Поиск авторов по алфавиту

Автор:Вышеславцев Борис Петрович

Вышеславцев Б.П. Социальный вопрос и ценность демократии. Журнал "Новый Град" №2

Всем известно, что современный кризис есть кризис пере­производства. Машины слишком много производят благ и слиш­ком хорошо работают. В этом как будто вся беда. Американ­ский кризис можно формулировать так: в стране слишком мно­го золота и слишком много хлеба. Казалось бы, у современного человечества есть все, что нужно для благоденствия, досуга, процветания наук и искусств: хлеб, золото, машины, изобре­тения. И все-таки ничего не получается: голод и безработица — рядом с излишками и перепроизводством. Одни группы на­селения и одни страны «задыхаются от денег» — другие от без­денежья; одни сжигают хлеб — другие голодают. Чего же не хватает людям? Есть энергия, жажда работы, научная гениаль­ность, изобретательность, есть огромный капитал накопления, есть неиспользованный богатства земли, — но нет чего-то самого главного Чего же именно?

Нет принципа распределения. Нет любви и справедливости; и однако без них техническое умение и богатство могут создать только социаль­ный ад классовой ненависти, в котором одинаково задыхаются богатые и бедные под вечной угрозой взаимного пожирания, в котором легко дышится одному только Марксу. Нет готов­ности «раздать имущество нищим» — даже тогда, когда его нельзя проесть, некуда продать, негде держать (в какой ва­люте?).

«Раздать имущество нищим» не означает, конечно, древнего «нищелюбия». Сунуть калеке гривну на паперти не зна­чит решить социальный вопрос. Но все же социальный вопрос для своего решения требует готовности к жертве, готовности отдать и раздать, требует любви и справедливости и притом с той и другой стороны: нищий, мечтающий ограбить богача, Маркс, мечтающий об экспроприации экспроприаторов, столь же

39

 

 

неспособен найти принцип распределения, как и классический капиталист, ищущий только дешевого тру­да и покорного рабочего. Но «раздать» не значит просто «от­дать», — раздать значит распределить, решить «уравнение» права и справедливости, suum cuique tribuere. Кроме любви здесь необходима мудрость своего рода, и эта мудрость есть Логос права и справедливости, знание, во­одушевленное любовью.

Что дело заключается именно в принципе распределения, это можно видеть на следующем примере, взятом из практи­ки американского кризиса. Прежде, в случае безработицы в городе, рабочие выезжали на фермы для уборки полей. Что­бы убрать квадратную милю пшеницы, нужно было 700 чело­век. Теперь, при современных машинах, для этого достаточно трех человек! Таким образом 697 остаются безра­ботными и могут умирать с голоду, ибо пшеница даром не раздается. Но и три работавших, если даже они и собствен­ники орудий производства, будут в самом жалком положении, ибо они не могут никому продать свою пшеницу при наличии огромного большинства безработных, потерявших всякую поку­пательную способность. Вот схема, по которой объясняется появление безработицы и исчезновение спроса и рынков.

Или другой пример, близкий городскому жителю. Прежде целая армия оркестров и музыкантов обслуживала синемато­графы города; теперь достаточно, пожалуй, одного орке­стра, чтобы наиграть музыку ко всем новым фильмам Парижа. Радио и граммофон делает огромное большинство средних ис­полнителей никому не нужным. Рационализация и технизация будут во всех областях увеличивать число безработных; быть мо­жет, оно будет расти в геометрической прогрессии. Некоторые с ужасом спрашивают себя: а что если огромное большинство всего человечества превратится в безработных? Ужасаются и проклинают рационализацию и машины.

Но парадокс в том, что «безработица» есть счастье, а не несчастье человечества, — есть мощь, а не бессилие, богат­ство, а не бедность. Разве все счастье в том, чтобы как можно большее число людей работало как можно больше? Разве это несчастие, что машина работает вместо человека, что суще-

40

 

 

­ствуют уже теперь грандиозные предприятия, обслуживающие миллионы людей и управляемые немногими единицами? Таковы, например, городские водопроводы, канализация, динамо. Но все это потенциальное счастье превращается в актуальное несчастие в силу несправедливости, даже абсурдности распределения. Что если бы городские инженеры вздумали себе присвоить воду точно так же, как фермеры присваивают себе пшеницу, добытую при помощи мощных тракторов? Присваивают — и потом не знают, куда ее девать.

