Поиск авторов по алфавиту

Автор:Степун Фёдор Августович

Степун Ф.А. Любовь по Марксу. Журнал "Новый Град" №6

Можно спорить о технических достижениях пятилетки и о значительности той научной, прежде всего научно-технической работы, что ведется во вновь оборудованных советскою властью институтах, но об одном спорить нельзя — нельзя спорить о том, что, страстно стремясь к насаждению в России европей­ской цивилизации, большевики безбожно уродуют, духовный об­лик русской культуры. Богословская и философская мысль, гуманитарные науки и художественное творчество (в особенно­сти живопись) возвращены в первобытное состояние. Вся Рос­сия похожа на приготовительный класс, в котором дети хором учат азбуку: — азбуку Бухарина. Ряд выстраданных крупных философских и художественных достижений не в счет. С точки зрения большевицкой власти они являются результатами идеологически-административного недосмотра, — и только.

Этот жуткий разгром культуры связывается, как самими большевиками (которым он представляется творчеством), так и их противниками с именем Маркса. Сомневаться в реально­сти этой связи не приходится — она очевидна; но не задумать­ся над ней нельзя.

Маркс отнюдь не был элементарным цивилизатором и гру­бым материалистом. Вопреки мнению большинства его поклон­ников и врагов, он никогда не отрицал роли сознания и воли в истории; всегда учитывал значение «воспоминаний», «верова­ний», «иллюзий», «убеждений». Смысл диалектического материа­лизма не в отрицание значения личности в истории, а в утвер­ждении, что это значение находится в прямой зависимости от го­товности человека к подчинению господствующим в мире зако­нам. В сущности, неоспоримо верная и, если отвлечься от во­проса о природе верховных законов (Маркс считал верховны­ми законами — законы экономики), даже и религиозная мысль, что личное творчество возможно только на почве послуша­ниясверхличным силам и реальностям.

12

__________

 

Наряду с двумя рассмотренными мною задачами освобож­дения женщины из-под гнета буржуазно-собственнической се-

23

 

 

мьи и искоренения из нового быта всякой наркотически-тлетворной романтики и всяческих упадочных лже-проблем и лже-переживаний, большевики неустанно работают и над третьей задачей, задачей уничтожения проституции. Разделять оптимизм советских исследователей достигнутых результатов, конечно, невозможно, и невозможно прежде всего потому, что они не допускают мысли о внутренней связи между исчез­новением профессиональной проституции и проституированием советской женщины, благодаря проповедуемой большевизмом новой морали и новой «свободной любви». Но оставляя покав стороне этот центральныйвопрос, нель­зя все же не признать, что в сфере борьбы с социально-экономическим злом явной и элементарной проститу­ции — большевики добились положительных результатов. Во всяком случае, воля их тут чиста и устремления благи. Насколь­коони ничего не понимают в вопросах любвии «семьи, на­сколькосмешны все их разговоры о свободе и ревности, о товариществе, дружбе и об идеологической основе полового влечения, настолько же серьезны их усилия справиться с про­ституцией, «недопустимой в государстве трудящихся». Конеч­но,и в этих устремлениях есть какой-то изуверский утопизм, ноне в пример другим областям советского строительства, ско­рее комический,чем жуткий.В переписке «проститутки Тани» с наркомздравом Семашко на страницах «Рабочей Газеты» и еще больше в шефстве московского профилактория над под­московным колхозом, учиненном в целях восстановления в падших женщинах чувства собственного достоинства», есть нечто от «Что делать» Чернышевского и от «Бездны» Леонида Андреева. Можно легко себе представить, что думали и гово­рили старые мужики и бабы, а скорее всего и молодежь, когда в деревню приехали городские девки с долечивающими их док­торамии собственным оркестром учить мужиков уму-разуму по дороге в социализм. Конечно, это крайности, нелепые смеж­ныеи бестактные, но все же за ними стоит и нечто поло­жительное.

