение с людьми мы входим лишь тогда, когда они нас атакуют, силой врываясь к нам. Мы навсегда лишены далеких горизонтов, мы — в скорлупе собственного «я».

Но Бог хочет разрушить эту крепость, хочет освободить нас, для того, чтоб мы познали риск, связанный с свободой, и ощутили трепет путника, покидающего известное ради неизвестного. Богу ненавистен дух самости превыше всякого гре­ха.

Любовь к Богу и любовь к человеку.

Когда после первой любви к Тебе, после первого успокоения и радости душа познает, что такое она и что — Ты, вся ее жизнь покажется ей препятствием на пути к Тебе и она захочет уйти от жизни. Конечно, я говорю о тех, которые хотят всецело отдаться Богу. Речь идет о стремящихся к святости, но стоит ли быть христианином, если к ней не стремиться?

И вот, наступает момент, когда ищущие святости ощущают тяжесть и своей жизни и всего самого лучшего в этой жиз­ни. Их притягивают одновременно и жизнь и Бог, душа их раздвоена. Перед ними встает вопрос: не будет ли легче и свободнее их духовное восхождение, если они оставят все?

Это больше всего относится к любви, не к той, которую принято называть «любовью к ближнему», а к любви по избра­нию. Нигде противоположность божественного и тварного не про­является так сильно, как в любви, потому что любовь к че­ловеку, как и любовь к Богу, требуют полной самоотдачи и не терпят раздела; обе одинаково абсолютны и противостоят друг другу. Душа, желая посвятить себя всецело Богу, разрыва­ется от противоречивых чувств, и то хочет оставить Бога ра-духовная завершается в Боге».

Святые научили нас различать два рода любви: духовную и чувственную. Так св. Иоанн Креста пишет: «Когда любовь к человеку духовного происхождения и коренится в Боге, то по мере возрастания этого чувства, в душе возрастет и любовь к Богу, чем живее в сердце память о любимом, тем живее и память о Боге и стремление к Нему, — обе любви как бы со­стязаются в силе. Когда же любовь рождается из чувственного или чисто естественного расположения, то мысль о Боге охлажда­ется по мере того, как укрепляется любовь к человеку. От плоти рождается плотское, от духа духовное; так любовь чув­ственного происхождения приводить к чувственности, а любовь духовная завершается в Боге.

Но в таком случае нельзя ли сказать, что умеют любить лишь достигшие совершенства? Нам же, слабым, дано ли испы-

36

 

 

­тать подлинную, чисто духовную любовь? И что понимать под словом «духовный?» Не сложнее ли действительность и не бывает ли так, что то же чувство и ведет к Богу и уводит от Него, потому что оно в то же время и от духа и от плоти? Где же корни любви? В теле ли они? И все, что мы украшаем сло­вом «духовная любовь», не надстройка ли? Или же влечение есть ни что иное, как проявление нашей духовной нищеты в поисках души — сестры?

Когда любящий впервые встречает любимого, он не может говорить о духовной или физической любви к нему.

С первого же мгновения ему уже кажется, что он проник глубже в любимое существо, чем это станет возможно лишь со временем.

Любовь духовна или чувственна? И не правильнее ли ду­мать, что корни ее выросли не из чувственного влечения и не из родства душ, — ибо в момент ее возникновения одна ду­ша еще не знала другую,— а скорее из какой-то интуиции целост­ного существа человека, обнимающей одновременно и тело и душу и способной развиться в ту или иную сторону.

Человек — существо целостное, он целиком участвует в каждом своем проявлении. Нельзя любить только душой, как нельзя любить только телом. Но может ли тяжесть тела переве­сить душу и душа перевесить тело? Является ли такая любовь, не будучи ни всецело духовной, ни всецело чувственной, препятствием на пути к Богу? Греховна ли она? Нужно ли убить ее, или она может очиститься и раствориться в Тебе? Это — важный вопрос; в поисках Бога земная любовь смущает человека, лишая мира душевного. Но разве в будничной мещанской жиз­ни большинства людей любовь не является единственным прорывом к Добру и Красоте, единственным, что возвышает их над собой? Как часто люди, занятые исключительно собой и личными делами, внезапно преображаются любовью! Может ли грех вызывать такие явления?

Любовь — божественна и тревога, испытываемая нами, — не от любви, а от нас самих, от нашего несовершенства и са­моутверждения. Но разве самоутверждение не стремится и самого Бога подчинить себе? Боже, Ты живешь во мне и я должен искать Тебя в себе. Но Ты обитаешь и в других и я могу и там найти Тебя. Ты создал человека по образу Своему и образ Твой — ослепителен. Деревья и цветы, море и небо прекрасны и славят Тебя, но несравненно великолепнее человек, которого и Сам Ты, Боже, так любишь!