Мы стоим перед проблемой распределения. Принципы про­изводства бесконечно опередили принципы распределения. Маркс, Ленин и Сталин не имеют в сущности никаких принципов распределения. «Право на удовлетворение потребно­стей» есть принцип смехотворный; «право на полный про­дукт труда» есть принцип индивидуалистический, отрицающий коллективизацию. А вместе с тем не иметь принципа распре­деления — значит не знать, в чем именно заключается «со­циализация», и чего ради совершается социальная революция. Ведь, производство остается в этом «коммунизме» совершен­но таким же, как и в капитализме. Сказать: «орудия производ­ства отныне принадлежат трудящимся» — значит ничего не сказать, ибо тезис «все принадлежит народу» совершенно тож­дествен с антитезисом «ничего не принадлежит народу». На­деление крестьян землею тождественно с отнятием земли у кре­стьян. Отдача прибавочной ценности рабочему тождественна съ отнятием прибавочной ценности у рабочего Маркс, вероят­но, назвал бы это диалектикой.

Но отнять все у всех — не значит еще распределить. Коммунизм провозгласил «плановость» и «госплан», но ника­кого плана не имел, и иметь не мог, ибо план распределения есть создание нового права, которого так жаждал рус­ский народ. Народ, стихийно боровшийся за какие-то «права», оказался «лишенным всех прав состояния». И это потому, что марксизм отрицает право, как «буржуазный предрассудок», и, отрицая право, тем самым отрицает всякий орга­низационный принцип распределения. В этом внутренний порок коммунизма. Маркс не знает субъективная права, не понимает и не чувствует его ценности, а потому не может поставить

41

 

 

и решить проблему распределения, которая заключается в следующем вопросе: кто и на что имеет право?

Никто не мог ответить на этот вопрос в эпоху «военного коммунизма», не может в сущности ответить и теперь.

Военный коммунизм представлял собою такую систему рас­пределения: единый диктатор с громадной армией чиновников вышвыривает по своему усмотрению пайки всему населению, проводящему время в очередях. Система привела к тому, что «обмен веществ» в социальном организме начал останавливать­ся, и страна начала умирать. Военный коммунизм захлебнулся в распределении. Тогда Ленин сделал то самое открытие, которое является его единственным открытием в сфере распределения: он открыл свободу торговли. С тех пор происходит непрерывное колебание между диктатурой распределения в фор­мах военного коммунизма и периодическими возвращениями к некоторым формам свободной торговли, доходящее до наших дней. Такая «диалектика» означает полную неспособность уста­новить какой-либо новый принцип распределения, ко­торый и составляет настоящее искомое в решении социальной проблемы.

Можно представить себе три формы распределения:

1. Автономия частного хозяйства, покоящаяся на римско-правовом понятии собственности и сво­бодной купли-продажи; это стихийно-случайное распределение, отрицающее всякую «плановость», и верящее в естественную гармонию интересов, которую утверждала классическая поли­тическая экономия. Такая система распределения есть буржуазно-капиталистическая демократия. Кро­ме принципов частного права, она предполагает еще публично-правовой принцип личности, принцип субъективных публич­ных прав, установленный декларациями прав, принцип суще­ственно христианского происхождения. Система эта всем хоро­шо известна: западный мир в ней живет; ее недостатки всем очевидны, гораздо труднее заметить те правовые ценности, которые в ней воплощены и которые должны быть сохранены на будущее время.


 

2. Противоположная система отрицает всякую частно-хо­зяйственную автономию, отрицает римско-правовую собствен-

42

 

 

­ность и свободу торговли, отрицает субъективный публичные права, отрицает, в конце концов, всякое право и всякую сво­боду личности, отрицает, наконец, и самое христианство, из которого эта свобода выросла. Эта точка зрения верит в дикта­туру абсолютной плановости, диктуемой свер­ху, в возможность все приказать, все декретировать, в возмож­ность механически покорить всякуюстихийность жизни. Это хорошо нам известный режим «военного коммунизма», кото­рый воображает, что борется с капитализмом, воображает, что отрицает капитализм, а на самом деле утверждает самую пре­дельную и невыносимую форму капитализма, именно госу­дарственный капитализм. Здесь тоже замеча­тельная диалектика лозунгов: ниспровержение капитализма, импе­риализма и монархизма приводит к государствен­но-капиталистической тирании. Получа­ется любопытное совпадение противоположностей: государ­ственный социализм есть не что иное, как государственный ка­питализм; коммунизм есть последнее слово капитализма, вовсе не новое слово нового мира, а всего лишь последнее слово старого всем ненавистного мира, завершение капитализма или капитало-коммунизм. Универсальная хозяйственно-политическая диктатура представляет собою гипертрофию империализма, мо­нархизма и капитализма. Но, если в таком случае коммунизм есть последнее слово капитализма, то как же вообще эта си­стема может с капитализмом бороться и капитализм отрицать? Коммунистический диктатор совершенно также и по тем же основаниям отрицает власть «буржуазных» королей и прези­дентов, по каким прежде короли отрицали власть феодалов и боролись с ними. Борьба совершается во имя более сильной и более центральной власти. То, что коммунизм отрицает в бур­жуазной демократии, — это не власть и не капитал. Он тре­бует себе самому всю власть и весь капитал. Но он, действи­тельно, отрицает все остатки свободы и субъективных прав, которые еще присутствуют и свято охраняются в буржуазной демократии. Настоящее противопоставление и настоящая борь­ба происходит не между капитализмом и коммунизмом, а между демократией и диктатурой, между правовым государством и ти­ранией.