Ф. Б. Галле, родившаяся и выросшая в России, вряд ли большевичка, но явно преданная большевикам попутчица, рас-

24

 

 

сказывает в своей обстоятельной книге 5) о разнице того впе­чатления, которое она получила от посещения венского и мо­сковская профилактория. В Вене прекрасная в большом саду усадьба, комфортабельные помещения, сияющая чистотой кухня, прекрасный гигиеничный стол. В Москве неприспособлен­ное здание, убожество обстановки, нехватка жилплощади. Но зато в Москве — «легкое дыхание» у всех работниц-пациен­ток: и полное отсутствие моралистического чистоплюйства у докторов и персонала. В Вене же безгрешные благолепные се­стры, любовно нисходящие к «грешницам». Грешницы все разделены на четыре категории (принцип разделения — степень падения). У каждой категории свой сад: в целях ослабления деморализующего влияния более испорченных на менее испор­ченных. Уверен, что это описание точно. Чувство, парадоксаль­но сформулированное Леонидом Андреевым: «стыдно быть хо­рошим», Европе не понятно. Русскому же сознанию, как ре­лигиозному, так и интеллигентскому ясно, что и нравственный капитал — капитал, владеть которым приятно, но кичиться ко­торым перед теми, у кого его нет — стыдно: легко ли в самом деле жить вором или жуликом, пьяницей или проституткой?

Это отсутствие нравственного фарисейства в связи с тра­диционным в марксистском мышлении слиянием вопроса о раскрепощении женщины с вопросом о победе социализма и да­ло, очевидно, большевикам возможность поставить дело борь­бы с профессиональной проституцией на правильную ногу: про­филактории в целом ряде городов, обучение бывших прости­туток ремеслу и грамоте, обеспечение их в первую очередь за­водской работой, периодические съезды воспитанниц профи­лакториев и т. д. Что вся эта работа ведется большевиками в ложных тонах назойливого идеологизма и рекламного шума, а потому и с громадной утечкой деловой энергии — ясно. Но этой стилистике пора перестать удивляться. Критиковать боль­шевизм с точки зрения его неспособности к осуществлению поставленных им себе самому целей бессмысленно. Реализуя се­годня 50 процентов своего идеала, он завтра, быть может, смо­жет осуществить 75 процентов.

5) Fanalnn W. H. Die Frau in Sowjetrussland. Paul Zsolnay Verlag. 1932.

25

 

 

Стопроцентных же реализаций история не знает. Действи­тельное отрицание большевизма должно потому отрицать его не на основании его неспособности к осуществлению своих за­даний, а на основе неприемлемости его идеалов. Такая постанов­ка вопроса сразу же возвращает всю проблему к той нерастор­жимой связи между успешной борьбой с профессиональной про­ституцией и проституированием любви, которую сами больше­вики отрицают, но которая не только существует, но в конце концов одна только объясняет их большие, но внешние успехи.

Главное, чего не понимают большевики, это то, что основ­ная проблема проституции заключается не в самом факте про­дажной любви, а в расторжении той внутренней связи между природной стихией пола и духовной реальностью любимого ли­ца, которая делает эту продажность возможной. В конце кон­цов всякое обезличение любви есть уже проституция. Больше­визм же весь построен на отрицании абсолютного значения лич­ности. Это отрицание есть лишь производное от марксистского отрицания духа. На почве этого отрицания радикальная борьба с проституцией невозможна. Возможно только изменение тех ее форм, что были выработаны буржуазно-капиталистической культурой больших городов. Но, ведь, дело не в этих формах, а в восстановлении той связи между стихией безликого пола и тайною лица, которая всегда утверждалась церковью и ко­торая стала почти совсем непонятной современному человеку. Этой основной проблемы любви большевизм даже и краем уха не слышит и в этой его глухоте кроется главная причина его творческой немощи во всех сферах культуры и жизни.

____________

 

Маркс был не только знатокоми любителем всех под­линно великих творений «доисторической», «рабской» культуры, он был кроме тогои образцовым семьянином: мужем и отцом. В его исполненной преданнейшей любви и строжайшей верности семейной жизни не было и намека ни на какую но­вую мораль. Наоборот, жизнь его в своих бессознательныхглу­бинахявно покоилась на нравственной гениальности еврейского чувства семьи и на пиэтистическом христианстве, в духекото-

26

 

 

рого была воспитана его жена. Уже стариком он писал, как приятно ему было посетить город, в котором все помнили его Женни, красавицу, королеву всех трирских балов.

