Поиск авторов по алфавиту

Автор:Без автора

От редакции. Журнал "Новый Град" №12

Почти год отделяет выход двенадцатого номера «Нового Града» от его предшественника. Мы еще существу­ем. Европа не взорвалась, не погибла в пожаре новой войны. Это уже огромное достижение. Его значительность подчеркивается тем — конечно, скорее психологическим, — фактом, что сейчас военная опасность кажется более отдаленной, чем год тому назад. Как объяснить это но­вое оптимистическое настроение? Никакого замирения Ев­ропы не произошло. Лига Наций потеряла последние остатки своего престижа. Почти все страны лихорадочно вооружаются. Но среди этих вооружающихся стран с недавнего времени первое место заняла Англия. И это сразу изменило соотношение сил. До сих пор вооружались агрессоры — народы мечтающие о новом разделе мира, пароды, лелеющие войну как высший принцип жизни. Про­тив них стояла, хотя и вооруженная, но недостаточно силь­ная Франция. Англия умывала руки, стараясь сохранить нейтральное положение в континентальном конфликте. Германия крепла и становилась все более вызывающей. Когда весной 1936 года она заняла своими войсками де­милитаризированную Рейнскую зону, при молчании или даже сочувствии Англии, это нанесло престижу Франции не­поправимый ущерб. Франция сразу потеряла, если не сим­патии, то верность своих союзников в Центральной и Во­сточной Европе. Это падение французского престижа на­прасно было бы приписывать политике Народного Фрон­та. Занятие Рейнской зоны произошло при «правом» ка­бинете Фландена. Внешняя политика Франции — как и Англии — мало зависит от смены политических настрое­ний внутри страны. Но падение французского престижа за последний год — факт печальный и несомненный. В числе

1) Изложенный в настоящей статье мысли более подробно раз­виты в статье «Год борьбы», напечатанной в первой книжке «Рус­ских Записок», выходящих в Шанхае.

3

 

 

первых реагировала Бельгия, разорвав союзный отношения, связывавшие ее с Францией и Англией, и заняв пози­цию стороннего зрителя. Одним из последствий нового соотношения сил было ослабление системы союзов, создан­ных Францией в Восточной Европе для поддержания statusquo. Малая Антанта переживает кризис. Отдельные члены ее Югославия, Румыния ищут перестраховки, тя­нутся к сильным, угрожающим соседям. Италия и Герма­ния, терроризируя хаотический мир народов центральной и восточной Европы, объявляют Рим — Берлин осью евро­пейской политики. Несчастная Испания первая почувство­вала в своем теле острие новой европейской силы.

Сейчас не подлежит сомнению, что восстание испан­ских генералов летом прошлого года было подготовлено Германией, которая поддержала его после немедленного провала и до сих пор, вместе с Италией, не перестает за­ливать кровью страну. Силы восстания с самого начала ока­зались ничтожными. Солдаты не только не пошли за сво­ими командирами, но расправились с ними, где только могли. Мятеж был бы подавлен немедленно, если бы Германия не пришла на помощь самолетами, танками, а позже вместе с Италией — и регулярными частями. Роль Ита­лии в этой лицемерной интервенции постепенно росла, и сейчас является, пожалуй, более значительной, чем Германии. Сравнительно с ними участие советской России бы­ло гораздо скромнее, хотя не подлежит сомнению, что русская авиация в критический момент спасла Мадрид. Ка­ковы бы ни были политическая страсти и классовый противоречия, которые развязали испанскую трагедию, сейчас все внутренняя проблемы отошли на задний план. Фаши­стская интервенция является слабо прикрытым колониальным завоеванием. Италия ищет опорных пунктов своей им­перии в западном бассейне Средиземного моря. Германия, прежде всего — железных рудников и, может быть, испанского Марокко, которое должно быть началом ее колониальной экспансии. С этой точки зрения, испанская ок­купация является актом, подобным захвату Абиссинии. Бессилие Англии и Лиги Наций помешать разбойничьему

4

 

 

предприятию Муссолини поощрило на большее. Следую­щим действием пиратов явился захват европейской и куль­турной страны. Европа, бессильная помешать насилию, стремится лишь локализировать войну. Организация не­вмешательства, как она проводится Лондоном и Пари­жем, фактически предоставляет Испанию Гитлеру и Мус­солини. Лишь отчаянное сопротивление народной Испа­нии, неожиданная героическая защита Мадрида спутала карты и испортила завоевателям удовольствие этой колониальной экспедиции.

