Поиск авторов по алфавиту

Автор:Без автора

От редакции. Журнал "Новый Град" №14

№ 14 «Нового Града» выходит в напряженное страш­ное время. Всю эту зиму и весну мы живем под угрозой войны — не где-то там, в отдалении, а совсем близко, вплотную подошедшей к нам: не сегодня-завтра, и мы про­снемся под грохот воздушной атаки, среди обвала домов и ползущих ядовитых газов. Единственное облегчение — сознавать, что это состояние стало хроническим и что не­сколько месяцев тому назад, оно было, несомненно, еще более мрачным.

Многие говорят, что мировая война давно уже началась. Она лишь приняла новые, невиданные формы. На некото­рых пространствах мировой карты она свирепствует от­крыто: в Китае, в течение 3 лет в Испании, — с невероят­ной жестокостью. В других местах, в Средней Европе, вой­на стала латентной или «сухой». Происходят военные дей­ствия, передвигаются армии, захватываются целые стра­ны, но пушки молчат — ибо побежденные сдаются без боя. За год, протекший после выпуска последнего номера «Но­вого Града», Центрально-Европейская Ось завоевала три государства: Австрию, Чехо-Словакию и Албанию. Еще ранее Абиссинию. Сейчас угроза нависла над Данцигом и, следовательно, над Польшей. Но здесь, как известно, и на­ступил перелом.

Перелом обозначился в тот момент, когда Англия и Франция сказали свое «нет». Дальнейшему наступлению положен предел — покаместь, дипломатический. За ним стоит лихорадочное вооружение Англии и милитаризация хозяйства и политики Франции. В то же время идет глу­хая, но активнейшая работа по созданию и укреплению двух блоков. Кое-какие малые государства Средней и Се­верной Европы пытаются сохранить свой нейтралитет. На-

5

 

 

­долго им это удастся не может. Европа распадается на два гигантских союза, непрерывно вооружающихся и го­товых ежедневно вступить в смертельную борьбу.

Мы живем опять, как в грозное лето 1914 года, с той только разницей, что теперь нет места беспечности, что от войны не спрятаться; и все мы знаем, что в случае войны нам ожидать. Теперь едва ли кто-нибудь делает себе иллю­зии насчет последствий «победы». Мы знаем по опыту: со­временная война не знает победителей, — а только по­бежденных. Разрушения войны и всеобщее оскудение не соизмеримы с политическими преимуществами, которые может дать военная победа. Да и как еще это преимуще­ство будет использовано? Демократическая Европа побе­дила в 1918 году, и перед ней открывались, казалось бы неограниченные возможности замирения и реорганизации мира. Все эти возможности она упустила и через 20 лет стоит перед тем же врагом, только окрепшим и в своей жестокости, и в своей воле к мировому господству.

Если вдуматься в те силы, которые помешали гума­нитарно-демократическому замирению Европы, то мы уви­дим, что они сводятся все к последствиям войны. Это глу­бокое моральное потрясение кровавых лет, которое не проходит, а углубляется и поражает мало-помалу все области культурной жизни. На одной стороне это мститель­ность, комплекс унижения, жажда реванша, вера в насилие и презрение к человечности. На другой — страх, подозри­тельность, малодушие... Фашизм — как и коммунизм — прямое наследие войны. Демократия не может существо­вать в обществе, которое живет для войны или которое в войне почерпает весь свой социальный и политический опыт. Это создает, конечно, большое неравенство между странами демократии и фашизма по отношению к войне. Демократия ненавидит войну — совершенно искренно, от Блюма до Чемберлена: в войне она может найти свою ги­бель. Фашизм в войне обретает источник своих сил. Чем более грубеет и дичает общество, тем легче оно фашизи­руется. Не война сама по себе останавливает фашистских вождей, а перспектива разгрома и личной гибели.

6

 

 

Это неравенство усугубляется еще различным отно­шением к культуре. Современная демократия благоговеет перед культурой, как системой накопленных ценностей. Гибель библиотек, музеев, соборов для нее невыносима. Фашист с легким сердцем идет на разрушение культуры. Вандал по истинктам, он приветствует полудикую жизнь в джунглях, то новое «здоровое» и беспамятное варварство, в которое он готов ввергнуть Европу.