Над проблемой внутреннего расхождения Маркса со своим учением стоит задуматься и слишком догматическим маркси­стам и слишком непримиримым противникам его дела. Выть может, величайшая беда марксизма заключается в том, что Маркс исключил из него те духовные основы, которые жили в нем и которыми он сам жил. Включением себя в свою систему Маркс мог бы избежать той лжи односторонности и примитивности, который свойственны всякому, а в особенности советскому марксизму.

Что в своем анализе капиталистического общества и бур­жуазной культуры Маркс проявил большую зоркость, не под­лежит ни малейшему сомнению. В каком-то широчайшем смы­сле этого слова ныне все марксисты. Вся экономическая и со­циально-политическая наука мыслит уже десятки лет в катего­риях марксова учения. Вся борьба пролетариата за власть пи­тается его духовным и организационным наследием. Но, буду­чи блестящим диагностом, Маркс оказался беспомощным тера­певтом. Воспитанные на идеях марксизма пролетарские вожди и массы превращаются или в последышей буржуазной куль­туры, или, как легко устанавливается анализом большевицкого опыта, в разрушителей культуры, как таковой. Задача, стоящая перед Россией, заключается в сочетании правды марксовой кри­тики буржуазно-капиталистического общества с теми начала­ми духа и традиции, которые еще жили в нем са­мом, но которые он изгнал из своей системы. Начала духа и традиции суть по существу начала религиозные Путь от научного социализма ведет, поэтому не к религиозному социализму немецкого образца, представляющему собою смесь социально­го утопизма с религиозным малодушием, а к религиозному утвер­ждению правды социализма. Только на этом пути возможно и то обновление социально-психологических форм любви, брака, се­мьи и женского служения обществу, над которым тщетно бьет­ся в корне своем буржуазный дух большевицкого социализма.

Федор Степун.

27

 

 

Но не только историко-философская система Маркса не вяжется, на первый взгляд, по крайней мере, с тем, что дела­ется сейчас в России, не вяжется с большевицким миром и весь духовный облик основателя научного социализма. Маркс был одним из самых многосторонних и культурных людей своего времени. Блестящий знаток философии, истории и политической экономии, перерывший все библиотечные сокровища Британского Музея, он все часы досуга и усталости посвящал чтению античных классиков и занятиям высшею математикой. Один из последних биографов Маркса так и характеризует его, как утонченного гурмана культуры. Характеристика эта, конечно, пре­увеличена, но все же она правильно указывает на неповинность Маркса в цивилизаторском варварстве, на его внутреннюю чуж­дость всякому культурному упрощенству.

Но если так, то чем же объяснить, что именем творца на­учного социализма не только прикрывается, но и подлинно тво­рится тот разгром культуры, что вот уже много лет буйству­ет в России?

Подробный ответ на этот вопрос не может входить в за­дачу настоящей статьи. Из бесчисленного количества заклю­чающихся в нем проблем я хотел бы выделить только одну, наиболее важную для понимания того страшного смрадного и страдальческого пути, которым большевики сразу же повели и все еще ведут русскую молодежь в царство новой «социали­стической жизни», новой морали и новой любви. Такою глав­ною проблемой представляется мне отношение Маркса к той особой реальности, которую человечество уже веками именует духом.

Учитель Маркса, Гегель еще имел опыт духа, твердо ве­рил в дух и мыслил все происходящие в мире процессы, как процессы саморазвития духа. Под духом же он понимал в кон­це концов Бога, но не обычного Бога простодушного религиозного сознания, а Бога, как бы пропущенного сквозь сложный критический аппарат философского мышления. Об отношении Бо­га и духа у Гегеля можно долго спорить. Но как бы ни истол­ковывать взаимоотношения обоих начал, одно ясно: — что у Гегеля временно-пространственный, душевной-телесный и при-

13

 

 

родно-исторический мир живет и дышит не в силу присущих ему самому сил, а волею высшего начала.