43

 

 

Обе эти системы распределения были испробованы на практике. Русский коммунизм делал невероятные усилия навя­зать России и миру коммунистическую систему распределения, но постоянно принужден был возвращаться к старой системе свободного обмена. Третья, новая система распределения еще не была испытана в больших размерах, и ей принадлежит бу­дущее. Она рождается из такого вопроса: верно ли, что вся­кая личная свобода и всякое индивидуальное право отрицает возможность всякого хозяйственного плана в широких разме­рах? Верно ли, что всякая «плановость» возможна только в форме диктатуры? Разве невозможна всеединая хозяйственно-правовая организация, сохраняющая духовную свободу и субъективные права личности? Так мы приходим к третьей возмож­ной форме распределения.

3. Она есть социальная демократия, хозяйственная демократия в противоположность социальной и хозяй­ственной диктатуре; само-распределение, соответ­ствующее государственному принципу самоуправления. «Плановость» и само-организация исходят снизу, а не сверху. Это требует новых форм собственности и вознаграждения за труд, и не в форме декретов и указов, а в форме нового пра­ва, автономно установленного в форме хозяйственного само­управления. Возможность такой новой организации указывается опытом несомненных успехов производительной и потребительной кооперации, а также про­фессиональных союзов. Вообще принцип кооперации будет центральным принципом универсально организованного хозяй­ственного самоуправления. Что такая форма распределения есть расширение до последних пределов принципов демократии и принципов правового государства — это самоочевидно. Право са­моуправления (Self-government) расширяется до хозяйствен­ного самоуправления. В противоположность этому государствен­ный капитализм изгоняет и те остатки самоуправления и лич­ных свобод, которые еще сохраняются в современной демокра­тии наперекор тираническим тенденциям капитализма.


 

Обе последние формы — и капитало-коммунизм, и хозяй­ственная демократия — требуют «плановости», универсальной организованности распределения, но вместе с тем обе формы

44

 

 

представляют действительную противоположность. И только они суть настоящие враги. Напротив, капитализм в своем раз­витии неизбежно переходит в коммунизм.

Настоящие силы, которые сейчас столкнулись для решения социального вопроса — это диктатура и демо­кратия. Кто отрицает демократию в настоящее время, тот неизбежно должен утверждать диктатуру, н наоборот. Совер­шенно бессмысленно противопоставлять демократии в совре­менной жизни монархию или аристократию; современная демо­кратия прекрасно существует в формах монархии и есть пред­ставительная демократия и, следовательно, аристократия своего рода (отбор посредством выборов). В современной жизни бо­лее чем когда-либо, необходимо понять принцип де­мократии и ценности, достигнутые демократией. Демокра­тия на Западе, а в сущности и во всем мире, есть, прежде всего, факт, достигнутое состояние, а человек вообще, и особенно молодежь, рвется к недостигнутому и недостижимому. Мы не замечаем ценностей, средикоторых живем, которымиживем, как не замечаем ценности воздуха и воды. Они становятся для нас ценностями и драгоценностями, когда мы их лишены. Такова ценность права: она переживается преимущественно че­рез «лишение прав», через лишение свободы. Замечательно, что демократию теперь приходится защищать, прежде всего, в по­рядке консерватизма и аристократизма. Диктатура и тирания есть самая неаристократическая форма, предназначенная для низкой черни и рабов. Приходится защищать те ценности, ко­торые признаны и отчасти осуществлены в демократии. Приходится защищать ценность права и ценность отбора, совершаемого из всей массы народа при помощи системы вы­боров. Консерватизм есть бережное отношение к ценностям, среди которых мы живем, и из которых мы творим будущая ценности.