Что делать? Демократии нечего стыдиться этой сво­ей слабости. Демократия создана не для войны, а для ми­ра. Наиболее совершенные, тонкие и сложные формы об­щественного строя отказываются служить в условиях вар­варизации. Война всегда означает затмение демократии. Но если Европа выживет и выйдет из фазы войны, в ко­торую она вступила, будет жить и демократия, реформи­рованная и обновленная. Не выживет — вместе с нею по­гибнет и демократия, конечно. Но для демократии обяза­тельно приспособление к повой суровой обстановке вой­ны. Ей приходится взять нечто от своего врага, чтобы спа­сти остальное. Она берет авторитарные формы, порой дик­татуру, но отвергает тоталитарность. Англия переходит к принудительной военной службе, что для нее всегда каза­лось равносильным рабству. Франция отказывается от гро­моздкой парламентарной машины и переходит к личному режиму.Что это, измена? Нет, единственное средство спа­сения. Диктатура есть неизбежное дополнение демокра­тии, — спасительное, поскольку она строго ограничена временем и функциями и роковое, — поскольку вырожда­ется в тиранию. О последнем вырождении для демократий Западной Европы смешно пока и говорить.

Поскольку демократия сохраняет свое настоящее ду­ховное лицо, она не может легко идти навстречу войне, не может играть в расчете на победу. Весь смысл ее траги­ческой игры — в предотвращении войны. Этим, а не од­ним лишь страхом, объясняется, лишенное внешнего до­стоинства, поведение в дни Мюнхена (сентябрь 1938 го­да). Эта дата останется, конечно, одной из позорнейших в истории. В результате предательства — гибель Чехосло-

7

 

 

­вакии, переход к Германии 1.000.000 солдат, с огромным военным потенциалом. Рядом с этим можно поставить по­чти сознательную сдачу Испании державам Оси. И все-таки, с последней оценкой событий надо обождать. Куту­зов отдал же Москву, а Фабий — Рим, Мы не знаем, ка­кими силами располагали западные державы в дни Мюн­хена. Надо думать, что во главе их стояли — и стоят — не круглые идиоты, и их вожди хоть смутно понимали, что они отдают. Надо думать, что они должны были отдать, ибо решающие дни застали их неподготовленными. Демо­кратия пропустила огромное военное возрождение Герма­нии, и за это должна теперь платить. Она и заплатила от­ступлением последнего года, потерей союзников, герман­ской гегемонией в Средней Европе.

Теперь отступление пришло к концу. Вооружения Ан­глии и моральная перестройка свободных народов делают возможной более активную борьбу за мир. Но мир, а не война и не победа остаются и сейчас последней целью. На чашу мира бросается теперь вся тяжесть современных вооружений. Чтобы спасти мир, нужно иметь подавляю­щий перевес военных сил на стороне, не желающей войны. В этом сейчас единственный шанс. Достигнут ли уже сей­час такой перевес? Нет, не достигнут, и в этом главная опасность. Враг может ускорить взрыв, понимая, что про­медление уменьшает его преимущества.

В таких условиях борьба за Россию приобретает ро­ковой смысл. От того или иного ответа Москвы зависит судьба войны и мира. Россия снова выходит из своей изоляции, в которую замкнул ее Сталин, и становится на путь мировой политики. В каком смысле, мы этого еще не зна­ем. Когда пишутся эти строки, Москва еще не сделала сво­его выбора. Если она сохранит нейтралитет (на большее Гитлер вряд ли рассчитывает), Германия, вероятно, поспе­шит с развязкой. Договорится она с Лондоном, сумеет Ста­лин преодолеть недоверие и нерешительность старого кон­серватора, и шансы мира сразу вырастут. Вместе с Рос­сией у западных демократий перевес сил обеспечен, и Гер­

8

 

 

мании придется очень серьезно подумать, прежде чем бро­ситься в пропасть.