Во многом (главным образом в признании метода диалек­тики) оставшись навсегда учеником Гегеля, Маркс с первых же шагов своего философствования «заявил протест» против гегелевского духоверчества. Говоря производственным языком Советской России, можно, считать главною философскою мы­слью Маркса мысль о перенесении силовой станции истории, производящей все виды энергии, как грубо-физической, так н утонченно-психической, из заоблачных высот на землю.

Ничего нового и оригинального в этом положении Маркса нет. В своей духоборческой философии он всего лишь возвра­щается к тем английским и французским мыслителям, которые вборьбе против остатков религиозно-метафизических построе­ний, еще присутствующих почти во всех крупных философских системах XVIII века, впервые кладут почин (1760-1780) чисто эмпирическому изучению географических, технологических и главным образом экономических основ человеческого об­щежития.

Знаменитое положение Маркса, сформулированное им впер­вые в «Критике политической экономии» и сводящееся к утвер­ждению, что «производственные формы определяют собою социальные политические и духовные процессы жизни», является лишь наиболее радикальной формулировкой преодоленных в немецком идеализме просвещенских теорий XVIII века.

Признание социологического подхода к явлениям духовной культуры не может быть никому вменено в обязанность, но, ес­ли его уже признавать (как его признают марксисты), то, не будучи предвзятым марксистом, нельзя не видеть, что фило­софски-социологическая система Маркса и по своим истокам, и по своей сущности является классическим выра­жением духа буржуазной цивилизации и буржуазной культуры. Отрицание Бога и духа, идолопоклонничество перед наукой и прогрессом, положение экономики в осно­ву социально-политических процессов жизни и целый ряд дру­гих положений, характерных для буржуазной веры в абсолют­ную, «в себе самой покоящуюся здешность» жизни и мира —

14

 

 

являются, по признанию самих же большевиков,«забронирован­ным инвентарем» и марксистского миросозерцания.

Представляя собою систему типично буржуазного пони­мания мира, марксизм по своим практически-политическим зада­ниям является, однако, непримиримым врагом буржуазной ци­вилизации и культуры. Этою «неувязкою» теоретического со­знания и практической воли объясняется бессилие пролетарского творчества. В Европе, особенно в Германии, где после ре­волюции 1919 года социал-демократия пришла к власти, проле­тариат не произнес не только ни одного нового, но даже и про­сто своего слова. В лице своих лучших представителей он ока­зался в отношении буржуазной культуры в положении Толсто­го, отрицавшего Бетховена, плакавшего над Бетховеном и считавшего свои старческие слезы за грех; или — более близкий пример — в положении самого Маркса, ненавидевшего «раб­скую» основу всех до пролетарских культур и самозабвенно увлекавшегося Эсхилом, Сервантесом, Шекспиром и другими гениями «доисторической» эпохи. Анкета, произведенная сре­ди элиты марксистской пролетарской молодежи, также показала, что Гете, Шиллер, Толстой и даже архи-буржуазный Фрейтаг читаются в кругах этой молодежи больше, чем Маркс, До­стоевский, Горький, Дюма, Гауптман — больше, чем Бебель и Энгельс, и, что самое удивительное, — Ленин не больше, чем Ницше.

Большевики этим путем «включения» пролетариата в буржуазную культуру пойти не захотели, да и по всей своей сущности и некультурности русских масс — пойти и не могли. Их положительное отношение к культурным ценностям преж­ней России сразу же определилось, как стремление подсмотреть внешние приемы великих мастеров прошлого, чтобы догнать и перегнать их на своем пролетарском пути. Но тут то и оказа­лось, что никакого своего пути у пролетарской культуры нет, что нетерпеливое, волевое утверждение его приводит не столь­ко к разгрому буржуазной культуры, сколько к разгрому куль­туры вообще. Особенно ясно можно эту подмену проследить в той сфере, которой большевики всегда уделяли очень мною внимания: в сфере сознания новой общественной морали и но­вой личной нравственности.