За Абиссинией, Испанией, кто будет третьей жертвой? Общий голос — и прежде всего кампания германской пе­чати — называет Чехословакию. Занятие Чехословакии мыслится при этом как первый прыжок в Россию. Реаль­на ли, близка ли эта опасность? Здесь то и выступает на сцену новый, упомянутый выше фактор: вооружение Ан­глии. Полное осуществление английской программы отно­сится к будущему. Но неожиданная решимость, проявлен­ная миролюбивейшей из демократий, защищать себя и все, что уцелело от «Европы», как друга солидарных в защите культуры народов, произвела уже охлаждающее действие на авантюристов. Германия сбавила тон, — ви­димо, потеряла интерес к испанской кампании, и стоит на переломе своей политики. Ее молчаливость и сдержан­ность допускают различные интерпретации. Но возможен и пересмотр всей германской политики: новая ориентация на Англию,или, шире, на Запад, с обеспечением себе ка­ких-то (еще не ясных) колониальных компенсаций.

Как печальна судьба мира в нашей Европе, если дру­зья его должны возлагать последние надежды на вооружения. Мы знаем, по горькому опыту, лживость принципа: si vis pacem, para bellum, приведшего Европу к 1914 го­ду. Знаем, что вооружения сами по себеявляются доста­точной причиной войн. Если вооружения Англии заставили нас вздохнуть свободно, то лишь потому, что они дают передышку. Как Европа воспользуется ею, зависит от нее самой.

5

 

 

Истекший год не принес значительных изменений в ба­ланс фашистско-демократических сил. Восточная и Сред­няя Европа остаются черным кругом, сжимающим чехо­словацкую республику. Режим диктатуры сделал успехи в Польше, угрожает Румынии, за то отступает в Венгрии и в Югославии.

Фашизм в Германии, конечно, все еще крепок. Интел­лигенция, широкие массы еще не утратили безумной веры в путь насилия, как выход для национальных сил Германии. Международные успехи Гитлера поддерживали до сих пор крепость режима. Но важно отметить, что при­знаки охлаждения и недовольства уже накопляются. Тяжелые жертвы, который приносит страна, сама себя пре­вратившая в военный лагерь и отрезавшая себя от хозяйственного общения с миром, не могут не вызывать недо­вольства. Население не доедает, отказываясь «от масла ра­ди пушек». Правительство не доверяет рабочим, где социалистические традиции оказались неистребимы: выборы в фабрично-заводские комитеты не состоялись. Растут слу­чаи демонстрации и протестов против режима, вчера еще всемогущего И в это самое время Гитлер имеет бестактность — или идеологический фанатизм — вступить в кон­фликт с католической церковью. Мы должны были бы ска­зать — с христианством, если бы раскол в протестантской церкви и конформизм значительной части ее членов не за­тушевывал внутреннего смысла борьбы: религия государ­ства и расы против религии Христа. Торжественное осуж­дение папой национал-социализма, в одной линии с комму­низмом, имеет громадное моральное значение. Этот акт Пия XI освобождает совесть миллионов христиан от бре­мени сомнений, хотя и указывает для немецких католи­ков тернистый путь исповедничества.