Появление коммунистического СССР в лагере демо­кратии поднимает вопрос об идеологическом характере обеих европейских коалиций. В какой мере политическая идеология и строй определяют цели борьбы и распреде­ление сил? Вожди западных демократий всеми силами про­тестуют против «идеологической войны» или против по­пыток придать назревающему конфликту идеологический смысл: борьба демократий против тоталитарной диктату­ры. Присоединение России к демократическому лагерю как будто действительно лишает его всякого идеологического смысла. Что общего между демократией и сталинским фа­шизмом? Или это «левый» фашизм, и борьба идет между левым и правым фронтом? Коммунизм и демократия, мо­жет быть, составляют вместе то, что называется «народ­ным фронтом»? Так хочет понимать дело русская поражен­ческая эмиграция, вместе с западными коммунистами. Но народный фронт с Чемберленом и французскими консер­ваторами — это есть уже просто вздор. Всякий понимает, что для Франции и Англии вопрос идет о самосохранении, о жизни, и что они протягивают руку Сталину, преодоле­вая естественное отвращение. Так много лет тому назад слагалась Антанта, явно лишенная всякого идеологическо­го содержания. Союз западных демократий с русским са­модержавием? Но Америка, готовая поддержать сейчас де­мократическую Европу, поднимает идеологическое знамя. Фашистские вожди без идеологии вообще обойтись не мо­гут. Где правда?

Правда в том, что война, тлеющая в Европе, имеет двойной источник. С одной стороны, это восстание побеж­денных или неудовлетворенных в 1918 году, Германия, Ита­лия и ряд мелких государств имеют основания требовать нового передела Европы с отменой Версальского мира, ко­торый не соответствует новому соотношению сил. Побе­жденные вчера оказываются сегодня сильными, если не сильнейшими, и предъявляют требования уже не только на равенство, но и на господство. Этот конфликт возник бы,

9

 

 

вероятно, и в том случае, если бы политический строй Германии и Италии ничем не отличался от строя запад­ных держав. Надо признаться только, что в этом случае наше отношение ко многим конкретным вопросам было бы совершенное иное.

Это ясное и простое столкновение интересов ослож­нилось фашистской революцией. Идеологическая война ро­дится именно в стане побежденных, и эта идеология не­обычайно затрудняет мирное решение после-версальских проблем. Фашизм, во-первых, провозглашает единственной ценностью в политике народную мощь и экспансию, делая невозможными искренние переговоры на почве пра­ва. Во-вторых, с точки зрения экспансии, есть разница ме­жду справедливым возвращением своего и захватом чужо­го. Нет морального предела войне. Она останавливается лишь перед силой, и своим пределом имеет мировое гос­подство. В-третьих, фашизм, сам по себе, есть идеализа­ция насилия и войны. Еще Ницше говорил: «Хорошая вой­на оправдывает всякую цель». Революционный фашизм жи­вет, мыслит и чувствует в духе этой максимы. Вот почему создается глубокая связь между внутренней и внешней по­литикой фашизма, между тоталитарной тиранией и вой­ной. Россия не составляет исключения. Ее внутренний фа­шизм неразрывно связан с духом милитаризма. Счастье в том, что Россия находится в состоянии обороны. Не со­седи с Запада и Востока думают об экспансии за се счет. Поэтому ее воинственность вмещается в рамки обороны и делает ее естественной союзницей западных демократий.

Для демократий — война есть величайшее зло, мир — бесценное благо и право — священно. Конечно, мы го­ворим о современных демократиях. В эпоху своей револю­ционной юности и они отдали дань Марсу. Но сейчас их идеология располагает к пацифизму.

