Поиск авторов по алфавиту

Автор:Бердяев Николай Александрович

Бердяев Н.А. Парадоксы свободы в социальной жизни. Журнал "Новый Град" №1

Во всем мире идет сейчас спор о свободе. Оригинальность этого спора в том, что защитниками свободы являются предшествующие, уже стареющие поколения, врагами же свободы яв­ляются поколения молодые. Это своеобразное явление, как и все происходящее в эмпирическом мире, не должно нас слиш­ком смущать, ибо никакая ценность в существе своем не за­висит от процессов времени и от смены эпох и поколений. Быть подавленным такой зависимостью означает рабство духа. Если я признаю свободу великой ценностью и благом, то мое отно­шение к ней нисколько не изменится от того, что в течение ря­да столетий длинный ряд поколений будет ненавидеть свобо­ду. Вопрос нужно ставить и обсуждать по существу, независи­мо от господствующих мнений. И когда вы его так поставите, по возможности отрешившись от страстей, то станет ясно, что вопрос о свободе необычайно сложен именно в применении к социальной жизни, что свобода есть сплошной парадокс и пол­на противоречий. Нельзя говорить о свободе отвлеченно. Сво­бода имеет свою внутреннюю диалектику и свой рок, она легко себя отрицает, прикрывает насилие и переходит в свою проти­воположность. Свобода требует самоограничения во имя свобо­ды же. Прикрывшиеся свободой могут нести с собой рабство. Не следует слишком верить на слово людям, слишком большое придавать значение условным символам. И тогда многое мы по-иному увидим. Старые защитники свободы в большинстве слу­чаев не так возражают молодым ненавистникам свободы, как следует возражать.

Свободу не любят и отрицают многие современные направ­ления — коммунисты, фашисты, немецкие национал-социалисты, некоторые евразийцы. Ф. А. Степун в прекрасной статье во вто­ром номере «Утверждений» пишет о новом молодом человеке, одержимом лютой ненавистью к свободе, и своеобразно защи-

59

 

 

­щает свободу против этого молодого человека. Но действитель­но ли ненавидит свободу этот молодой человек? Думаю, что для себя этот молодой человек очень любит свободу, требует ее в максимальной степени и дает себе полную волю, дает ее не только себе, но и своим. И весь вопрос заключается не столь­ко в том, чтобы привить этому молодому человеку отвлечен­ную любовь к свободе, сколько в том, чтобы несколько ограни­чить его свободу. Невозможно терпеть, чтобы он пользовался такой безграничной свободой. Он дает слишком большую во­лю своим рукам, от этого страдают окружающие люди. Свобо­да его движений должна быть ослаблена. Иногда нужно свя­зать такого молодого человека, если он проявляет слишком уж большую свободу, если он бесчинствует. Коммунисты, фаши­сты, гитлеровцы и пр. отлично признают свободу для себя и чувствуют себя вполне свободно, но только отрицают свобо­ду для других. Все тираны мира признавали и утверждали сво­боду для себя, но отрицали ее для других. Они были слишком свободны, они в тиранстве разряжали энергию своей свободы. То же самое происходит и с классами. Если аристократия бы­вала враждебна свободе, то это не значит, что она не любила и не хотела свободы для себя, наоборот, в этом отношении она была очень свободолюбива. Но она отрицала свободу для других классов, для народа, для третьего сословия. Буржуазия тоже очень любит свободу для себя. Она не сознает уже се­бя сословием, признает универсальное значение за своим клас­сом и потому часто искренне принимает любовь к свободе для себя за любовь к свободе вообще, к свободе для всего чело­вечества. Но в действительности она отрицает свободу для рабочего класса и всякое движение с его стороны склонна считать нарушением свободы. В обществе капиталистическом свобода стала прикрытием интересов буржуазных классов. Но и рабо­чий класс в час своего торжества поймет свободу так же эго­центрически, как и другие классы, с той разницей, что он будет представителем огромной массы человечества. Так и с вероис­поведаниями. Католики, утесненные в православном русском царстве, оказывались защитниками свободы совести, которую они отрицали в государствах католических. Православные бо­рются за свободу в безбожном коммунистическом государстве,

60

 

 

хотя в прошлом совсем не имели такой любви к религиозной. свободе. Наконец, каждый обыватель, если он чувствует себя недурно и удовлетворен существующим положением, склонен считать свободой сохранение того положения и того строя жиз­ни, который обеспечивает ему благоденствие. Принуждением же и насилием он склонен считать всякое изменение в своем поло­жении, которое делает его менее благоприятным. В своем по­нимании свободы и в своем отношении к свободе человек бы­вает очень эгоцентричен. По одному он мыслит свободу для се­бя, по-другому свободу для других. По одному мыслит целый класс свободу для себя, по-другому свободу для других классов.

Есть еще огромная разница между свободой формальной и бессодержательной и свободой материальной, между свободой, обращенной к истине, и свободой, равнодушной к истине. До чего различно бывает понимание свободы, можно иллюстриро­вать на следующем примере. Приходится иногда слышать, что молодые люди, приезжающее из Советской России во Францию, находят, что во Франции нет настоящей свободы, они задыхают­ся от этого отсутствия свободы, которую они ощущали в России. Это может показаться совершенно неправдоподобным и не­понятным. Франция страна свободы. Каждого оставляют в по­кое, дают возможность дышать, поворачиваться направо и на­лево, как угодно думать, что угодно писать, что угодно печа­тать, никому не грозит беспричинного ареста, у каждого есть совершенная свобода передвижения, свобода выбора жилища и пр. и пр. Коммунистическое государство должно было бы представляться совершенным застенком по сравнение со сво­бодолюбивой Францией. И, тем не менее, я понимаю причину та­ких странных суждений. Тут слово свобода употребляется в со­вершенно разных смыслах. Советская свобода, пленяющая мо­лодежь, совсем не есть свобода выбора, свобода верований, миросозерцаний, партий, движений в ту или другую сторону, вы­бора квартир и т. п. Советская свобода есть возможность со­циально, коллективно реализовать свою энергию в строитель­стве новой жизни, в переустройстве мира. При французской свободе очень трудно переделать мир, хотя можно как угодно устроить свою личную судьбу. При советской свободе можно легко переделывать мир, лепить из него, как из глины, какие