Менее остр и публичен конфликт между Гитлером и военными кругами, назревающей в последнее время. Армия, конечно, не возражает против деспотизма, но у нее есть собственные взгляды на задачи национальной оборо­ны. Это расхождение сказалось в испанском предприятии и, по-видимому, оно вынудило Гитлера несколько свернуть

6

 

 

военный операции. Пока одержимый пророк национал-социализма сохраняет достаточно ума, чтобы повиноваться сабле (примиряясь с враждебным ему Людендорфом), его власть спасена. Но тогда она все более превращается в идеологическое прикрытие военной диктатуры. Так уже проясняется один из путей (по-видимому, наиболее веро­ятный для Германии) ликвидации расистской революции. Увы, этот путь не совпадает ни с надеждами демократии, ни с интересами мира. Но, подводя итоги германской «ре­волюции», несправедливо было бы отрицать ее социальные достижения. Мы говорим здесь не только о государ­ственном плане народного хозяйства, но и о перерождении классовой структуры общества. Социальный демокра­тизм сделал в Германии большие успехи. Интеллигенция приблизилась к народу. Имущественное неравенство смяг­чилось. Государство сделало шаг навстречу трудовому идеалу, и социальное обеспечение низших классов не явля­ется там пустым звуком, как в коммунистической России.

Фашистская Италия не проявила подобного социального напряжения. Ее хозяйственная структура почти не от­личается от капиталистических стран (буде таковые еще существуют). Корпоративное государство построено на бумага. Поэтому язвы умирающего капитализма чувству­ются и в Италии — в той же мере, как и повсюду. Вся энергия Муссолини поглощена наваждением империи. Про­возгласив себя Империей, Италия вступила на путь завоеваний. Ее успехи, опьянение славой окружают режим из­вестным ореолом. Однако, это и подрывает его прочность. Война, даже счастливая, требует огромного напряжения денежных и человеческих средств — быть может, превы­шающих возможности итальянского народа. Абиссиния далеко еще не покорена, война в Африке вступила в хро­нический фазис, и когда еще новая Империя станет рен­табельной? Достаточно серьезной внешней неудачи, что­бы режим дал трещину. Империя Муссолини, гораздо ме­нее современная, чем «Рейх» Гитлера, очень напоминает империю Наполеона III. Тот же конец угрожает и ей, хо­тя сейчас ее вождь еще идет от успеха к успеху.

7

 

 

В лагере демократии мы имеем основания смотреть с удовлетворением на истекший год. Год борьбы и усилий, настоящего и притом бескровного строительства. Уже ни­кто не имеет сейчас права на позорное уравнение: демо­кратия — капитализм. Из демократии Запада лишь Англия медлит или собирается с силами. Однако, есть признаки, говорящие о приближении Англии, со всей серьезностью, к постановке социальной проблемы, В трех странах социальные «опыты» стоят в центра мирового внимания. (О дру­гих опытах, как, например, в Швеции или в Швейцарии говорят мало). Америка по-прежнему идет впереди, и от результатов ее работы в значительной мере зависят судь­бы мира. Рузвельт с непредвиденным и небывалым триумфом вышел из национального испытания выборов. Можно было опасаться, что его собственная удача, преодоление кризиса, смягчение безработицы, вызванный им дух prosperity — приведут к капиталистической реакции. «Мавр сделал свое дело». Прикоснувшись к священным в Аме­рике интересам капитала, затронув в принципе свободу хозяйства, Рузвельт вооружил против себя слишком мо­гущественных врагов. И вот нация огромным большинст­вом своим дала ему мандат на продолжение опыта. Вер­ховный Суд, опора социальной реакции, склонился перед волей народа.

Франклин Рузвельт не доктринер. В этом, бесспорно, его сила. Он проводит свой опыт, не проверяя предвзя­тую идею, а нащупывая новое, неизвестное. Он прав, ибо все готовые экономические идеи провалились. Но в этом эмпиризме есть и элемент слабости. Действуя с разных концов, президент вывел страну из хозяйственного кри­зиса. Однако вся структура старого общества осталась непоколебленной. Капитализм еще существует, биржа еще хозяйничает, и даже способна гангстерскими приемами спекулятивной игры снова поставить народ на край гибе­ли. Рузвельт видит это и не обольщается новым подъе­мом. Он признает его спекулятивный характер. Что он предпримет для конструктивного преодоления капитализ­ма, мы не знаем. Знает ли он сам? Пока, главным дости-

8

 

 

жением первого периода опыта остается победа над эко­номическим индивидуализмом. В Америке это гигантская сила. Она была еще недавно душей национальной жизни. Теперь она убита.

