Поиск авторов по алфавиту

Автор:Гессен Сергей Иосифович

Гессен С.И. Пятилетка и школьная политика советской власти. Журнал "Новый Град" №1

Сейчас давно уже стала очевидной бессмысленность чисто количественной оценки пятилетки. На 30, на 40 или на 60 процентов осуществится план индустриализация Советского Со­юза? Даже иностранцы, не могущие отрешиться от своего колониального взгляда на Россию и потому в своих оценках со­ветской действительности игнорирующие совершенно русский народ, начинают понимать, что техника не есть хозяйство, и что техническое величие пятилетки только заостряет ее хозяй­ственно противоречивую сущность. Спору нет: с помощью принудительного туземного труда я хорошо оплачиваемых ино­странных инженеров можно построить гигантские технические сооружения. Но созданный из бетона и стали, они смогут про­тивостать времени, лишь непрерывно обновляясь в работе. Консервация будет означать их гибель. Длительно же работать — даже в коммунистическом обществе — они смогут лишь то­гда, когда будут рентабельными, т.-е. будут удовлетворять по­требностям параллельно с ними возрастающего рынка. Между тем вся пятилетка построена на уменьшении покупательной си­лы населения, на опустынивании рынка, рост которого единствен­но и мог бы придать гигантам современной техники хозяйствен­ную, а тем самым и вещественную устойчивость. Заставить нищего русского крестьянина «инвестировать» в строитель­ство индустрии 30, а то и все 50 процентов своего дохода, — это не значит только количественно преувеличивать возможный темп хозяйственного развития страны. Это значит поставить се­бе безумную задачу построить благосостояние населения на его голоде.

Что подлинное существо пятилетки не заключается в стро­ительстве хозяйства (почему задача ее и не так уже безумна), что пятилетка на самом деле есть лишь новое орудие для осу­ществления все той же неизменной цели — всемирной револю-

67

 

 

ции, — это ныне становится все более очевидным. Давно уже цифры первоначального плана утратили для советского Кремля все свое значение, и из плана хозяйственного строительства пя­тилетка обратилась в лозунг, в знамя нового решительного на­ступления коммунизма. «Социализм в одной стране» на деле оказался базой красного империализма. В зависимости от судь­бы последнего, пятилетка удастся вся целиком или совсем не удастся. Бессмысленно говорить о том, что она удастся только на половину или на треть. Количество давно перешло здесь в качество, И нигде это не видно с такой определенностью, как в школьной политике советской власти, составляющей органи­ческую часть общей политики пятилетки.

«Культурная пятилетка» — также имеет свои цифры, опро­кинутая уже и непрерывно опрокидываемая — как впрочем и все другие цифры пятилетки — ею же порожденным разви­тием событий. Дело не в этих цифрах и не в том, в какой мере соответствует им действительность. Цифры являются инород­ным фасадом, облекающим по существу своему эсхатологиче­скую цель, которая ни в какие цифры не укладывается. В «куль­турной пятилетке» цель эта определяется следующим обра­зом: совершенное искоренение религии, полное уничтожение без­грамотности, стопроцентное «орабочение» высшей и средней школы, совершенная «пролетаризация» обучения, создание шко­лы, воспитывающей членов нового коммунистического общества. По сравнению с этими абсолютными целями совершенно бледнеют те конкретные цифры пятилетнего плана, согласно которым сеть детских садов должна охватить к 1933 году 2% детей дошкольного возраста, число студентов в вузах должно быть доведено до 113% их числа в 1928 году, число изб-чита­лен увеличено на 75%, клубов и народных домов на 25% и т. п. Начиная с 1929 года, школьная политика советской власти определяется именно этими абсолютными целями и менее всего цифрами, с каждым годом принимающими все более фантастический характер.

Еще пред самым началом Нэпа советская власть постави­ла себе в своей школьной политике две задачи, естественно, вытекавшие из самого существа «диктатуры пролетариата». За­дачи эти определялись тем, что завоеванное «партией продета-

68

 

 