Принцип демократии, наперекор словесному смыслу, вовсе не есть власть народа и власть большинства. Принцип демокра­тии: правовое государство и автономия личности. Иначе говоря, ее принцип есть отрицание про­стого приказа, отрицание пассивного пови­новения, отрицание всяческой диктатуры и утверждение

45

 

 

свободы и, прежде всего, субъективных, публичных прав. Основные формы современной демократии, несомненно, обеспечивают эти ценности; и их не обеспечивает никакой другой строй: ни самодержавие, ни абсолютная монархия, ни прямое народоправство античных республик или Новгорода, ни, ко­нечно, все формы современных диктатур. Ценность свобо­ды совести, свободы слова и свободы союзов — бесспорна с христианской точки зрения, ибо пря­мо выросла из христианства. Она есть ценность, лежащая в основе свободного общения духов, в основе духовного един­ства и, следовательно, в основе соборности и любви. Лишить человечество одной из этих свобод значит лишить его возможности осуществлять соборность и проявлять любовь, иначе говоря, стремиться к воплощению Царства Божия. Эти ценности, защищаемые современной демократией, суть вечные ценности, которые, с христианской точки зрения, перейдут в Царство Божие. О не уже содержатся в самой идее Царства Божия, ибо оно есть свобода, общение и союз.

Однако, демократия есть не только факт, достижение: в ней много недостигнутая и, быть может, недостижимая. Со­временная демократия покоится на некоторых принципах, ко­торые лишь отчасти осуществлены в ней. Полное их осуще­ствление есть задача бесконечного творчества. Всякая критика современной демократии сводится к указанию этих неразрешен­ных задач и невыполненных обещаний. Критика демократии есть, в сущности, указание на то, что факт демократии не соответ­ствует принципу демократии. Такова, например, критика Острогорского вся построенная на утверждении, что демократия не осуществляет автономии личности. Он вполне справедливо указывает на основную язву демократии и парла­ментаризма — на организацию партий: партии сами устроены со­всем не демократически, а скорее диктатурно. Вся эта кри­тика означает, в конце концов, что демократия недостаточно демократична. Критика исходит из принципа автономии, само­управления, и вовсе не думает этот принцип колебать. Совер­шенно к тому же сводится критика демократии с точки зрения отрицания капитализма и буржуазная либерализма. Ведь, отри­цание либерализма совершается не во имя отрицания свободы, а

46

 

 

во имя расширения и углубления свободы.Те, кто критикует буржуазный либерализм, требуют сами экономической автоно­мии, требуют хозяйственной демократии. Требуют, наконец, экономические права в субъективных публичных правах. (Пра­во на достойное существование).

Следует отличать идеал демократии, как лично-общественного самоуправления — от фактических форм осуществления этого идеала. Парламентаризм и режим партий чаще всего и легче всего подвергаются критике и на­падению. Следует, однако, помнить, что режим единой партии (как в коммунизме или фашизме) есть полная потеря личной свободы и индивидуального развития. Личность и творческая свобода угасают, С другой стороны, парламентаризм, несмотря на все свои недостатки, имеет одно величайшее преимущество, на которое не достаточно обращается внимания: это лег­кость свержения правительства. Всякая власть имеет тенденцию к злоупотреблению властью и потому должна быть периодически свергаема и смещаема, Эта истина доказывается и будет доказываться всей историей человечества; и вот парламентарный строй имеет ту особенность, что он мо­жет свергать власть без всяких государственных потрясений, без казней, убийств, дворцовых переворотов и гражданской войны. Это преимущество совершенно неоценимое и в дру­гом государственном строе недостижимое и немыслимое. По­следняя идея демократии, выражающая ее смысл и сущность, есть идея самоуправления. Тот демократ по духу, кто способен сказать; я сам! Я - сам хочу действовать, творить, со­зидать свою судьбу; но я признаю, что другой человек есть тоже самость, субъект, дух, свобода. И весь народ тоже имеет право сказать: я  сам! Личность и целое одинаково имеют право на самоуправление. Принцип демократии есть принцип права и справедливости. И этот принцип утверждает: индивидуальная личность и коллектив — равноценны. Ни личность не может быть принесе­на в жертву коллективу, ни коллектив — в жертву личности. Кто утверждает, что этот принцип нарушается в современной демократии, в ее экономическом или политическом быте, тот лишь критикует в сущности фактическую демократию с точки

47

 

 

зрения идеальной демократии. Тот лишь требует выполнения за­дач, которые исторической демократией поставлены, но еще не решены.