Новое явление американской жизни — это возросшая активность рабочего класса. Непрекращающаяся волна забастовок об этом свидетельствует. Движение нашло се­бе вождя в лице Джона Льюиса, уведшего часть рабо­чих союзов из-под консервативного руководства старой Федерации. Вдали от событий, мы не можем еще оценить по достоинству новую силу. Она не хочет быть революционной. Льюис ведет борьбу с коммунизмом. Рост сил рабочего класса в Америке есть факт, бесспорно, положи­тельный. До сих пор капиталистический мир был много сильнее рабочего. Именно он оказывал главное противодействие социальным реформам. Стачечное движение шло в русле Рузвельтовской политики, для которой повышение рабочего standardoflife и индустриальная демократия являются необходимыми звеньями. Однако, методы борьбы, выходящие из рамок легальности, вызывают сомнения. Если сила сделается в Америке решающим фак­тором, и руководство движением выпадет из рук прави­тельства, стране не миновать гражданской войны. С дру­гой стороны, сепаратные выступления рабочего класса мо­гут разбить единство интересов в лагере демократии. Ес­ли фермеры выступят против рабочих (признаки чего уже налицо), все дело Рузвельта погибнет. Классовая борь­ба в Америке — как и в Германии, как и всюду — оказы­вается сильнейшим врагом конструктивного социализма.

Бельгийский опыт продолжается, хотя естественно привлекает к себе меньше внимания. Общенародная коалиция трех партий — католиков, социалистов и либера­лов, составленная для проведения социальной реформы, — не распалась. Ван-Зеланд вышел победителем из испытанной. Что касается реформы, то закончена до сих пор лишь финансовая ее часть. Государство стало руководителем всей системы кредита. Остаются задачи гораздо большей важности: организация хозяйственной жизни. В какой ме­-

9

 

 

ре план Де-Мана, вдохновлявшей первые шаги реформа­торов, воплотится в жизнь, неизвестно. Реформа в Бельгии проводится с большой постепенностью, — можно ска­зать, медлительностью. Не нам судить работников, в доб­рую волю которых мы верим. Но эта медлительность, не­сомненно, привела Бельгию на край очень опасного кри­зиса, из которого она до сих пор выходит благополучно. С одной стороны, стачки углекопов указывают на недо­вольство масс. С другой, быстро растущее фашистское движение рексистов эксплуатирует, как это недовольство, так и страх буржуазии перед коммунизмом. В Бельгии мы присутствуем при единоборстве двух сил, притязающих на руководство общественной реформой: фашизма и де­мократии. Дегрель обладает всеми качествами, которые делают вождя популярным для масс: энергией, верой в се­бя, бесстрашием в обличении социальных язв, К сожалению, Ван-Зеланд, человек науки, а не трибуны, не обладает темпераментом бойца и демагога. Он едва не выпустил из рук руля. К счастью, здравый смысл народа сделал свой выбор. Дегрель потерпел жестокое разочарование на Брюссельских выборах. Но и демократия должна вынести из пережитого кризиса урок для себя: она не может ра­ботать в кабинетах, без постоянной связи с массами; ощущение пульса народной жизни, народного волнения должно передаваться ей и определять темп ее работы.