Когда любящие пребывают в благодати, они не только созерцают друг в друге подобие Божие, но и раскрывают подлин­ное присутствие Его в себе.

37

 

 

Любимый человек принадлежит прежде всего Богу, и любовь наша не подлинна, если мы хотим владеть им, как собственно­стью.

Но мы так извращены, что в любимом любим больше всего самого себя. Когда же мы забываем о себе, образ сво­бодной личности в человеке раскрывается нам во всей своей чистоте, и в человеке мы открываем, Тебя!

Подлинная любовь осуществляется лишь в союзе двух свободных, но связанных друг с другом существ.

В глубине своей всякая любовь есть ни что иное, как жаж­да Бога. В Нем — корень всякой любви. Полюбив одно суще­ство, мы начинаем любить и других; соединившись с одним, достигаем единства со многими, а на небесах — со всеми.

Встреча с любимым человеком нам предназначена. Господь ставит на нашем пути существо нам соответствующее, чтобы через него привести нас к первоначальному единству. Всякая любовь от Бога и к нему возвращается. Любовь лишь путь к полноте. Но если она становится преградой к полноте, то нет ей оправдания; тогда она является отрицанием жизни и мы должны от нее уйти.

Видя Бога в человеке, будем каждого любить всецело, но не исключительно, отдаваясь всем, отдаваясьТебе, — во всех!

 

Смирение и творчество.

Среди препятствий, стоящих перед душой, осознавшей расстояние между собой и Богом, есть еще одно и оно кажется по­рой непреодолимым: это воля к творчеству. Под этим мы понимаем стремление личности к самоутверждению путем созда­ния или преображения существующего. Всякое делание, как и творчество в более тесном смысле слова — творчество художе­ственное — служат этой воле.

Душе кажется, что действие отвлекает от Бога, что твор­чество развиваете гордость. Но, является ли сам по себе творче­ский акт духовным препятствием или же препятствие лежит в свойственном творчеству самоутверждении? По Ап. Павлу «Тварь с надеждой ожидает откровения сынов Божиих... ибо она совокупно стенает и мучится доныне» (Рим. VIII, 19, 22).

Мир не завершен, он ждет наступления нового неба и новой земли. Но завершение придет от труда самого человека. Любящий Бога в действии и, особенно, творческом, усматрива­ет причастность человека к Божиему делу.

Бог хочет творчества от человека. Хочет, чтобы человек творил и дарил Ему свои произведения. Но всякое творче­ство нуждается в свободе. Бог хочет, чтобы человек был

38

 

 

свободным, свободным творцом. Подлинное творчество приобщается Духу, Дух же есть свобода. Чем свободнее человек, тем он покорнее Богу, ибо свобода человеческая — в послу­шании Духу Святому! Свобода для нас бремя, которое хочется сбросить на чужие плечи. Кто сказал, что послушание менее приятно, чем свобода? Вероятно это был тиран: посмотрите вокруг — ничего кроме «согнутых спин и затылков», как сказал бы Пеги. — Свободного человека нет. Где та гордая и независимая молодежь, о которой так много говорят? Моло­дежь боится свободы, она требует «фюреров» и «дуче», стре­мится не думать, не желать, хочет, чтобы за нее и думали и же­лали другие.

Бог требует от человека свободы, согнутые спины Ему не нужны. Свобода необходима и для творчества и для любви.

Не свобода и не творчество делают гордым человека, гор­дость—от самоутверждения. Не в момент созидания испытывает человек горделивое чувство, а до или после него. Самый акт творчества возможен лишь при смиренном самозабвении и самоотдаче. Творящий сознает, что он лишь медиум и что саморефлексы мешают творчеству, останавливая приток сверхличных созидательных сил. Творение служит Богу, если тво­рец смиренно стушевывается перед ним: оно принадлежит не ему. Приписывая его себе, он его искажает. Творческая аскеза в том, чтобы созерцать свое творение само в себе, без соотно­шения к себе, как к творцу. Подлинный творец смиренен, он забывает о себе ради творчества, он забывает и себя в Боге.

Творец должен отречься от творчества и своих творений. Человек дела должен отречься от дела и от своих планов. Такое отречение тяжело и болезненно. Но только такой ценой по­купается причастность к бессмертному божественному творче­ству. Нужно знать, что подлинное делание не самовластно, в нем действует Дух Святой. Но достигнуть этого можно лишь дорогой ценой.