Таков, прежде всего, социальный вопрос. Он может быть поставлен и решен только в форме демократии, ибо он есть вопрос права, вопрос самоуправления и само-распределения, вопрос о правах личности по от­ношению к коллективу и о правах коллектива по отношению к каждой личности. Реорганизация собственности и распреде­ления, перед которой стоит современное общество, требует соборного творчества; она неразрешима дик­татурами и декретами. Следует помнить, что власть, диктату­ра, тирания неизбежно рождает бунт и сопротивление всех под­сознательных аффектов. (Фрейд сказал бы: Эдипус-комплекс). Из темных глубин подсознания вырастает стремление свергнуть patria potestas, патриархальную власть, убить императора, или тирана, будь то великий Цезарь, презренный Нерон, или добрый «царь-батюшка», освободивший крестьян. Это сопротивление подсознания столь огромно, что, если народ представит себе Бога по теории Ивана Грозного как небесного самодержца и тирана, — то неизбежно у него возникнет стремление сверг­нуть и «Отца Небесного». Современный психоанализ с огром­ной убедительностью показал радикальную неприемлемость для скрытых недр подсознания всех властно-диктатурных способов устроения личности и общества. Рабы суть всегда подсозна­тельные бунтовщики, и, чем глубже рабство, тем ужаснее пред­стоящий бунт.

Но диктатура и власть особенно ненавистны в сфере эко­номической — это доказал военный коммунизм. И это хорошо помнят все, испытавшие его диктатуру. Слова «я сам» звучат в сфере экономического распределения особенно мощно, ибо «я сам» означает здесь: «я сам знаю, что мне нужно». Лич­ность, получающая паек, всегда возмущена и всегда недоволь­на. Вот почему экономическая диктатура с ее произволом в распределении неизбежно должна опираться на всякого рода карательные отряды, пытки и застенки. Иначе рабы немедлен­но растерзают диктатора-распределителя. Только само-распределение в формах права, мною самим вотированная и убеди-

48

 

 

тельного для меня самого, для всех и каждого может устра­нить этот накопляющийся комплекс подсознательной и созна­тельной ненависти. Вся проблема распределения и вся реорга­низация собственности может быть решена только снизу, из недр самого общества, в форме союзов, в форме широкой кооперации. Этого требует экономическая справедли­вость, этого требует хозяйственная демократия. Что при этом старые партии с их диктатурой вожаков и лидеров должны быть заменены совсем новыми организациями, например, про­фессиональными и кооперативными объединениями, что парла­мент, таким образом, должен быть существенно перестроен, это представляется несомненным. Но это не отрицаете идею демократии, а, напротив, постулирует ее более полную реали­зацию.

Современная буржуазная демократия с ее частно-хозяйственной автономией построена на двух принципах, взятых из двух различных сфер права: 1) на принципах права частного (имущественного), имеющих явно римское дохристианское про­исхождение, в силу рецепции римского права в христианском обществе — и 2) на принципах права публичного и государственного имеющих явно христианское происхождение (тако­вы декларации прав с их свободами). Отсюда то удивительное противоречие, что высокая оценка и справедливая зашита лич­ности в сфере публичного права сопровождается полной без­защитностью и покинутостью в сфере реальных имуществен­ных отношений. Все государство стоит на страже, чтобы защитить вас от самого незначительного вора, но оно никогда не защищает вас от голодной смерти, от крайних несправедли­востей распределения.

Все наше гражданское (имущественное) право создано до Рождества Христова римскими юристами; оно совершенно иначе смотрит на личность и на субъекта прав, чем христиани­зированное право публичное. Таковы все современные граж­данские кодексы — от кодекса Наполеона до Германского Уложения. Критикуя это последнее, Петражицкий написал следующие замечательные слова: «Составители Германского Граждан­ского Уложения забыли, что после Римского права был Иисус Христос и Евангелие любви». Фихте глубоко чувствовал эту

49

 

 

несправедливость формального частного римского права, про­возглашая свой новый принцип имущественных отношений: тот, кто не имеет никакой собственности — не обязан соблюдать ничьей собственности.

Кто критикует «буржуазность» демократии, тот критикует ее частное право с точки зрения верных и ценных принципов ее публичного права. Но следует помнить, что наше частное право само по себе вообще совершенно индифферентно к прин­ципам демократии — оно потому и было кодифицировано абсо­лютного монархией (кодекс Юстиниана, кодекс Наполеона, свод законов Николая I-го). Вина демократии только в одном: она индифферентна к своему имущественному праву, которое про­тиворечит ее центральному принципу: действительной автоно­мии личности, равноценной автономии общества. Мы приходим к тому же основному утверждению: демократия недостаточно демократична.

                                              Б. Вышеславцев.


Страница сгенерирована за 0.1 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.