После опытов Рузвельта и Ван-Зеланда — опыт Блю­ма. Но можно ли говорить об опыте Блюма в том же, социальном смысле? Признаюсь, на исходе первого года, мы в этом сомневаемся. Блюм произвел много реформ — социальных, демократических, справедливых: положение рабочего класса серьезно улучшилось, — в рамках капи­тализма. Сокращение трудового дня и трудовой недели, двухнедельные каникулы, ограничение власти патрона на заводе властью синдиката, — все это давно назревшие ре­формы, но большей частью осуществленные в передовых странах капитализма еще в XIX столетии. Из органических реформ можно назвать, пожалуй, нормировку сельского хозяйства — его продукции и его цен. Ставит ли перед со-

10

 

 

­бою Блюм задачу социального переустройства общества? Много раз он отрицал это. Он подчеркивает незыблемость собственности и прав предпринимательства. Он отрицает свое намерение вести социалистическую политику. Блюм пришел к власти как вождь Народного Фронта, участие радикалов в котором полагает границы социальному но­ваторству. Официальною целью Народного Фронта бы­ла борьба с фашизмом. Социальные реформы явились лишь побочным вознаграждением одного из участников общей победы. Но нет сомнения, что жизнь увела На­родный Фронт гораздо дальше поставленных им целей. Жизнь — это прежде всего давление рабочего класса, упоенного сознанием своих сил, идущего от победы к побе­де и, конечно, не желающем помириться на меньшем, чем на уничтожении предпринимательской власти.

Здесь одна из опасностей, подстерегающих Блюма. С приходом к власти его кабинета и по настоящий день не прекращаются забастовки, часто стихийные, во всяком случае не руководимые никакими ответственными организациями рабочего движения. Ни С.Ж.Т. (профсоюзы) ни коммунистическая партия не руководят массами. Забастов­ки не отличаются характером насильственного (правда, нигде правительственные силы не выступают против них), но они и не пытаются держаться в рамках закона. В по­литической жизни Франции давление масс сказывается го­раздо грубее. Им удалось почти уничтожить свободу со­браний для правых партий. В уличных столкновениях, не всегда бескровных, народ поддерживает свое право на своеволие. Правительство проявляет почти полное бессилие, вызывая тревожный опасения на счет возможности революционной диктатуры.

Если в политике власть уступает пролетариату, то в вопросах финансовых капитал диктует свою волю. В этом главный парадокс французской жизни. Блюм, нуждаясь в огромных средствах для своих социальных реформ, равно как и для национальной обороны, вынужден прибегать к займам. И здесь буржуазия ставит ему свои условия. Ком­мунисты, или рабочие массы, не понимают этой необходи-

11

 

 

­мости. Им кажется, что богатые — 200 семейств — должны платить за все. Но распределение богатств во Франции де­лает иллюзорными надежды на экспроприацию капиталов путем налогового обложения. Франция — страна мелких собственников, мелких рантье. Во Франции бедняки живут процентом с капитала и не допустят экспроприации. В этой социальной структуре Франции положен предел социальной реформе. Франция не может быть ведущей страной социальных опытов. Правительство Блюма мы назвали бы правительством не опыта, а перемирия.

С этой точки зрения, Блюм до сих пор блестяще спра­влялся со своей трудной задачей. Его кабинет — один из самых твердых в истории III республики. Огромное парла­ментское большинство ему до сих пор не изменяет. Мно­го ума, такта, гибкости и доброй воли проявил вождь социалистов в тяжелой роли примирителя. Эта роль подчас становилась трагической — как в кровавую ночь Клиши, Едва ли Блюм обманывает себя большими надеждами. Но Франция оценила его добрую волю. Блюм внушает уваже­ние и своим врагам. До сих пор средние классы, несмотря на то, что они одни несут тяжелые жертвы, поддерживают Народный Фронт, конечно, потому, что за крушением его предвидят взрыв гражданской войны. Дороговизна жиз­ни, все возрастающая со времени девальвации (до 30%) всего тяжелее давит интеллигенцию, чиновничество, мелкого труженика. В этом новая опасность для режима. Ведь, из этого источника, из разорения средних классов — фашизм черпает везде свои силы. Во Франции сейчас фашизма, как политической силы, почти не существует. Но он неизбежно воскреснет, если отчаяние овладеет сред­ними классами. В такой обстановке, при такой социальной структуре, не приходится думать, что Блюм создаст но­вую, трудовую Францию. Его роль — продержаться, вы­играть время, спасти нацию от гражданской войны — в ожидании лучших времен: когда контуры нового социального строя, выработанного в какой-либо другой стране, приобретут достаточную определенность, чтобы распро­-

12

 

 

страниться путем рецепции, подобно старому парламент­скому режиму.

