Поиск авторов по алфавиту

Автор:Без автора

От редакции. Журнал "Новый Град" №11

Снова многие месяцы — целая зима — отделяют последний номер «Нового Града» от его предшественника. Эти меся­цы заполнены шумом событий, обильно политы кровью. Мало утешительного принесли они для строителей нового града. Бу­дем благодарны хотя бы за то, что катастрофа отсрочена, — та, имя которой — гибель Европы. Людям доброй воли даны еще месяцы — или годы — чтобы своим трудами, своей борьбой, кровью сердца и напряжением мысли заклясть фатум.

Мировая воина предотвращена, но какою ценой? Ценою победы грубой силы и дискредитирования коллективной поли­тики мира. Италия восторжествовала над своей жертвой, вопре­ки всем ожиданиям. Современная техника оказалась сильнее ге­роизма маленького народа, выступившего чуть не с луками и стрелами против танков и бомбовозов. Цивилизация удушливых газов и военного деспотизма еще раз доказала свое превосход­ство. Абиссинцам придется смириться. Придется ждать. Пройти долгую выучку цивилизации в итальянской армии и итальянских университетах для того, чтобы в один прекрасный день обратить самое современное оружие против победителей и сбросить их в море. Нельзя сомневаться в том, что восстание абиссинцев будет лишь эпизодом в восстании Африки против белой расы. Исход борьбы предрешен. Абиссинцы все же счастливее Европы: им принадлежит будущее. Безумие Муссолини в том, что он живет миражем прошлого Он не понимает, почему ему не позволяют в XX веке того, что делала Англия в XVIII. Он хочет строить колониальную империю в эпоху, когда колониальный империализм себя изжил, когда цветное человечество вступило в отчаянную борьбу за освобождение (сегодня), за равенство (завтра) и за господство (послезавтра). Глубокое волнение арабского мира, немедленно отвечает на дипломатическое поражение Англии, которое вскрыло ее военную слабость. Арабы на Средиземном, море, японцы в Тихом океане приготовляются к прыжку. Что

3

 

 

могут сделать защитники Европы в этот роковой ее час? Рас­ширить духовно ее границы, ввести в ее круг все человечество, сделать его подлинным участником международного общения. Друг Европы лишь тот — миссионер, политик, философ — кто работает над преодолением цветных границ. Враг Европы всякий, кто — в Африке, в Индии, в Америке — подчеркивает значение расы и готовит день, когда белый цвет кожи будет зна­ком позора и рабства.

Поражение Европы в абиссинской войне было следствием глубоких расхождений внутри Версальской коалиции. Франция и Англия разделены различием интересов и принципов. Сердце Франции лежитв Европе, сердце Англии — на океанах, на пу­тях к Индии. Отсюда отчасти и различие принципов: консерва­тизм Франции, диктуемый чувством страха, ревизионизм Англии, более разумный, но и более отрешенный. Англия не хочет взять на себя ответственности за дело Европы. В результате торже­ство хищников. Если Италия на время объявила себя удовлетво­ренной, то Германия предъявляет длинный список притязаний. Среди них не последнее место занимают притязания на Россию. Если не России, то Украине готовится участь Абиссинии. С точки зрения западного европейца как будто самое легкое средство, если не уничтожить, то отдалить германскую опас­ность, это направить ее на Восток. Европа могла бы обеспечить себе лишний год - два мира, сговорившись за счет России. Реакционеры всех стран толкают ее на этот путь, прикрываясь лицемерным отвращением к русскому коммунизму. Положение русского европейца в этом конфликте трагично. И в том и в другом исходе России не избежать войны. Даровое расширение войны несет для России некоторый шанс победы, но в условиях, которые вообще означают гибель цивилизации на старом материке. Одинокое поражение и расчленение России лишь отсрочивает на время судьбу Запада. Нельзя сомневаться, что, упившись русской кровью, Германия не замедлит броситься на Фракцию.

Рассуждая отвлеченно и справедливо, из этого тупика, как из всякого морального тупика, должен быть выход. Этот выход заключался бы в удовлетворении справедливых экономических и территориальных притязаний Германии — ценой ее и общего

4

 

 

разоружения. В современной обстановке этот исход — близкий во дни Бриана-Штреземана — кажется утопическим. Хотя пра­вительство Блюма во Франции как будто способно окрылить на­дежды друзей примирения.