Будем откровенны. Не все обстоит благополучно и в лагере демократий. Их миролюбие и праволюбие слишком связаны с защитой приобретенных благ. Богатому легко стоять на почве закона. Победителю, навязавшему свой мир, легко говорить о верности договорам. Но в основе

10

 

 

их лежит старая несправедливость, и право давности всего не покрывает. Колониальный раздел мира в значительной мере покрыт правом давности. Но для Версаля эта давность еще не наступила. В любой из речей фюрера и дуче, среди криков безумной ярости попадаются слова, которые от­зовутся укором в сердце искреннего демократа. Да, все, чего добилась Германия, она получила путем насилия. По­ка она была лояльной и участвовала в Лиге Наций, ее третировали. Ее стали уважать и бояться лишь после при­хода Гитлера к власти. Версаль и особенно после-версаль­ские годы несут в себе злые силы войны. Версальский до­говор, в значительной мере, ликвидирован, — но не впол­не. И кое-какие лохмотья его помогают облекать в право­вые одежды и самые захватнические требования. Извест­но, какое значение сыграли требования судетского мень­шинства в аннексии Чехословакии. Демократическая со­весть, а не одна демократическая трусость, была смущена призраком справедливости германских притязаний. Это, во всяком случае, верно для английского общественного мне­ния. А поскольку эти требования поддерживаются реаль­ной силой, угрожающей взрывом Европы, сопротивляться им особенно затруднительно.

Вот почему, помимо вооружений и вслед за вооруже­ниями, реальная программа мира должна включить план пересмотра и передела Версальской Европы.

Это задача небывалой трудности. Всякая уступка, справедливая или несправедливая, увеличивает и средст­ва и напор военных держан. В этом опасность ревизиониз­ма. С другой стороны, захватчики должны иметь перед глазами мирную альтернативу. Если не все, то нечто, су­щественное для их национальных интересов, они должны иметь надежду получить путем переговоров, взаимных уступок, сотрудничества. Иначе для них остается лишь путь войны. Ибо режимы, созданные насилием и живущие мира­жем побед, не выносят бессильного прозябания. Гитлер и Муссолини, вероятно, предпочтут гибель на войне, вместе со всей Германией и Италией, одинокой собственной ги­бели. Вожди демократии должны проявить величайшее ди­-

11

 

 

пломатическое искусство, чтобы растянуть во времени и ограничить в содержании эти неизбежные уступки, в рас­чете на выигрыш времени и радикальную перемену поли­тической обстановки. По существу, действительное разре­шение версальских проблем предполагает атмосферу уми­ротворенной Европы, создание действительного между­народного коллектива, облеченного властью и силой. Ни одна меньшинственная проблема в настоящее время — не разрешима в рамках самодовлеющего национального го­сударства. Да и ни одна экономическая тоже. Лига Наций погибает или существует в виде своей тени, но она должна жить, если суждено жить Европе. Но жить, не как без­властный парламент наций, а как подлинный суверен — и притом единственный суверен Европы. (О мире пока гово­рить преждевременно).

Прежде, чем это станет возможным, очевидно, тота­литарные режимы должны перестать существовать. И по­следняя надежда на жизнь европейского человечества, действительно связана с гибелью всех фашистско-коммунистических тираний. Волей — не волей, «идеология» вступает здесь в свои права. Ибо есть идеологии, несовме­стимые с миром, не допускающие сосуществования и со­трудничества народов. Что эти идеологии не вечны, яс­но само собой. Но мы уже видим своими глазами, как бы­стро они изнашиваются, В России коммунизм за 20 лет пе­реродился в свою противоположность. В Германии и Ита­лии, по словам всех очевидцев, чувствуется почти всеоб­щая усталость. Революционная пора фашизма прошла. Он опирается еще на молодежь и на преторианцев, но массы (и особенно средние классы) уже не увлекаются им. Они позволяют вести или гнать себя, но ворчат. В интеллиген­ции просыпается тоска по проданной ею свободе. Могло ли это быть иначе? Если мы не потеряли надежды на спа­сение души русского народа, почему отчаиваться в Гер­мании? Сейчас многие поддаются страстному чувству го­речи и ненависти по отношению к насильникам, которые заставляют терять всякую меру в оценках. Ненавидят уже не расизм, а немецкий народ, с его душой, с его культур-

12

 

 

ной традицией, с его великим прошлым. Как будто опыт трех великих народов, сорвавшихся в пропасть, не говорит красноречиво о том, что катастрофа не объяснима из на­циональных пороков. Три провалившихся народа — это три «передовых» или модернистских народа, те, у которых сказались всего слабее консервативные устои. Они очути­лись впереди других, — т.-е. ближе к яме, и свалились в нее. Та же судьба грозит и всем, отсталым, но еще идущим той же дорогой, — если они не найдут другой.