риата» государство, вместо того, чтобы сразу «отмереть», ока­залось, напротив, добычей, которую пришлось всемерно охра­нять от «классовых врагов», и которая развила в необычайной мере все присущие государственному абсолютизму свойства. Для удержания государства в своих руках, как орудия «дикта­туры пролетариата», нужна «смена», для сохранения же и уси­ления государственной мощи нужны «спецы». Школьная поли­тика и должна была разрешить эту двуединую задачу создания в скорейшее время «квалифицированной рабочей силы», ком­мунистическое правоверие которой стояло бы выше всяких по­дозрений. Задача создания «квалифицированной рабочей силы» должна была быть обеспечена профессионализацией высшей и средней школы, также как и строгим контингентированиемчислаучащихся в ней соответственно «заявкам» государственных ве­домств. Нэп, введенный как раз тогда, когда твердо определи­лись линии этой школьной политики «переходного времени», смягчил на деле ее применение. «Хозяйственники», крестьян­ство, учительство, традиция университетского преподавания, на­циональности были теми живыми силами русской школы, кото­рые, в эпоху Нэповской «передышки», оказались достаточно сильными, чтобы поставить на деле границы и превращению школы в простое орудие внедрения коммунизма и ее крайней профессионализации. Сама советская власть выплачивала еще в это время обильную дань автономии школы и ее внутренней за­кономерности тем, что облекала всю школьную политику в ри­зы педагогической реформы («комплексный метод», школьное самоуправление, дальтонский план и т. п.), окрашенный в цвета педагогического радикализма, сближавшего ее с модными тече­ниями западной педагогики и унаследованного ею еще от того первого, эсхатологического, периода коммунистической педаго­гики, когда целью школы в бесклассовом обществе полагалась абсолютная свобода личности учащегося и ее всестороннее, «политехническое» образование. Правда, в кратковременный период «новой культурной политики», непосредственно предшест­вовавшей пятилетке, педагогический утопизм, бывший на деле лишь прикрытием превращения школы в орудие коммунистиче­ской диктатуры, уступил место школьному Нэпу, т.-е. политике «малых дел» в школьной области. Однако, в силу внутрен-

69

 

 

ней диалектики истории, он одно вреда был бесспорно тем по кровом, под которым живые силы русской школы принялись за работу восстановления ее разрушенного организма.

Новый курс школьной политики советской власти, вызван­ный к жизни пятилеткой, может быть определен двояко. С одной стороны, он представляет собою усугубление всех тех тенденций, которые ярко наметились уже во втором, абсолю­тистском, периоде советской школьной политики (1920-1926), но были ограничены тогда сопротивлением со стороны всех тех живых сил русского общества, для которых Нэп означал неко­торую передышку. С другой стороны, он характеризуется отка­зом от всех радикально-педагогических лозунгов, унаследован­ных от первого периода советской педагогики (1917-1919), и является постольку продолжением «новой культурной политики» (1926-1928), педагогическая беспринципность которой явилась следствием крушения «комплексного метода» и других педаго­гических новшеств 1922-1924 гг. В самом деле, исходным пунктом нового курса школьной политики явилось признание неудачи «классового отбора». Несмотря на все восстановленные препоны, «непролетарские» и «полупролетарские» слои про­должали проникать в среднюю и высшую школу и составляли в 1927 г. 77% учащихся в техникумах, 74% учащихся в ву­зах, а в школе II ступени даже 84% учащихся, причем про­цент этот за последние годы обнаруживал даже тенденцию к возрастанию. При этом «рабочее ядро» во всех типах школ не­уклонно падало по мере приближения к концу школьного курса, снижаясь до 8% оканчивающих высшие учебные заведения. «Пролетариат» оказался явно неспособным или нежелающим воспользоваться предоставленной ему привилегией «грызть гра­нит науки». Когда в 1929-1930 г. решено было особенно уси­лить классовый отбор при поступлении в вузы и техникумы, в педагогических и многих других учебных заведениях около по­ловины мест остались незаполненными, так что пришлось про­должить срок приема, установив следующая нормы мест, брони­рованных за «рабочими»: для индустриально-технических ву­зов — 75%, социально-экономических — 65%, медицинских — 60%, художественных — 50%, педагогических — 40%, — отношение, точно отображающее сравнительный возможности

70

 

 

заработка и выдвиженчества отдельных советских карьер. Вну­треннее противоречие и духовное бессилие политики классового отбора получили в этих цифрах свое наглядное выражение. На двенадцатом году своего существования, когда, с введением пятилетки, «классовая борьба достигла своего наибольшего обострения», советская власть оказалась вынужденной поручить «пролетаризацию» школы «классово-чуждым элементам».