15

 

 

Советская публицистика, советская анкеты, общественные дискуссии, но главным образом советская литература обнару­живают с полной очевидностью, что, нанеся своею борьбой за новую мораль непоправимые удары всякой морали, больше­вики не только не вырвали «с корнем» из русской жизни всех «буржуазных мерзостей», но, наоборот, довели расцвет этих мерзостей до небывалых размеров. Более чем в какой-либо другой сфере, сказалась здесь полная невозможность творческого обновления жизни на основе злостного и самоуверенного отрицания ее духовных основ. Я хочу проследить эту не­возможность в сфере тех путаных любовных отношений, что сложились в Советской России.

_______________

 

Проблема семьи и свободной любви бесконечно сложна. Установить, что по праву можно называть буржуазной лю­бовью и буржуазной семьей гораздо труднее, чем то пред­ставляется советским социологам и педагогам. Ясно только од­но: установление «буржуазного» отношения к женщине, буржу­азная понимания любви и семьи должно исходить из тех основ­ных перемен, которые просвещенская мысль и буржуазное (третье-сословное) общество внесли в до-буржуазное (средне­вековое) понимание этих вопросов.

Религиозно-социальная мысль христианского средневековья аскетична: высшее назначение женщины — монастырь. Вне мо­настыря — брак, понимаемый еще со времен блаженного Ав­густина, как таинство. Этому «закрепощению» женщины Бо­гу и церкви наносит первый удар Лютер, лишающий брак его сакраментального характера. Мыслители эпохи просвещения идут по путям протестантизма еще дальше. Для них брак яв­ляется «свободным договором» изначально равных существ. Результатом этого уравнения является введение гражданского брака в конце XVIII и начале XIX столетий. «Буржуазная» мысль, однако, не успокаивается: под влиянием целого ряда об­стоятельств, связанных с мощным развитием капитализма, к кон­цу XIX века в Европе возникает так называемый женский во­прос и вырастает женское движение, быстро преуспевающее в

16

 

 

своей борьбеза экономическое, социальноеи политическоераскрепощение женщины. Этотсвершающийся подвлиянием «буржуазной» мысли и в недрах«буржуазного» общества процесс осложняется целым рядом других сопутствующихпроцессов.Самым ценным из них является возникающийв романтике но­вый культ «свободной» эротики, принципиальноотличаемой отсексуальности,и углубленное психологическоепонимание, и художественное изображение женской души и любвив евро­пейском романе и музыке XIX столетия. Наряду с этим положи­тельным процессом развивается и отрицательный: —рост про­ституции в больших промышленных городах.

Таково в самых кратких чертах сложное единство буржу­азного понимания и осуществления любви, семьи и социальной эмансипации.

Для советской пропаганды большевицкого социализмаха­рактерно прежде всего то, что она это единствосовершенно произвольно расслояет на «буржуазную»любовь, будто бы удушающую женщинув семье и растлевающую ее вболее или менее утонченной или грубой проституции, ина социалистиче­скую борьбу за всестороннееосвобождение человека в жен­щине и женщины в обществе.

Для того, чтобы выяснить себе истинную природу проис­ходящих в Советской России социально-психологических процессов, надо, прежде всего, отчетливо установить, что идея освобождения женщины, как вообще все идеи свободы, явля­ется типично буржуазной идеей. Социалистическая борьба за освобождение женщины явилась в Европе всего лишь дополнением и расширением буржуазной борьбы. Конечно, она внесла в нее свои специфический черты, по новому связала ее с борьбой рабочего класса против капитала, вынудила у ра­ботодателей и у государства большие уступки в направлении ограждения женского фабричного труда, улучшения жилищных условий и т. д., но никакого принципиально нового идеала жен­щины, по новому свободной в любви, браке и на обществен­ной работе, не создала. Чтобы убедиться, до чего, в сущности, буржуазна «новая социалистическая мораль», достаточно про­честь выпущенную Международной Рабочей Библиотекой (и очень распространенную в Германии) брошюру Коллонтай:

17

 

 