Гражданский мир, сохраненный во Франции, давно нарушен в Испании. Уже год, как эта прекрасная страна сделалась ареной одной из самых жестоких гражданских войн,какие знала история. Зверства, совершаемые про­тивниками обоих лагерей, делают почти невозможным безраздельное сочувствие какой-либо из сторон. Конечно, обнажившей меч несет и полную ответственность. Просто непонятно, каким образом в широких кругах испанская смута может пониматься, как революция коммунистиче­ская или анархическая. Восстание было с самого начала фашистским. Коммунисты и анархисты защищали закон­ный, демократически порядок. Справедливость требует, однако, признать, что этот порядок вырождался уже в беспорядок, и фашистская революция была, в какой-то мере, самообороной имущих классов. Иностранное вме­шательство (которое, впрочем, и подготовило восстание) спутало карты. Сейчас выбор позиции для демократического наблюдателя диктуется уже целым рядом обстоя­тельств. Его сочувствие с испанским народом, отстаиваю­щим свою независимость от интервентов, с народом — против привилегированных собственников, с демократией против фашизма. И, однако, как мы сказали, это сочувствие не может быть безраздельным. И не одни жестоко­сти, совершаемые защитниками республики, тому причи­ной. Другой источник нашей сдержанности — сомнение в смысле и цели борьбы, в результате возможной побе­ды. Невозможно, чтобы победивший народ вернулся к ста­рому режиму, к буржуазной демократии. Он неизбежно потребует полного удовлетворения своих социальных чаяний, — и здесь страну ждет новая чаша испытаний. Доста­точно сказать, что анархисты в Испании составляют глав­ную силу Народного Фронта. Восстание, недавно поднятое ими в Барселоне, показывает, чего республиканская власть может ждать от этих своих союзников. Между социалистами, коммунистами, анархистами и небольшими группами буржуазной демократии неизбежна борьба. Едва

13

 

 

преодолев одну гражданскую войну, Испания рискует быть ввергнута в другую. По примитивности своего социального строя, а также по индивидуализму своего национального характера (здесь отличие от России) Испания — стра­на совершенно непригодная для социальных опытов. К сожалению, народы, социально менее всего созревшие для социализма, политически всего восприимчивее к зовам революции.

В событиях испанской «революции», также как и в борьбе Народного Фронта во Франции чрезвычайно инте­ресна роль коммунистов. И здесь и там они потеряли свою позицию крайней левой и превратились в защитников де­мократической коалиции. Их революционная роль кончи­лась. Они стремятся вернуться в лоно социализма, из которого они вышли в 1920 году. Их наследие принимают во Франции «троцкисты» под самыми различными наименованиями, в Испании, кроме того, анархисты. Объяснения нужно искать, конечно, в Москве. Москва играет очень крупную роль в европейской политике, и сейчас эта роль уже перестала быть революционной. Причин много: здесь имеют место и соображения о безопасности СССР, си­стема союзов с западными демократиями, которая несо­вместима с подрывом тыла своих союзников. Но глав­ное, другое. Коммунизм утратил свою революционную ви­рулентность в самой России, превратившись в парню российского национал-социализма, в партию Сталина.

* * *

В России тревожно. Россия вышла из ледяной непод­вижности своего «полярного» социализма. Внутренние про­цессы, разлагавшие долго коммунистически ледяной дом, прорвались наружу в стремительных обвалах старой идеологии, в крушении стольких революционных карьер. Последний год был, бесспорно, самым критическим в России со времени гражданской войны.