Чтобы выйти из этого тупика, ЦК коммунистической партии уже осенью 1928 года объявляет мобилизацию первой «ты­сячи» на «фронт учебы». Проведенная комсомолом и Советом профсоюзов, мобилизация эта оказалась столь успешной, что в следующем году классовый набор возводится в метод школь­ной политики, долженствующий заменить собою старый метод классового отбора. Осенью 1929 года ЦК коммунистической партии и совету профсоюзов предписывается: «провести в 1930-1931 г. вербовку во втузы не менее 2.000; в сельско-хозяйственные вузы в 1930 г. направить 1.000, и т. д. В том же по­становлении ЦК комсомола «обязывается» «ежегодно подгото­вить во втузы и техникумы до 5.000 человек». ПУР (Полити­ческое Управление Красной Армии) в свою очередь обязывается «подготовлять ежегодно во втузы, с.-х. вузы и техникумы не менее 3.000 человек из числа мобилизуемых рабочих и кре­стьян». Одновременно, очевидно, для того, чтобы сделать воз­можным всем этим мобилизованным на «фронт учебы» рабочим и коммунистам прохождение курса наук, отменяются все всту­пительные и курсовые экзамены, также как и дипломные про­екты. Прием студентов, переход их с курса на курс и получение ими свидетельства об окончании вуза производится особыми комиссиями, большинство членов которых составляют не профес­сора, а представители различных коммунистических организаций. Курс обучения сокращается при этом в большинстве вузов с 4 до 3 лет. Крепостное состояние этого нового студенчества про­должается и после окончания ими вузов: «студенты, получающие помощь, обязаны по окончании втузов вести работу в те­чение определённого срока в определенных районах по указа­нию государственных и хозяйственных органов.»

Аналогичные мероприятия принимаются властями также и для подготовки красной профессуры. Так в сентябре 1929 г.

71

 

 

Московский Наркомпрос издает циркуляр, которым местным От­делам народного образования предписывается по определенной разверстке «откомандировать 50 коммунистов (из числа ра­ботников отделов) для подготовки их к научной деятельности в области педагогики». Наконец, чтобы обеспечить эту беспримерную в истории высшего образования организацию прохожде­ния науки по наряду, весною 1930 года уничтожаются последние остатки автономии высших учебных заведений. Должность ректора, до сих пор избравшаяся советом вуза, хотя и наводнен­ным представителями разных «общественных» организаций, упраздняется, и на место ректора становится назначаемый вла­стью «директор», объединяющий в своих руках на основе еди­ноначалия все управление вузом, включая даже назначение пре­подавательского персонала. Очевидно, Луначарский оказался слишком «штатским» для проведения этой в полном смысле сло­ва военной реформы. Как известно, он и был заменен в сентябре 1929 года на посту Наркомпроса РСФСР красным генералом т. Бубновым, сумевшим в качестве начальника ПУР’ а снискать особое благоволение Сталина.

Вслед за усугублением классового набора последовало так­же усугубление профессионализации всей школьной системы. Еще в 1921 году лидеры Украинского Наркомпроса Гринько и Ряппо выработали план реорганизации всей школьной системы в духе последовательного марксизма. Школа, утверждали они, есть только орудие производственных отношений н «надстрой­ка» над ними. Ее видимое отделение от производственная про­цесса в буржуазном обществе, мнимая ее «автономия» есть не что иное, как отражение классового дуализма производ­ственных отношений. С уничтожением этого дуализма школа должна слиться с производственным процессом. Функция шко­лы в коммунистическом обществе заключается в производстве квалифицированной рабочей силы, на подобие того, как тяжелая промышленность имеет задачей своей производство орудий производства. Из этого «прикрепления» школы к производствен­ному процессу вытекает упразднение якобы автономных, чисто научных учебных заведений (в частности таких факультетов, как историко-филологический или физико-математический, так­же как и общеобразовательной средней школы), замена их

72

 

 

«целевыми» учебными заведениями (электротехническим, хими­ческим, экономическим, педагогическим и др. институтами) и передача этих друг от друга изолированных целевых институ­тов соответствующим ведомствам, на которые расчленяется производственный процесс. В 1921 году ЦК коммунистической партии не решился пойти так далеко. Правда, на Украине уни­верситеты были разбиты на «целевые» институты, общеобразовательная школа была укорочена до семилетней школы, стар­ине классы средних учебных заведений были заменены техни­кумами и самостоятельными профкурсами, но все же все эти учебные заведения остались в заведывании Наркомпроса. В РСФСР, где сопротивление университетов и общеобразователь­ной традиции, выступавшей под марксистским лозунгом «по­литехнизма», было сильнее, дело ограничилось упразднением чисто научных факультетов и введением в старшие классы де­вятилетки так наз. профессиональных уклонов. В течение долгого времени «российский» политехнизм и «украинский» профес­сионализм боролись друг с другом за марксистское первород­ство внутри советской общественности, взаимно обвиняя друг друга в буржуазном уклоне. Еще в 1929 году казалось, что спор решится в пользу «российского» политехнизма. Пятилет­ка окончательно решила этот спор в пользу украинского про­фессионализма. При этом было проведено в жизнь и то, что в 1921 году послужило предметом вето со стороны ЦК партии. Согласно постановления ЦИК и СНК СССР от 23 июня 1930 г. много-факультетные высшие учебные заведения и техникумы разбиваются на самостоятельные «отраслевые» вузы и технику­мы, при чем однородный специальности различных учебных за­ведений данного города объединяются вместе и передаются на бюджет и в заведывание соответственных ведомств: химические институты — Всехимпрому, строительные институты — Союзстрою, медицинские институты — Наркомздравам, институты советского права — Наркомюстам союзных республик и т. п. В ведении Наркомпроса остаются одни только педагогические и художественные институты и техникумы, также как и начальная четырехлетняя школа и отчасти школа семилетняя. Во­обще же говоря, даже уже семилетняя школа «прикрепляется» или к фабрикам и заводам или к колхозам и совхозам отчасти

