Поиск авторов по алфавиту

Автор:Федотов Георгий Петрович

Федотов Г.П. О свободе формальной и реальной

 

 

Разбивка страниц настоящей электронной статьи соответствует оригиналу.

 

Г. П. ФЕДОТОВ

 

О СВОБОДЕ ФОРМАЛЬНОЙ И РЕАЛЬНОЙ

(«Новая Россия», № 7, Париж, 1936.)

 

Статьи Н. А. Бердяева о формальной свободе и демокра­тии всегда имеют свойство вызывать энергичный протест. Протест врагов, вероятно, доставляет ему одно удоволь­ствие. Но протестуют часто и друзья. Это вносит междо­усобие в и без того малый стан «персоналистического со­циализма» — междоусобие, неоправданное действитель­ными расхождениями. Виной этого междоусобия является, в значительной степени, неверная терминология, которой пользуется Н. А. Бердяев, и которая не только затемняет его мысль, но и делает ее опасным инструментом в руках врагов (не коммунистов только, как думает Н. А. Бердяев, но и фашистов).

Я всецело согласен с основной мыслью Н. А. Бердяева о невозможности защиты свободы в наше время на буржуаз­ных позициях. Нельзя бороться с коммунизмом или стали­низмом, открывая двери для буржуазной реставрации. Эту мысль, с моей точки зрения, следовало бы выразить при­вычной формулой: демократия политическая сейчас может быть спасена лишь в демократии социальной. Противопо­ложность демократии политической и социальной привычна для всех социалистов, воспитанных в традициях XIX века. Ее смысл ясен. Но что значит противопоставление фор­мальной и реальной свободы?

Мне кажется, что в основе его лежит ряд смешений. Пер­вое из них смешение свободы и демократии. В нем повин­ны почти все теоретики современной демократии, которые включали в ее определение основное содержание либера-

163

 

 

лизма. Н. А. Бердяев берет это смешение у своих противни­ков — и совершенно напрасно. Свобода и демократия, ко­торые резко противопоставлялись еще в 40-х и 50-х годах прошлого века (ср. Токвиля), примиренные к концу его, начинают снова глубоко расходиться. Фашизм с известным правом можем притязать на имя демократии. Это тоже демократия, одна из ее многообразных исторических форм. Но эта демократия враждебна свободе. Останемся пока в границах свободы. Что такое формальная и реальная свобода?

Что такое формальная свобода, мне кажется ясным. Это свобода, гарантированная законом, т. е. государством. Ина­че говоря, свобода, ограничивающая само государство, или свобода от государства. Формальная свобода — это то, что делает невозможным или ограничивает этатизм, ненавист­ный и мне и Н. А. Бердяеву. Значение этого формального юридического момента трудно переоценить в истории поли­тической культуры. Все завоевания народа или угнетен­ных классов в борьбе с привилегированными обладателями государственной власти начинались с признания формаль­ного закона, связывающего сильных;  дающего слабым , из­вестные, хотя бы слабые гарантии. Законы Дракона, пер­вые хартии европейских коммун, феодальные присяги королей, декларации прав европейских конституций суть обязательства. Они могут нарушаться на каждом шагу, но от этого не становятся мнимыми. Право есть совершенно реальная сфера культуры не менее реальная, чем хозяй­ство и быт. Право имеет всегда определяющее, направляю­щее, формующее значение. Норма, хотя бы нарушаемая, составляет душу культуры. Правила грамматики управля­ют нашей речью и письмом, как бы часто мы не погрешали против них. Можно надеяться, что социализм; не отменит формального или правового начал в государстве, хотя есть основания бояться, что он ослабит их.       

С другой стороны, что такое реальная свобода, это впол-

164

 

 

не не ясно. Она имеет, множество значений, которые посто­янно смешиваются спорящими об этом, самом жгучем, во­просе наших дней. В высшем метафизическом смысле сво­бода человека, для христианина, реализуется только в Цар­стве Божием. Грех и подчиненность законам природы со­ставляют самое реальное и неизбывное рабство человека. Но и спускаясь в низшие сферы, понимая под свободой большую, относительно, возможность проявления возможно­стей, способностей и сил человека, мы приходим всегда к противоречивым оценкам. Бытовая свобода в царской Рос­сии была, бесспорно, выше, чем в Англии или Швейцарии (свобода плевать на улицах, развлекаться, кутить и пр.). Бытовая свобода, вообще, убывает вместе с осложнением культуры, с ростом техники. Убывая в одной сфере, сво­бода возрастает в другой. От меня зависит, какую свободу я предпочту: свободу писать и читать книги или свободу бить зеркала в кабаке. Вывод таков: нельзя говорить о реальной свободе, не оговорившись, какую именно сферу свободы мы имеем в виду: хозяйственную, бытовую, поли­тическую, интеллектуальную, религиозную.