Правда, за всеми переменами, реформами, процесса­ми, происходящими в России, остается неизменным одно:

14

 

 

самодержавие Сталина, тот личный режим, которым завер­шилась, совершенно логически, партийная диктатура. Чем дальше, тем больше власть Сталина становится непрере­каемой, неограниченной. Если раньше он правил от име­ни партии, то теперь он правит от имени народа. В этом, в расширении базы его личной диктатуры, заключался для него первоначальный смысл национализации Октября. На­чавшись некогда с ограничения революционных задач «построением социализма в одной стране», за последние годы национализация революции сделала огромные успехи. Реабилитация родины, патриотизма, русской истории, русской культуры — вот положительные итоги духовной контрреволюции Сталина. С особой силой громы диктатора обру­шиваются на запоздалые голоса анти-национальной марк­систской традиции: на живого Демьяна, осмелившегося глумиться над русскими богатырями и крещением Руси, на мертвого Покровского вытравлявшего все положитель­ное содержание в русской истории. Оправдывая подвиг св. Владимира, Димитрия Донского, Петра Великого Сталин чувствует себя продолжателем их исторического дела. Кажется, что он предпочел бы быть русским царем, чем вождем мирового пролетариата.

Одновременно с национализацией идеологии происхо­дит общее гонение на классический марксизм-ленинизм во всех отдельных его приложениях: в философии, естествознании, экономике, праве, истории, художественной куль­туре. Совершается это под флагом борьбы с троцкизмом, но истребляется то, что всегда составляло самую сущ­ность русского марксизма в его ленинской транскрипции. От Маркса и Ленина остается лишь имя, священная сим­волика, которая пока нерушима, потому что с ней свя­зана память об Октябре, о славе гражданской войны, о самом происхождении нового строя. Для послушных Ста­линских перьев поставлена нелегкая — точнее, неразре­шимая — задача: оправдать новую национал-социалистическую идеологию от имени убиваемого марксизма. Это со­общает особо отвратительный отпечаток лжи всему то­му, что пишется по части идеологии на страницах официоз-

15

 

 

ной прессы, и эта ложь морально обесценивает радость освобождения от пут мертвой доктрины.

До сих пор эволюция сталинизма протекала довольно прямолинейно, хотя и более бурно в последние месяцы. Ни социальные основы государственного капитализма, ни политический характер власти (единодержавие Сталина) этой эволюцией не затронуты. Но последний год принес целый ряд явлений, совершенно новых, еще не выяснив­шихся в своем значении, еще не укладывающихся в про­стую эволюционную схему. Создается впечатление, что диктатура мечется в судорожной борьбе со своими — для нас невидимыми — врагами, и что она делает опасные эксперименты для удержания своей, казалось бы, весьма прочной власти.

В первую очередь, новая серия политических процес­сов, жертвами которых становятся один за другим все ученики и соратники Ленина. Сталин не довольствуется тихим политическим убийством своих бывших товарищей: он ставит их к стенке в подвалах Че-Ка. Десятки официальных казней сопровождаются тысячами арестов и ссылок. Кажется издали, что вся гигантская машина Че-Ка работает теперь не для истребления остатков буржу­азных классов (открыто реабилитируемых Сталиным), а для истребления большевиков.

Вне всякого сомнения, Сталинские постановочные про­цессы представляют чудовищное нагромождение лжи, где почти немыслимо добраться до крупицы истины. Эта кру­пица, однако, существует. Иначе ярость Сталина была бы необъяснимой. Очевидно, старая гвардия Ленина не хочет молча сходить на нет. Оппозицию ли только уничтожает Сталин, или серьезную опасность заговора против своей власти — мы не знаем. Во всяком случае, мы понимаем, что эта оппозиция — слева, и что, добивая ленинцев и громя свою бывшую партию, Сталин может лишь содей­ствовать своей популярности в стране.

Но действительно ли он пользуется популярностью? Не является ли он скорее предметом ненависти для масс, и не диктуются ли его последние действия стремлением от­-

16

 

 

вести от своей головы эту ненависть на головы своих со­трудников, старых партийцев и даже верных исполни­телей?