— Итак, не нужно уходить от мира, чтобы прийти к Богу, нужно лишь все возносить к Нему.

 

ЛЮБОВЬ ПОД ПОКРОВОМ.

«Ты покрыл Себя облаком,

чтобы не доходила молитва».

(Пл. Иер. III, 44).

Здесь говорится о Великой, о Страстной Неделе души. Мы называем ее так потому, что в это время дано человеку вос­произвести мистически в глубинах своего существа богочеловеческие Страсти Господни.

39

 

 

Этому предшествовал! Великий Пост души, время покаяния и добровольного умерщвления самости. Тогда душа обрела мир и ощутила радость Вербного Воскресения.

Но затем тревога постепенно охватывает душу в предчув­ствии и чуда любви и страха смерти. Это — Страстной Четверть, кроткая печаль Вечери.

Душа человека проникается безмерной скорбью Страстной: ей дано испытать Гефсиманскую покинутость, презрение и глумления, истязание, агонию и смерть. Мирная радость далека, сомнение терзает сердце. Бог умер!

Из страстного испытания выходишь или святым или неве­рующими Очищенная душа не испытывает больше ничего: ти­шина Страстной Субботы, молчание как перед началом бытия. Самость умерла, но вместе с ней, — так кажется душе, — умерла и она сама.

В молчании Дух Божий сливается с человеком, в свете Пасхальной славы.

____________

Бог принял наше отречение, Он в крепость нашей само­сти шлет Свой огненный свет, стены крепости колеблются вокруг облаком носится пыль, заслоняя небо.

Но вот как бы сквозь покрывало мы замечаем просветы голубого неба! — Мы выйдем из-под развалин, мы будем сво­бодны!

Отказавшись от всего ради веры, мы уделяем Богу первое место. Правда, тот или иной вопрос, то или иное чувство могут еще занимать и волновать нас, мы можем еще впастьвгрех; но на вершинах нашего духа уже пребывает Господь. Он действует, расчищает и освящает. «Слово Божие живоидейственно, говорит св. Павел, и острее всякого меча обоюдоострого; оно проникает до разделения души и духа, суставов и мозгов» (Евр. IV, 12).

Дух наш, по существу, причастен Богу. Это — божествен­ная основа нашего существа. Душу свою мы узнаем путем самонаблюдения и самосознания. Мы знаем ее силы и способности так, как знаем члены своего тела. Но духа, живущего в нас, мы знать не можем, как не знаем Бога. Дух и Бог — Сущее. Мы познаем их не иначе, как по действию, совер­шаемому Богом и Духом в нас.

Мы так слабы, что желаем соединения с Богом без очищения, стремимся к радости без ужаса Голгофы! Мы пы­таемся доказать свою свободу, противясь благодати, тогда как свобода только в подчинении ей!

40

 

 

 

Умаление человека.

Страдание человеческое охватывает одновременно и чув­ственное и духовное начало в человеке. С самого начала «Страстей» преобладает и все усиливается ощущение своего умаления! Все, что прежде нам удавалось, не удается; самые неожиданные трудности и несчастья случаются с нами; намере­ния наши, не только земные, но и рассчитанные на служение Богу, - не осуществляются. Таким образом Бог учит нас слу­жить Ему так, как Он этого хочет, а не так как мы.

Принятие испытаний дает нам некоторое удовлетворение, но все еще не совсем свободное от самоутверждения. Так нам ка­жется, что не успевая в жизни, мы зато преуспеваем внутренне. Приятно сознание, как хорошо мы несем испытания, тогда как другие бунтуют, как хорошо мывладеем собой. Все это от тщеславия.

Далее Господь как бы лишает нас и самого чувства. Мы не испытываем уже более влечения и радости, деятельный чело­век, не желает деятельности. Любивший общество выносит лишь уединение, артист не может творить, в поэте замер источник вдохновения. И горестный вопрос встает в душе: Бог ли причина этой пустоты? Разве Бог — пустота, отрицание жизни, бытия?

Ответа не находишь, но порой невыразимая сладость уже пронизывает сердце в предчувствии неведомого...

Естественные свойства человека исчезают, угасают. По­эта пишет плохие стихи, вождь не заражает своими речами.

Противоречие внутреннего, более очищенного мира с внешними проявлениями возрастает. Их действия не соответ­ствуют тому, что в них живет и это заставляет страдать.

Такое угасание естественных свойств, такой неуспех всех начинаний отдаляют от нас тех, кто был нам другом не ради нас самих, а ради наших достижений. Нас критикуют, насмехаются, и наконец покидают. Мы одиноки, мы – парии в семье, в обществе и даже, иногда, в Церкви.