Но социалистическое правительство ставит Францию в центр и социальной политики мира. Из арьергардных стран она сразу выступает на авансцену. Американский опыт, затянувшийся и ослабевающий в своем напряжении, стоит перед поворотом. Ис­ход президентских выборов покажет, пользуется ли Рузвельт поддержкой масс. Напор капиталистического сопротивления так велик, что демократический президент нуждается в прикоснове­нии к земле, чтобы почувствовать новые силы. В Бельгии выбо­ры подтвердили волю народа к новой жизни, но уже с грозным предупреждением. Рост крайних флангов, рексистов и комму­нистов, свидетельствует о народном нетерпении. За цифрами избирательных голосов в наши дни всегда стоит угроза граж­данской войны. Для демократии в процессе социального строи­тельства эта угроза встает с двух сторон: революционные меры мобилизуют старый мир, медлительность волнует рабочие массы. Путь демократии лежит между Сциллой фашизма и Харибдой коммунизма — в конечном счете двух ликов той же самой революционной деспотии.

Между двумя революциями стоит и Блюм. Его положение особенно трудно, — лично, быть может, даже трагично. Впер­вые в истории Франции социалисты, не предавая своей партии, становятся у власти. Но он пришел к ней без мандата на со­циальную революцию, как вождь, не социализма, а «народного фронта». Победила, в сущности, идеология радикалов, которая была представлена на выборах не только социалистической, но и коммунистической партией Несчастный перевес политики над экономикой, столь характерный для Франции, сыграл злую шут­ку. Блюм пришел к власти, которой не искал, пришел неожи­данно для себя самого. Он принял ее, как обреченный, без всякого энтузиазма. Недавний пример Макдональда в соседней стране не сулит ничего доброго для социалиста во главе буржуазного государства. В данном случае трудности Блюма осо­бенно значительны.

Несмотря на весь азарт мнимой борьбы за республику,

5

 

 

Франция действительно страдает от кризиса и от стоящей за ним агонии капитализма. Массы не могут не предъявлять сво­его счета и они уже предъявили его. Неожиданная забастовка является для Блюма грозным предлогом. Социалисты связаны по рукам своими правыми союзниками. Блюм уже обещался ща­дить капитал и франк. Удовлетворить законные требования масс он может лишь из государственного бюджета, который стоит, следовательно, перед неизбежным дефицитом, Реакционеры не без основания обвиняют во всех странах социалистов в мотов­стве и подрыве государственных финансов. Нет ничего опас­нее иллюзии, что «богатые будут платить» за бедных при сохранении старой системы. Капиталы всегда най­дут возможность утечь за границу, исчезнуть, — наконец, об­ратиться в груды бумажного хлама. Легчайшее прикосновение к тонкому и нервному механизму, каким является современное банково-финансовое хозяйство, вызывает биржевую панику, ко­торая может сорвать все дело национальной реконструкции. К панике естественной присоединяется искусственная, создавае­мая закулисными главарями биржи. Во Франции падение франка сопровождает всегда появление левого кабинета у власти. Блюм еще не принял наследства Сарро, а золото из Французского Банка потекло за границу. Возможно, что ему останется бумаж­ный, не обеспеченный золотом франк, поддержать который на высоте Пуанкаре не будет никакой возможности. В данной стадии финансового капитализма, невидимому, радикальный и всесторонний охват государством всех отраслей хозяйства гораздо безопаснее отдельных вторжений и посягательств. Но здесь то и встанет роковой для Франции вопрос: желает ли она подлинного обновления? Как будто бы вся ее социальная структура и вся ее нравственная установка (от которой зависит, в конечном счете, и социальная структура) противятся переменам. Нация, в которой число мелкие рантье превышает число производителей — или в которой душа рантье преобладает над душой рабочего в каждом отдельном гражданине — более всего боится падения процента, падения франка! Единственное средство, которое могло бы оздоровить промышленность, влить в нее новую кровь, разоряет миллионы и толкает их в объятия реакции. Блюм стоит между нетерпением и узко-классовым сознанием рабочих,

6

 

 

которое его партия воспитывала столько десятилетий, и косно­стью остальной страны. В такой (подобной австрийской) ситуации каждая победа рабочих означает рост фатума. Тень де ла Рока ложится на тернистый путь Блюма, который может стать его Голгофой. Конечно, если история Франции вступила в новый трагический фазис, и не обернется старой комедией парламент­ских качелей. (Измена радикалов, немедленное падение Блю­ма и т. д.).