Об этой ненависти к «отцу народов» и к его режиму вообще все больше говорят за последнее время наблюда­тели России, иностранцы и русские беглецы. С тех пор как Сталин поставил свою ставку на сильных, на новую «знать», расстояние между классами в России начало резко возрастать. Материальное положение рабочих ухудшилось вместе с ростом предъявляемых к ним требований. Кол­хозное крестьянство вообще не могло примириться с его новым крепостным положением. Вот почему так двоят­ся — или двоились — за последние годы голоса из России. «Строители», инженеры, стахановцы, командиры армии, интеллигенция имеют основание быть довольными общим направлением политики. Писатели, засыпанные фигураль­ным золотом, может быть, не за страх, а за совесть вос­певали вождя. Наверху культурные достижения были не­сомненны и исполняли искренних работников культуры бодрым чувством оптимизма. Но в то же самое время в низах, — в колхозах, на заводах, не говоря уже о миллионах лагерных каторжан — зрело недовольство. Бессильное, разочарованное двадцатилетним опытом револю­ции, недовольство это не могло принять открытых форм протеста. Но оно ушло внутрь, затаилось и отравляло все корни социальной жизни. Сталинская Россия строится на зыбкой, предательской почве. Наблюдатели говорят о по­раженческих настроениях. Сталин лучше нас видит эту опасность. Приняло ли недовольство масс в последнее время более активные формы? Мы не знаем. Но целый ряд фактов свидетельствует о попытках успокоить это недовольство низов — или обмануть его.

Сюда относятся прежде всего толки о партийном и беспартийном демократизме, толки, переходящее и в политические действия. Перевыборы снизу парторгов и се­кретарей коммунистических ячеек были первым опытом. Опыт этот не носит комедийного характера. Массам рядо­вых коммунистов — вряд ли сильно отличающимся по

17

 

 

своим настроениям от народной среды, — предоставлено было расправиться с давившими их партийными держимордами. Попутно были вычищены «троцкисты», конечно, но, главное, был дан выход народному гневу — правда, в самом благонадежном, партийном секторе. Обещанная и прокламированная Сталиным конституция предполагает провести этот опыт в более широком всенародном мас­штабе. Сталин обещает дать массам право забаллотиро­вывать партийных кандидатов. При отсутствии всякой сво­боды и организованности масс это право не представляет большой опасности для диктатора. Но отдушиной недо­вольства оно может явиться. Может ли оно стать первой ступенью к настоящей, хотя бы и своеобразной, советской демократии, — в этом и заключается основной, неразре­шимый для нас вопрос русской жизни. Вопрос о том, спо­собен ли Сталин осуществить, или хотя бы начать необ­ходимое раскрепощение русской жизни, который в свою очередь распадается на два вопроса: понимает ли он не­отложность этой задачи и способен ли он лично разре­шить ее?

На второй вопрос легче дать отрицательный ответ. Личность Сталина столь отягощена грузом преступлений, его имя столь связано с закрепощением крестьянства, его вредительская роль, или ответственность за все срывы и неудачи строительства, особенно явные в текущем году, столь несомненна, что едва ли ему может удаться спуск на тормозах. Судорожные, кажущаяся почти безумными, действия его намекают: на то, что вопрос для него идет о собственной голове. Расправа с Ягодой и бывшим ГПУ, посягательство на маршалов Красной Армии как будто свидетельствуют о том, что в ближайшем кругу его со­трудников зреют заговорщицкие планы.

Но что бы ни случилось, и в чьих руках ни оказалась бы завтра власть, наша установка, русских патриотов и демократов, ясна. Мы не можем ставить на катастрофу, на разгром России, на раздел ее в условиях серьезной ино­странной угрозы, хотя бы под флагом так называемой «национальной» революции. Наша ставка не на разрушительные, а на созидательные и охранительные силы: преж­де всего на новую русскую интеллигенцию «строителей» России, на ее политический разум, не потерявшей оконча­тельно связи с породившим ее народом, В единении на­рода со своей интеллигенцией — залог раскрепощения народного труда и освобождения русской культуры.


Страница сгенерирована за 0.28 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.