Одиночество, в конце концов, отдаляет нас и от тех, кто продолжает еще любить нас и в унижении. Но общение уже не удается нам, мы сами создаем молчание вокруг себя, мы стали равнодушны к друзьям, в глубине души страдая от собственного равнодушия и холода.

Мы неспособны отнестись со вниманием, когда с нами го­ворят, мы слышим слова, как во сне. Мы передвигаемся, разъезжаем, но, увы, напрасно! Мы потеряли восприимчивость к чужой атмосфере, мы повсюду носим за собой себя.

И грешим мы, будто во сне, как бы далекие от греха!

41

 

 

Объяснить свое состояние нам не удается. Стараясь ска­зать что-нибудь духовнику или самым интимным друзьям, мы не раз замечаем, как слова наши противоречат действитель­ности, и не вследствие неискренности, а от неспособности выра­зить себя.

Мы неспособны уже говорить о Боге, как прежде при всяком случае и с каждым. Тогда мы стремились обращать других, сейчас мы ждем, чтобы кто-нибудь обратил нас самих, хотя в глубине души и знаем,что никакой человеческой силе не изменить наше состояние.

Одиночество притягивает нас, но оставшись одни, мы скучаем. Мы хотим молиться, но не можем, несмотря на то, что любовь к Богу сильно возросла в нас. Правда, это уже не детский энтузиазм первых дней веры, а чувство более глубокое и суровое. Моментами нам кажется, что мы прикасаемся к Богу, обнимая Его! Ум не направлен ни на что определенное, ни на что осязаемое, но в этой неясности, в этой нечувствительности, душа уже блаженно вкушает Бога. Это лишь редкие и краткие моменты.

И вдруг, о Боже, нам открывается все наше убожество, и мы понимаем, что только Ты, Единый, можешь вытащить нас из глубокой тьмы и рассеять облако, покрывающее душу.

Мы не нашли ничего из того, что искали, но получили, чего не ждали.

 

О человеческой любви.

Облаку свойственно закрывать от нас окружающее, не с целью разлучить с ним, но освободить нас. Облако есть и результат нашей греховности и любви Божией; точнее, оно — плод любви Божией в нашей греховности. Будь мы добры, будь мы по природе святы, мы без мучений воспринимали бы божест­венный свет. Но этого нет, и прежде чем обрадовать наше сердце, свет должен пробиться через окружающую тьму, уничтожая наше самоутверждение.

Привыкшие к эгоистическому наслаждению чувства томятся и как бы отмирают вместе с себялюбием, не привыкшие еще к чистому восприятию. Психологически кажется будто страстность иссякла, чувственность умерла, силы исчезли, — а в действительности умирает лишь себялюбие, все же остальное, предназначенное к наслаждению, более одухотворенному и к послушанию Духу Святому, утончаясь преображается!

Процесс очищения любви человеческой двоякий: с одной стороны любовь оставляет нас, с другой — мы оставляем любовь. Первое лишает аффективную сторону ее питания, второе убивает эгоизм нашей любви. Главными факторами чувственного очищения бывают обычно внешние причины: или по воле

42

 

 

Божией любовь близкого человека охлаждается, или же, благода­ря внешним обстоятельствам, мы принуждены расстаться. Господь избирает средства сообразно радикальности предстоящего очищения и применительно к каждому отдельному случаю.

И вот чтобы ободрить нас, иногда в самый жгучий мо­мент отчаяния, Бог неизъяснимой лаской уносит нас далеко от земли, и в слиянии с Ним мы забываем обо всем в иг­ре. Это необычайное блаженство испытывается духовно. Тело и душа продолжают страдать, — но безумная любовь к Богу, вместе с чувством какой-то новой свободы, овладевает нами. Раньше мы боялись страдания, теперь мы его не боимся, а иногда даже желаем.

И вот начинается новое, более тонкое очищение, уже не чувственного, а душевного порядка.

Во время этих испытаний душа научается все видеть в Бо­ге и любить другого не ради себя, а ради него самого. Начина­ешь впервые замечать любимое существо вне зависимости от нас. Научаешься давать, ничего взамен не получая, ничего не требуя.

И тогда любовь достигает наибольшей глубины. Такая любовь никогда не кончится, она все возрастет; это любовь не эгоистическая, не ревнивая, открытая миру и возрастающая вме­сте с любовью к Богу.

 

О творчестве.