Здесь мы возвращаемся к основному credo «Нового Гра­да», Лишь опыт — или хотя бы серьезный план — нового строительства, на новых духовных началах, может преодо­леть и пассивность демократий, плывущих по течению, и энергию мнимо-конструктивного, а на деле разрушитель­ного тоталитаризма. Люди, «сидящие во тьме и сени смерт­ной», — в Германии, в России, решатся сбросить с себя цепи полу-добровольного рабства, когда увидят, что есть иной выход; что мир может быть построен не на железе и крови, а на праве и свободе. Пока этой альтернативы нет, пока право и свобода служат лишь для самосохране­ния или продления агонии старого мира, они не соблазня­ют рабов и мучеников сатанинского строительства. Поэто­му последний ключ к решению мирового кризиса, к пре­одолению войны — в духовно-социальном возрождении европейского, некогда христианского человечества.

* * *

Россия, которая играет сейчас в мировых событиях, такую важную и такую двусмысленную роль, по-прежнему окутана почти непроницаемым туманом. По-прежнему в ней не раздается ни одного свободного голоса, и все, что пишется и говорится там, если и является функцией дей­ствительности, то функцией, выражающейся очень слож­ным математическим уравнением. Легче ли хоть сколько-нибудь стало дышать там, когда опасность войны надви­нулась вплотную? Ничто не дает права на такое заключе­ние. Пошли разговоры — в который раз! — об уважении

13

 

 

к интеллигенции. Но рабство литературы показывает, ка­кова цена этих разговоров. Национализация коммунизма продолжается — в ускоренном темпе, — но также продол­жается, на первый взгляд бессмысленная борьба, с рели­гией. Если в ней есть какой-нибудь политический смысл, он для режима убийственный: он означает, что всякая от­душина, всякая духовная жизнь — оказываются в неприми­римом противоречии с потерявшим последнее нравствен­ное оправдание режимом. Если в атеистической кампании нет никакого смысла, то каков же политический смысл самой диктатуры, которая ведет религиозную войну с на­родом, накануне мировой войны? И та, и другая гипотеза несут с собою приговор Сталину. И, однако, его власть не оспаривается. И сейчас как будто прошли сроки для счастливого предвоенного переворота. Россия входит в по­лосу тяжелых и ответственных событий, обремененная сво­им хроническим, истощающим недугом. С тревогой и бо­лью смотрят на нее из горького «далека» сохранившие ей верность сыны. Выдержит ли? Устоит ли в грозе и буре? Найдет ли в себе внутренние силы возрождения, или новая война будет и концом России?

По-видимому, эти чувства совершенно чужды той ча­сти русской эмиграции, которая, со времени пришествия Гитлера к власти, поставила карту на завоевание и расчле­нение России. За последний год, в связи с ожидавшимся (и отложенным) походом Германии на Украину, пораженчест­во и гитлеровская ориентация разрослись чрезвычайно, за­хватывая и некоторые круги, которые присвоили себе роль носителей «национального общественного мнения». Эти русские националисты с легким сердцем превратились в интернационалистов и изменников. Конечно, не всякое по­раженчество можно квалифицировать, как национальную измену. Опыт эмиграций всего мира требует осторожности в оценках. Но при настоящем, необычайно трудном меж­дународном положении России, которое угрожает самому ее существованию как России (а не только как Велико-России), знак равенства между пораженчеством и изменой вполне заслужен. По мере того, как надвигается война, рус-

14

 

 

­ские эмигранты: занимают свои места — многие и в чисто военном смысле — по разным линиям фронта. Всякое един­ство эмиграции при этих условиях перестает существо­вать. Между русскими гитлеровцами и нами такая же про­пасть, как между нами и коммунистами. По счастью, не все еще сделали свой выбор, и выбор не всегда — окончатель­ный. Борьба за спасение русских людей — для России и для духовного мира — является единственной доступной большинству из нас и совершенно настоятельной формой нашего служения родине и свободе.


Страница сгенерирована за 0.38 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.