«Die neue Moral und Arbeiterklasse». Среди провозвест­ников и изобразителей новой морали Коллонтай между прочим называет: Карла Гауптмана, Зудермана, Мейзель-Гессе, Коллет-Ивер, Щепкину-Куперник, Потапенко, Винниченко, Генриха Манна, Нагродскую и т. д., и т. д. Если такие второсортные и третьесортные буржуа могли создавать и воплощать облики новой морали и новой любви, то вряд ли можно сомневаться в отсутствии чего бы то ни было подлинно нового в социалисти­ческом замысле новой свободной женщины. Каждый, знающий Европу, согласится, что такого нового замысла в рядах европейского пролетариата искать, действительно, не приходится. Европейские социалисты психологически добрые бур­жуа и притом далеко не всегда передовые по своим нравствен­ным и общественным воззрениям.

Но если так, если тему освобождения женщины нужно счи­тать не столько социалистической, сколько буржуазной темой, то в чем же тогда заключается тот новый принцип, который, безусловно, чувствуется и в сверх европейском радикализме советского брачного законодательства и в тех новых формах взаимоотношения полов, что, выработавшись в Советской Рос­сии, отразились в советской литературе?

Думается, что двух ответов на поставленный вопрос быть не может. Стимул советского брачного законодательства и па­фос партийной любовной проповеди заключается не в стремле­нии к освобождению любви, как таковой, а в ее новом, небывалом закрепощении коммунистической госу­дарственности, выдаваемой за советскую общественность. Только такое понимание происходящих в России процессов сво­дит их к единому знаменателю и действительно объясняет их. В этом насильническом закрепощении освобожденной было в буржуазной культуре любви надо искать объяснение всем тем явлениям, что заставили Ленина, никогда не бывшего, по его собственному свидетельству, «мрачным аскетом», приравнять (в разговоре с Кларой Цеткин) так называемую новую половую жизнь советской молодежи и некоторых ста­ричков к тому, что всегда происходит в самых обыкновенных и архи-буржуазных домах терпимости.

На первый взгляд, такое утверждение может показаться па-

18

 

 

радоксальным и неверным. Прежде всего на том основании, что советская власть не ограничилась по примеру Запада «расцерковлением брака», но в своем постановлении от 1-го января 1927 года пошла гораздо дальше: провозгласила, по выраже­нию Генриха Фрейда, 1) «полное разгосударствление брачных отношений», создав таким образом, наряду с церковным и гра­жданским браками, еще третий вид законного хотя и неизве­стно чем отличающегося от случайной и кратковременной свя­зи «фактического брака». Профессор Маклецов указывает в своей обстоятельной статье на то, что этот институт фактического брака (его достаточными для судопроизводства призна­ками служат: факт сожительства, общая квартира, взаимная материальная поддержка, совместное воспитание детей и т. д.) вызвал страшную путаницу всех понятий, легализовав в конце концов (по свидетельству советских юристов) не только поли­гамию, но, с точки зрения мертвой буквы закона, даже и кро­восмешение. 2)

Все это бесспорно верно: не подлежит ни малейшему со­мнению, что установлением института «фактического» брака и упорною проповедью абсолютной свободы любви советская власть создала и для себя самой непроницаемый мрак в сфе­ре любовных взаимоотношений своих граждан. И все же это государственное насаждение хаоса не есть бессилие власти, а только своеобразная форма утверждения своей силы и насаж­дение своих принципов в душах русских людей и прежде всего молодежи.

Громадный опыт католической церкви неоспоримо доказы­вает, что семья, как духовно-душевная связь и как хозяйствен­но-бытовой факт, весьма затрудняла для власти и духовное водительство, и политическое господство. Историки католицизма согласно указывают (наряду с духовными причинами, кото­рых я не касаюсь) и на эти социологические основы безбрачия католического духовенства. Создать обязательное безбрачие для своих верховных руководителей и низовых аппаратчиков коммунисты, конечно, не могли. И они инстинктивно пошли

1) Ср. Die Zivilgesetze der Gegenwart. B. IV. Abteilung l. Ers. Lieferung: das Familienrecht der Sowjetrepublik, Prof. Dr. H. Freud

2) Maklezow. Ehe und Familie in Sowjetrussland. Hochland.