Мы убеждены, что проблема Франции, в последней глуби­не, есть проблема духа. Удастся ли молодой Франции, смелой и героической, преодолеть мораль бережливости и идеал обеспеченности, которым живут отцы? От этого зависит будущее Франции, спасение ее великой традиции, ее первородства в се­мье западных народов.

От Франции к Эстонии переход резкий и, на первый взгляд, неожиданный. Но обращаем внимание читателя на политический опыт этой маленькой страны, который может пригодиться и ве­ликим. Эстония в прошлом году едва не сделалась жертвой фа­шистская переворота. Демократия преодолела эту опасность. Эстония сейчас представляет приятный и редкий пример стра­ны, где насильники сидят в тюрьмах, а мирные граждане у вла­сти. Но спасти демократию обычной рутиной парламентской ма­шины оказалось невозможным. При известной остроте граж­данской войны парламентаризм отказывается функционировать. Как в древнем Риме, демократическая диктатура должна спа­сать республику. В Эстонии президент и правительство полу­чили чрезвычайные полномочия, политически свободы для ре­волюционеров справа и слева сильно ограничены. И, что всего интереснее, правительство подготовляет изменение всей поли­тической системы на началах корпоративной демократии. Удаст­ся ли этот опыт или нет, покажет будущее. Но что он дол­жен быть сделан, и что он может осуществиться, по-видимому, лишь в такой обстановке, как в Эстонии, это для нас не подле­жит сомнению.

Есть некоторые признаки, что и в Австрии правительство Шушнига, который не принадлежит к числу излюбленных лю­дей «Нового Града», готовится к демократизации своего полу­фашистского корпоративного государства. Разрыв с чистым фа-

7

 

 

шизмом Штаремберга и необходимость искать опоры в рабочих массах может направить политическое развитие Австрии по бо­лее здоровому руслу. Впрочем, все, что делается в Австрии так прекарно, так отражает грозное давление мировой политики, что едва ли представляет самостоятельную ценность.

Европа не мертва. Со страшной медлительностью и скри­пом заржавевшего механизма демократии, она ищет путей к но­вой жизни.

* * *

Новая жизнь пробивается и в России. Изо дня в день, в течете вот уже трех лет, страна живет под знаком перелома, смысл которого вполне определился. Теперь не может быть сомнений: это не случайный зигзаг сталинской политики, но общая и последовательная стабилизация революции. И не про­сто стабилизация, но — иначе и не могло быть — в известной степени, реакция. Сталин поставил точку на революции. Перма­нентное движение к коммунизму, ценой гибели целого поколения, упало, с переломленным хребтом. Нужно организовать жизнь не на химерическом коммунизме, а на реальном госка­питализме, под постоянной угрозой внешней войны и раздела России. Необходимость обороны, в условиях не революционного наступления, а стабилизации, диктует иные психологические установки. Провозглашается конец классовой войны, якобы за ее исчерпанностью, за исчезновением классов: в действитель­ности заменой старых классов новыми. Воскрешается убивае­мое марксизмом национальное сознание и «нормальные» осно­вы всякого быта: семья, порядок, элементарная культурность, право на «веселую» жизнь для победителей. В сущности, это конец марксизма, теорию которого по частям терзают под име­нем наследия Троцкого, Покровского и т. д. Правда, это движе­те не дошло до отвержения марксизма или ленинизма как тако­вых. Старые символы сохраняются, но их интерпретация требу­ет чрезвычайной казуистической изворотливости. Впрочем, все чаще обычный танец отпечки авторитетов заменяется соображениями от здравого смысла. Советскую прессу стало легче чи­тать; она начинает говорить почти на человеческом языке.

Вместе с возрождением здравого смысла, реабилитируется

8

 

 

и мораль. Давно уже мы не слышали кровожадных речей, ассирийской пляски над трупом поверженных врагов. Коммунисты сделались вдруг, по мановению дирижерской палочки, кротки, как овечки. Заговорили о любви к человеку, о дружбе, о по­мощи, о солидарности. Мрачный диктатор пытается изобра­жать улыбку. Вожди ласкают детей своими окровавленными ру­ками. Как всегда, перебарщивают и не умеют избежать смеш­ного. «Известия» и «Правда», которые недавно печатались кро­вью, начинают течь патокой. Признаемся, мы предпочитаем па­току, хотя бы с точки зрения воспитательной. Ведь, советские газеты — единственная пища для сотни миллионов людей. Так уже пусть они — особенно юноши и дети — лучше учатся но­вому гуманизму, чем отравляются ненавистью.