Что касается творчества, то здесь внутреннее очищение про­исходит путем прекращения способности наслаждаться красо­той или создавать прекрасное. У деятельных натур это происхо­дит, как и в любви, двояким образом: с одной стороны деятельность словно замирает, с другой — человек сам ухо­дит от деятельности. Первое вызываете крушение внешних дел, неудачи и потерю влияния там, где мы раньше успевали. Во втором процессе замирает воля к власти, мы уходим от деятельности.

Но в то же время он связан с людьми узами, которых он и не подозревает. Он одновременно и «отшельник» и «социален», он воплощает в себе самые глубокие стремления толпы. Он — предтеча, позже толпа узнает себя в нем. В каждой душе он видит образ Божий. И он учится трудиться, бороться и страдать во имя победы Бога в человеке.

Раньше к желанно служения еще часто примешивались чисто человеческие планы и апостольский труд был ловко за­маскированной волей к власти. Поэтому, Бог отнимает наме­ченную цель и разрушает все планы. Чего же хочет Христос?

43

 

 

Медленного и трудного ухода от личной цели, от личного взгля­да на вещи.

Христос говорить: смысл жизни раскрывается по мере того, как живешь. Нужно следовать не своей, а Божьей воле. Но воли Божьей никто из нас не знает, она раскрывается самой жизнью. Только тогда, когда человек откажется от всякой цели, от всех планов, в полной готовности ко всему, — Дух Божий начнет пользоваться им, как своим орудием.

 

Все или ничего.

Часто не выдержав страданий, мы хотели бы уйти от Тебя. Ангел Сатаны хочет внушить нам безнадежность и отчаяние.

В такие моменты ослабленной духовной жизни Бог кажет­ся нам небытием, Апостольская деятельность — страданием, смирение — уничтожением своего «я!».

Духовная жизнь есть и Все и Ничто, в зависимости от то­го, судим ли мы о ней в состоянии благодати или греха. Нужно потерять все земное, чтобы вновь обрести его в Боге.

Небо и ад в нас самих, и от исхода этой внутренней борьбы зависит вся наша судьба.

 

Искушение отчаянием.

Дух страдает от равнодушия души. Когда аффекты иссякли и жизнь человека кажется нелепостью, молчание воцаряет­ся в душе неспособной уже ни радоваться, ни печалиться. Она ищет Бога и не находит. Нет ничего, молчание, ночь …

«Я заключен и не могу выйти. Око мое истомилось от го­рести, весь день я взывал к Тебе, Господи, простирал к Тебе руки мои! Разве над мертвыми Ты сотворишь чудо? Разве мерт­вые встанут и будут славить Тебя? Или во гробе будет возве­щаема милость Твоя и истина Твоя — в месте тления? Разве во мраке познают чудеса Твои, в земле забвения — правду Твою?» (Пс. 87, 9-13).

Это скорбь последней глубины человека, она не имеет ни­чего общего с обычной человеческой грустью. Все распалось, как будто от человека не осталось ничего. Он чувствует, что погружается в бездну...

Есть ли Бог? Не умер ли и Он?... В Евангелии говорит­ся, что в девятом часу «возопил Иисус громким голосом: Эли, Эли! лама савахоани? то есть: Боже мой, Боже мой! для чего Ты меня оставил? (Матф. 27, 46).

И сказано, что тотчас после того Он громко воскликнул й испустил дух.

Так восклицает покинутый Богом человек.

 

Ненависть к себе.

И вот когда такое отчаяние охватить богооставленную душу и она усомнится в самом существовании Бога, — пусть вспом­нит она тогда свой отказ от собственной жизни: наступил момент осуществить этот отказ. Пора проявить веру и надеж­ду. Выдержать испытание, чтоб вновь обрести утерянное.

До сих пор человек отрешался от всего, кроме самого себя. «Если кто приходит ко Мне и не возненавидит самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником» (Ев. от Лук. гл. 14, 26).

Возмутившись и отчаявшись, человек или пойдет к гибе­ли, или же Бог снизойдет к нему и воскресить его.

«Как море, велико несчастие твое, кто может исцелить те­бя?» (Пл. Иер. II, 13). Ты один можешь исцелить нас, выта­щить из тьмы, рассеять туман! Просвети нас, Боже, скажи, что Ты любишь нас и близок к нам, как никогда, и что страдание, очистив нас, соединить с Тобой!...

Так ученики на пути в Эммаус, идя рядом, слушали Тебя, не узнавая.

Боже!! Да наступит скорей та минута, когда взяв! хлеб, Ты разломишь его и дашь нам, чтоб мы исполнились ра­дости от встречи с Тобой!

Раймонд де Бекер.

45


Страница сгенерирована за 0.51 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.