19

 

 

другим путем, путем поголовного насаждения безответствен­ной холостой психологии не только среди партийцев, но, по возможности, и среди всех граждан С.С.С.Р. Холостого че­ловека и с партией  с клубом связать легче, чем женатого. Его легче переместить в аппарате, легче перебросить из Кры­ма в Сибирь и обратно. Семья неизбежно усиливает бытовые корни, «засасывает» человека в сферу его личных интересов. Она создает тяжелые любовные конфликты верности и ревно­сти, часто безрассудно и бесприбыльно растрачивает работо­способность и нервы своих членов. Советской же власти при ее гигантомании (строить новый мир!) работоспособность и нер­вы каждого человека нужны целиком, обязательно на все сто процентов. Отсюда и выработался принцип изничтожения вся­кого «непродуктивного перетирания» человеческой души на жерновах мещанского семейного уклада. Живи как хочешь, только живи так, чтобы не было слишком большой утечки об­щественно нужной энергии в частную жизнь. Если хочешь, сделаем выкидыш; если хочешь — воспитаем ребенка в госу­дарственных институтах. Вся ответственность — чисто внеш­няя: плати алименты. Если платишь, чист, как стеклышко. За страдания же того, кого, быть может, вверг в смертное отчая­ние и непреодолимую скорбь, ответственности не несешь; такие чувства — мещанство и рабство; ненужная и даже вредная надстройка над голо-природным фактом совокупления к целях деторождения.

Быть может, среди всех творческих заданий и осущест­влений большевизма нет ни одного, в котором принципиальное духоборчество большевицкого марксизма сыграло бы такую страшную роль, как в достижениях на «любовном фронте». О потрясающих размерах этих достижений ничто не свидетель­ствует с такою силою, как произведенные Гельманом опросы среди учащейся пролетарской молодежи и опубликованная им еще в 1923 году анкета. 3) Все ответы исходят из самоочевидного положения, что у молодого коммуниста и сочувствующего не может быть другой жизненной задачи, кроме как отдачи всех своих сил в распоряжение партии и социалистического строитель-

3) Гельман. Половая жизнь современной молодежи. Москва-Ле­нинград 1923 г.

20

 

 

ства. Но поперек пути этогожертвенного служения становится, как оказывается, любовь, со своими трудностями и сложностя­ми. Эти ненужные трудности и сложности должны выть уни­чтожены. В качестве способов уничтожения предлагаютсяса­мые разные средства: устройство государственных домов сви­даний (не имеющий, конечно, ничего общего с буржуазными домами терпимости), где молодые здоровые советские люди могли бы на лету знакомиться и плодиться во славу социализма; требование административного разъяснения «женскому персона­лу» о мещанских предрассудках, так как все еще есть«такие сумасшедшие», которым и «хочется», но который «нехотят» соглашаться. Это мужские предложения. Женские еще того страшнее. Многие студентки жалуются, что «товарищ» в об­щем еще слишком груб и сер для идейной любви, и чтослу­жить социализму легче, если не быть связанной семьей. От­веты предлагают выкидыши, «хотя бы тридцать раз, если по­надобится», сожительство с подругами и, «как ни отвратитель­ны такие средства» — онанизм.

Таковы те настроения какого-то совершенно непостижимого идеалистического изуверства, зачастую, вероятно, спутанного с идеологическим лицемерием, которое большевики взрастили не только в новом служилом сословии, но и в бескорыстно, идейно преданной им молодежи.