73

 

 

в порядке «шефства», отчасти в порядке прямого перехода на их бюджет. Вместе с тем она приобретает «профессиональный уклон» (фабрично-заводская семилетка, школа колхозной мо­лодежи, коммунальная семилетка), оставаясь впрочем в большей своей части под управлением Наркомпроса. Что касается университетов, то там, где название университетов еще сохра­няется (Московский, Ленинградский, Саратовский университеты), они, за выделением из них в самостоятельные институты большего числа факультетов, превращаются точно так же в учебные заведения «целевого» типа. Для Московского и Ленинградского университетов цель эта определяется как «подготовка научно-исследовательских кадров по физико-механико-математическим и биологическим дисциплинам». Не удивительно, что, в результате этого дробления и перетасовки существующих вы­сших учебных заведений, общее число их превысило рекордную цифру 400 самостоятельных вузов, хотя и на «базе» сильно уменьшившегося в процессе раздела общего имущества учебного инвентаря.

«Единство производства и обучения», достигнутое таким образом, находится в самой тесной связи с классовым набо­ром. Его педагогическая цель (сделать обучение трудовым) и его марксистский замысел (слияние с производственным процес­сом) всецело подчинены основной цели «обострившейся клас­совой борьбы»: мобилизовать возможно большее число рабо­чих на «фронт учебы». Какова бы ни была его идеологическая надстройка, фактически оно означает победу рабочего-комсомольца. Выдвижение последнего на командные посты есть по­следняя затаенная цель всей школьной реформы периода пя­тилетки. Самоуверенный и полуграмотный, исполненный нена­висти к старым «спецам» и предпочитающий им иностранных наймитов, он представляет собою тот новый правящий слой, на который во все большей степени принуждена ныне опираться советская власть.

Рука об руку с этими процессами шло также и усугубле­ние политического момента в учебных программах всех типов школы. Начиная с 1928 года, политграмота разрастается в це­лый самостоятельный цикл отдельных учебных предметов, в так наз., «социально-политическое ядро» учебных программ всех

74

 

 

учебных заведений среднего и высшего типа. Хитрость (почти что вредительская!) языка пожелала, чтобы центральный пред­мет этого ядра получил официальное название «диамата» (диалектический материализм). Вокруг этого диамата группируются в различных вариантах (в зависимости от специальности учебного заведения) «ленинизм», «советское хозяйство» и др. анало­гичный науки. Задача этого ядра — воспитать «активного борца за коммунизм», вооруженного «марксистско-ленинской теори­ей» и стойко придерживающегося генеральной линии партии.

«Крайнее обострение классовой борьбы», характеризующее период пятилетки, и подготавливаемое ею превращение классо­вой борьбы в гражданскую войну в мировом масштабе привели впрочем к тому, что и «диамат» оказался недостаточным. На­чиная с 1928 года, советская школьная политика вступила на путь прямой «военизации» школы. Школе ставятся отныне определенная цель подготовки «одиночного бойца» разных ро­дов оружия (средняя школа) или «среднего командного соста­ва запаса красной армии» (школа высшая). От 1/5 до 1/3 учебного времени учащихся отводятся ныне военным наукам, военным упражнениям и лагерным сборам. Во всех учебных за­ведениях учреждены специальные «кафедры военных наук», военные «кабинеты», а в средних школах штатные должности пре­подавателя военных предметов и «военные уголки». Более то­го: как все вузы распределены между отдельными отраслями производства, точно так же все они распределены и между отдельными родами оружия (артиллерийские вузы, бронетанко­вые, военно-химические, пехотные и т. п.), будучи даже, в отно­шении военной подготовки и учета учащихся, «прикреплены» к соответствующим частям Красной Армии. Что касается сред­ней школы, то связь между нею и Красной Армией осуществля­ется в порядке «шефства» над отдельными школами различных частей армии. Школа тем самым становится не только состав­ной частью производственного процесса, но в такой же степе­ни также и органической частью военного аппарата страны. Неудивительно, что с начала пятилетки школьное законода­тельство и педагогическая литература в полной мере усвоили военный жаргон: «культпоход», «культэстафета», «культбригада», «грамотный призыв», «штаб культэстафеты», «прорыв»