Правда, вопрос о советской морали не так-то прост, де­ло в том, что, насколько мы можем видеть отсюда, диктатура нисколько не смягчает своей свирепости в методах управления. По-прежнему расстреливают людей без суда в застенках бывш. ГПУ. Мы знаем имена жертв. Какое лицемерие нужно, чтобы говорить о человечности в такой стране! В былые годы палачи были последовательнее, честнее сами с собой. Но это старый, неразрешимый спор, о взаимных преимуществах двух систем: цинизма и лицемерия.

Так же трагически двоится в России и вопрос о свободе. До самого последнего времени этого вопроса и не ставилось. Все вопросы обсуждались и проводились в плане патриархальной деспотии. «Хозяин» устраивал и чистил Россию, как устраивал ее Николай I. С недавних пор диктатор заговорил о свободе. В порядке ли обсуждения новой конституции или реформы суда или недочетов административного механизма, но в массы брошены новые лозунги. Советские граждане свободны — свобод­ны и от органов диктатуры (конечно, местной). Борьба с злоупотреблениями власти есть общий долг. Не партия, а беспартийная масса призвана контролировать правительственный аппарат.

Что все это значит? Открывается ли отдушина для глубокого недовольства масс, и на съедение им бросается, как столь­ко раз в прошлом, низовой аппарат партии, чтобы спасти пра­вящую верхушку? Задумывает ли Сталин окончательно отде­лить свою власть и авторитет от партии, отдавая на растерзание

9

 

 

всю партию как таковую? Но в таком случае, какие новые орга­ны создаст он для проведения своей воли? Не будут ли такими органами учреждения новой советской демократии, идея кото­рой поставлена на очередь реформой конституции?

Здесь открываются чрезвычайно интересные перспективы. Ведь, Сталин не вечен. Трудно ждать перерождения сталинократии в наследственную монархию. Задуманное им освобожде­ние населения от партии не приведет ли, на протяжении ряда лет, к подлинному освобождению России?

Будем надеяться. Пока же с горечью приходится сказать одно. Россия еще не начала бороться за свободу. В России, по-видимому, меньше всего думают о свободе, как самостоятель­ной ценности. Конкретные блага, хозяйственные и бытовые достижения доминируют над общей потребностью в свободе. Ко­нечно, мы не знаем, что творится в сознании молчащих узников. Но есть признаки. На верху страны, в высшей интеллигенции — писателей, художников — никогда еще подхалимство и лесть и рабство полу вольные — не достигали таких столпов. И здесь, у нас, когда редкий, вырвавшийся на волю беглец повествует пе­ред нами о страданиях народа и его чаяниях, как редко и как глухо звучат слова о свободе! Печатаемая ниже в этом номере «Нового Града» беседа с новым эмигрантом является живым тому доказательством. В России забыли вкус свободы, судят о ней узко утилитарно. Свобода — кому, для чего? Если нам, рабочим и крестьянам — хорошо. А не дай Бог — врагам? Для блага государства — хорошо. А если во вред? Девятнадцать лет диктатуры не прошли даром.

И не только девятнадцать лет. Свобода вообще есть очень тонкая, аристократическая вещь, которую демократия Европы получила в наследие от средневекового рыцарства, от христианской реформации, от буржуазной хозяйственности, В России, которая не знала ни одной из этих традиции,, свобода была привилегией на Западе взращенного дворянства и от него от­почковавшейся интеллигенции. С разрывом этой традиции, с истреблением этого интеллигентского слоя — кому мечтать о свободе? Люди, которые активно творят жизнь в России, вы­росли в атмосфере застенка.. Отцы их жили под розгой, деды в крепостном рабстве. С интеллигенцией их связывает только великая русская литература. В ней вся наша надежда на воскре­сение русской свободы и русской совести. Когда рабоче-кре­стьянская масса действительно, а не формально, вступит в на­следие Пушкина, тогда можно будет надеяться на освобождение. Это будет не скоро, но это будет. Ужасна тяжесть России, косность ее пространств и времен — даже в поверхностном ви­хре революции. Под жерновом времени не одно поколение из­мелется в порошок. Но будущий путь ясен. С надеждой мы мо­жем смотреть в будущее — хотя бы со скорбной надеждой Моисея на рубеже Земли Обетованной. Над миром сгущаются сумерки. Над Россией они начинают рассеиваться.


Страница сгенерирована за 0.07 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.