______________

В связи с брачным законодательством Советов находится и их культурно-политическая проповедь. Во все времена искус­ство и в частности литература были тесно связаны с любовью, с ее восторгами и муками. Благодаря этой связи, жизнь в искус­стве всегда дорого обходилась человеку и человечеству. Ко­гда-то А. Белый в статье «Против музыки» писал, что музыка размагничивает человека; что, исходя в кресле партера вол­нением о Бетховене, мы растрачиваем отпущенный нам для строительства жизни запас душевной энергии. Литературная по­литика коммунистической партии целиком построена на вульгаризации этой мысли. «Лирическая музыка, ли­рическая поэзия, сладострастно обнажающие человеческое те-

21

 

 

 ло живопись и пластика, все это роды искусства, которые бо­рющемуся революционному пролетариату не нужны». Не нуж­ны потому, что они засасывают человека; на время по крайней мере дают ему возможность жить в любом мире; социалистам же нужно строить новый мир. Для этого построения необходи­мо переключение эротической энергии на социально-строитель­ную. Методами такого переключения являются, во-первых, ра­сторжение связи искусства с его верховною темой, с темой любви и смерти, а, во-вторых, создание новой связи между искус­ством и социально-политическим строительством. Стремясь на путях особо грехоудобного брачного законодательства создать среди всех женатых и замужних — церковным ли, граждан­ским ли браком, все равно, специфически холостую психоло­гию, большевики на путях государственного руководства лите­ратурой сознательно стремятся к наивозможно большей депоэтизации любви, к ее метафизическому, психологическому и эстетическому удешевлению. Не то, чтобы они сводили ее к простому биологическому факту; они пытаются даже одухо­творить «половой акт», но его духом является у них не лю­бовь, а социализм. Это парадоксальнейшее, хотя в истории рус­ской общественной мысли не новое положение особенно на­глядно вычерчивается в книге Залкинда, 4) который, с одной стороны, требует, чтобы половой акт был завершением глубо­ких и сложных переживаний, идейно объединяющих любящих друг друга, а с другой утверждает, что избрание любовным партнером представителя другого «высшего» класса такая же извращенность, как половое влечение к крокодилу или орангу­тангу. Сопоставление этих двух положений отчетливо формули­рует большевицкий догмат о социо-строительском смысле со­ветской эротики. Этой двуединой цели — удешевления любви и обездушения искусства (на путях борьбы с любовью, как с его глубочайшею темою) и служит усиленное и насильственное на­саждение социалистического репортажа.

Искусство и любовь защищают свою исконную связь все­ми доступными им средствами: и снижением художественная уровня подневольно-общественного творчества талантливых

4) Залкинд. Половой вопрос в условиях советской обществен­ности. Ленинград 1926 г.

22

 

 

художников («Соть» — Леонова, «Гидроцентраль» — Шагинян), и неизничтожимым стремлением к изображению любви да­же и второстепенных писателей, которые, казалось бы, могли безоговорочно подчиниться социальному заказу социалистического репортажа. Но дело этой защиты подвигается с боль­шим трудом. Партия и советская общественность борются с ним самыми различными способами: хвалят неудачные произве­дения законопослушных авторов, отказавшихся от «буржуазно- индивидуалистического ковырянья» в любовных ранах в поль­зу изображения успехов советского строительства; уверяют, что изобличительное изображение ужасов советской любви у Лидина, Пантелеймона Романова, Малашкина, Никандрова и других является «сплошным фальсификатом», основанным на неумении различать процессы «буржуазного догнивания» от процессов «пролетарского созидания», и главное — принципи­ально игнорируя всякий психологический и этический подход к вопросам любви, упорно переводят все ее бесконечно слож­ные вопросы, над которыми всю свою долгую жизнь мучилось человеческое сознание, в плоскости, элементарно-марксистской борьбы против буржуазной переоценки любви, воспеваемой в стихах и прозе, окуриваемой поповским ладаном и философ­ским фимиамом, заливаемой слезами и шампанским и ведущей к сифилису и самоубийству. Очень громкие обличительные слова, но по существу и в особенности перед лицом советской дей­ствительности — совершенно пустые. Религиозное и философ­ское понимание любви отменил не марксизм, а ненавистный ему буржуазный либерализм, превративший любовь в утонченно-насладительный и остро-ядовитый, но чисто психологический процесс. Сифилис и самоубийства и в России не перевелись. Вся разница только в том, что шампанское заменила водка, а «афин­ские ночи» с их чисто русским, гитарно-цыганским, плясовым и песенным надрывом превратились в бытовое явление среди городского, пролетарски-крестьянского молодняка.

__________

 


Страница сгенерирована за 0.09 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.