75

 

 

(на фронте учебы), «культштурм» — век эти новые слова со­вершенно вытеснили из употребления такие термины, как «еди­ная трудовая школа», «комплекс», «лабораторный метод» и другие штатские лозунги предыдущих периодов советской педа­гогики.

И действительно, поражает та циничная откровенность, с которой советская власть в своей новой школьной политике отмахивается от всяких чисто педагогических новшеств, будет ли это «комплексный метод», еще в 1925 году провозгла­шавшийся величайшим открытием коммунистической педагогики, или «метод проектов», тщетно выдвинутый самой Крупской после крушения «комплекса». Школа становится буквально и неприкровенно орудием «обостренной классовой борьбы», и чем более борьба эта принимает характер военного похода, тем более блекнет маска педагогического радикализма, и тем более выступает наружу Молох красного милитаризма, в жарком дыхании которого испаряются последние остатки того, что можно было бы еще назвать образовательным идеалом.

В сфере новой школьной политики советской власти осо­бенно ясно выступает наружу милитаристическое существо пя­тилетки. Ставка на мировую революцию является единственным разумным объяснением того безумного пожертвования реальны­ми хозяйственными нуждами населения Молоху индустриализа­ции, который составляет самое существо пятилетнего плана. Создание тяжелой промышленности на костях вымирающего с голоду населения, — задача эта получает хоть некоторое объяснение только при предположении, что индустриализация есть средство использования России, как плацдарма для осуществле­ния коммунистической партией ее мировых задач. Действитель­но, Нэп, понимавшийся самим Лениным лишь как «передышка» между русской революцией и «запоздавшей» революцией европейской, тем более утрачивает свой смысл, чем более слабе­ет перспектива внутри-европейской революции. Чем более, с другой стороны, растет перспектива новой европейской войны, тем более коммунистическая партия должна быть готова к то­му, чтобы, вызвав эту войну или вмешавшись в нее, раздуть ее по русскому примеру в социальную революцию. Если Ленин верил еще в европейскую революцию, как восстание самого ра-

76

 

 

бочего класса, то Сталин возлагает уже всю свою надежду на войну. Красная армия своими штыками должна достичь того, чего не смог добиться собственными своими усилиями проле­тариат капиталистических стран. Поэтому пятилетка и означа­ет в первую очередь создание тяжелой промышленности, как не­обходимой в настоящее время основы военной мощи государ­ства. Догнать и перегнать Европу в вооружениях — к этому в значительной степени сводится непосредственная цель осуществляемого под лозунгом пятилетки коммунизма. Если первая попытка ленинского коммунизма была объявлена в период Нэпа «военным коммунизмом» в том смысле, что коммунизм этот был не настоящим, а мнимым, результатом империалистической и гра­жданской войны, то рецидив коммунизма, осуществляемый Ста­линым, представляет собою уже военный коммунизм по самому своему замыслу.

Красный империализм Сталина является лишь отрицатель­ной изнанкой империализма капиталистических стран, как его понимал Ленин. Сталин осуществляет лишь видение Ленина: объединение всех колониальных народов, идущих войной на сво­их европейских поработителей. В этой новой игровой войне Россия есть и вождь и плацдарм красного империализма. Новая школьная политика советской власти, как впрочем, и вся пяти­летка, должна служить этой великой последней цели. Если что-нибудь отличает еще абсолютизм Сталина от абсолютизма На­полеона, то только отрицательность вдохновляющего его иде­ала. В противоположность Наполеону, считавшему себя на­следником римских Цезарей, красный империализм Сталина ста­вит себе целью низвержение наследия Запада. Он слишком исполнен ненависти и отрицания, чтобы думать о том, что бу­дет потом, после его победы. Пока что, к нему, как ни к ко­му другому, применимы слова Шигалева из «Бесов» Достоевского: «исходя из безграничной свободы, я прихожу к безгра­ничному деспотизму».

С. Гессен.

77


Страница сгенерирована за 0.12 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.