Н. А. Бердяев пробует дать иное определение различия между формальной и реальной свободой, которое нельзя признать удачным. «Формальной свободой, — говорит он, — называется такая, которая провозглашена, но не реали­зована на практике». Не говоря уже о том, что свобода провозглашенная всегда реализуется более или менее, и, следовательно, это «или - или» — имеет только теоретиче­ское значение, попробуем приложить это определение сво­боды к конкретной буржуазной демократии. Действительно ли провозглашенная свобода так и не была реализована? Но какую свободу она провозглашала? Свободу от бедно­сти, от борьбы за существование, от угнетения? Никогда. Формально провозглашены были свобода совести, мысли, слова, собраний (иногда собственности, почти всегда сою­зов). Была ли осуществлена эта свобода? Я утверждаю:

165

 

 

была, в такой мере и объеме, как никогда в истории че­ловечества. Некоторые исключения и непоследовательно­сти, вызванные политической борьбой (положение монаше­ских орденов во Франции, например), не в счет, ибо абсо­лютно чистых и безгрешных форм история не знает. Сле­дует спросить себя: составляет ли эта провозглашенная и реализованная свобода благо для человечества, или празд­ную забаву для политиков, для одного господствующего класса?

У нас с Н. А. Бердяевым не может быть разногласий по этому существенному пункту. Для нас свобода совести и мысли является реальным благом к даже таким, за которое мы отдадим все другие. Что же мы видим? Ни один капи­талист не загоняет рабочего в церковь и не мешает ему хо­дить в нее. Миллионы протестантов во Франции только со времени буржуазной революции получили право свободного культа. То же относится и к евреям. Реальное ли это благо или нет? Достаточно вспомнить о положении евреев в Рос­сии, чтобы ответить на этот вопрос. Эта свобода затраги­вает каждого человека, последнего из отверженных, ночую­щих под мостом. Свобода мысли нужна для немногих. В буржуазной Европе она осуществляется с полнотой, раньше не бывалой. Свободная мысль, конечно, должна бороть­ся за свое признание и даже выражение: с обществом, с кликами, с рутиной, с конфессиональными группами, — но не с государством, самым могущественным из социаль­ных властителей. И здесь опять — сравнение. В половине Европы, где нет этой «формальной» свободы, жизнь мысли­теля трагедия, выражение, мысли невозможно, националь­ная культура глубоко искалечена, и даже равнодушные к ней массы, в последнем счете, несут тяжелый и очень реальный урон. Вознаграждается ли этот урон отно­сительным материальным обеспечением, даже если бы уда­лось вполне обеспечить его? Конечно, н е т. Мы не хо­тим человеческого муравейника, хотя бы и счастливого.

166

 

 

Можно ли сказать, какое благо более реально: кусок хлеба или свобода (формальная) мысли и совести? Это вопрос личного духовного благородства. Благородный человек, к какому бы массу он ни принадлежал, предпочтет свободу и голод. Большинство — сытость и рабство.

Мы — небольшая сейчас кучка людей — думаем, что эта дилемма бесчеловечна. Мы хотим избавить народ от ис­кушения предавать свой дух за «реальную» обеспеченность. Но опасность угрожает с двух сторон: со стороны эксплуа­таторов духовности, которые переводят свободу на чистую монету, и со стороны масс и их вождей, которые готовы с легкостью растоптать свободу, им непонятную и ненужную, за сытость обеспеченной тюрьмы. Предательство свободы со стороны современного антидемократического социализ­ма не случайно. Ленин несет не только наследство Ивана Грозного (он, конечно, несет его), но и тенденции нашего века. Дело в том, что социализм может быть осуществлен лишь за счет экономической свободы. Эта форма свободы себя явно изжила и является обреченной. Но государство, которое берет на себя уничтожение экономической свобо­ды, на этом не останавливается. Все виды свободы между собой связаны психологически, хотя и не в порядке необ­ходимости. Я стою, вместе с Н. А. Бердяевым, за разграни­чение свободы экономической и свободы духовной и поли­тической. Но это задача необычайно трудная. Она оказы­вается не по плечу полу-цивилизованным массам и даже современной культурной молодежи, ненавидящей свободу. Защита свободы становится в эти дни первым долгом всех людей духа и христианской культуры. Именно той свобо­ды, которая существовала и еще существует и подлежит лишь расширению, а не отмене: свободы формальной, сво­боды юридической, свободы лица от государства и коллек­тива — в его совести, в его мысли и общественном дей­ствии.

Что касается социализма, то я думаю, что он не обещает

167

 

 

и не несет никакой особой свободы. Свобода при социализ­ме, существует до известной степени вопреки его тенденци­ям, как лучшее из наследия старого мира. Но социализм несет другое: возможность полноты существования, возможность жизни для широких масс, которая сейчас для них весьма прекрасна. Для них эта полнота жизни является не свободой, но условием для сознательного, и благородного, принятия свободы. Сама свобода выше существования, вы­ше жизни. Но эта иерархия, доступная для немногих, не дана для исторического человечества. Поэтому решение во­проса о существовании является предпосылкой — одной из предпосылок — решения вопроса о свободе.

168

 


Страница сгенерирована за 0.16 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.