61

 

 

угодно фигуры, хотя в своей личной жизни вы лишены всякой свободы и не можете свободно повернуться. Коммунистическое понимание свободы есть понимание свободы, как реализации кол­лективной строительной энергии в определенном направлении, при определенном знании, что есть истина. Свобода же выбора между разными истинами представляется безволием и бессилием. Коммунизм радикально отрицает формальную свободу, не связанную ни с какой истиной, свободу положенную в осно­вание европейских демократий. Но беда в том, что материаль­ная истина, с которой коммунизм связывает свою свободу («по­знайте марксистскую истину и она освободит вас»), есть исти­на насильническая, истребляющая дух, который есть свобода.

Если мы действительно хотим бороться за свободу, как высшую ценность и благо, то мы должны внести целый ряд коррективов в обычное словоупотребление. Кого мы должны назвать человеком, любящим свободу, свободу в реальном смы­сле слова? Свободу действительно любит и защищает не тот, кто любит свободу для себя и для своих и требует ее для себя и для своих, а тот, кто любит свободу для другого и для дру­гих. Любит свободу мысли совсем не тот, кто утверждает ее для себя, — такими были и все инквизиторы, — а тот, кто утвер­ждает ее для других, для инакомыслящих. Уважает свободу совести не тот, кто утверждает ее для своего исповедания, а тот, кто утверждает ее для других исповеданий. И это совсем не означает равнодушия к Истине, ибо в самую Истину входит любовь и уважение к свободе каждого человека. Подлинная идея свободы не соединима с эгоцентризмом. Любовь к сво­боде не есть, прежде всего, право, а есть, прежде всего, обязан­ность, Она не позволяет давать слишком большой воли своим рукам, не позволяет делать, чего моя нога хочет, не позволяет насиловать мыслящих иначе, чем я. Любовь к свободе требует ограничения своей свободы. Но она также требует ограниче­ния свободы тех, кто признает свободу исключительно для се­бя и для своих, для своего класса, для своего направления, сво­его вероисповедания. Это совсем не значит, что истинная лю­бовь к свободе есть любовь к свободе формальной, Формальная свобода, равнодушная к истине слишком часто прикрывает реальное рабство. Это мы сплошь и рядом видим в жизни эко-

62

 

 

­номической. Формальная свобода, связанная с либеральной идеологией, есть свобода отвлеченная, безучастная к ближне­му, в конце концов декламационно-риторическая. Либерализм совсем почти скомпрометировал идею свободы, с которой он связан словесно. Любовь к свободе другого и других, к свободе мысли и веры другого и других есть любовь не к формальной, а к материальной свободе, есть любовь к человечности человече­ских отношений, любовь к духу, который есть свобода. В жиз­ни социально-экономической любовь к свободе другого, а не только к собственной свободе, превращается в любовь к трудящимся, к реальной возможности осуществления для них сво­боды. Любовь к свободе не отделима от любви к человеку, любви к ближнему. Любовь к идее может вести к равнодушно, безжалостности и даже ненависти к человеку. Это есть любовь к дальнему, а не к ближнему. Коммунисты любят совсем не рабочего, а идею рабочего класса. Современный молодой че­ловек, ненавидящий свободу, обыкновенно любит какую-ни­будь идею и страстно ею увлечен. Но во имя этой идеи он готов насиловать, истязать и убивать человека. При этом совер­шенно все равно, какая это будет идея, — расовая или клас­совая, — он признает за собой безграничную свободу движе­ний в осуществлении этой идеи. И весь вопрос в том, как огра­ничить слишком большую свободу его движений, будь он ком­мунист, фашист, расист, католик, православный, материалист или кто угодно.

Парадокс свободы целиком распространяется и на демо­кратию. Сторонников демократии считают защитниками свободы против посягательств на нее со стороны противников демокра­тии. Но это не так просто. Прежде всего, в демократии есть два равных принципа, противоречащих и противоборствующих друг другу. Один из этих принципов есть принцип демократии в точ­ном смысле слова — народовластия, народного суверенитета. Он сам по себе неблагоприятен свободе личности и может вести к якобинской тирании и крайнему этатизму. Другой принцип есть принцип субъективных прав личности, прав на свободу, на ко­торый не должен посягать сам суверенный народ, — которые неотъемлемы. Он благоприятен для свободы, но он может по­ниматься совершенно формально и превратиться в совершен-

63

 

 

­но отвлеченную декларацию прав гражданина. Эта отвлеченная декларация прав гражданина не дает никакой реальной свободы трудящимся классам, которым предоставляются формальные политическая права, но не предоставляется никакой возможно­сти через них реализовать экономическое право на жизнь, на труд и на продукт своего труда. Таким образом демократия, провозглашающая принцип свободы, реально может быть защи­щающей, охраняющей свободу для одних классов и лишающей свободы другие классы. Реальная социальная свобода людей не достигается формальной декларацией прав гражданина, она свя­зана с реальной возможностью воспользоваться свободой. Но свободой невозможно воспользоваться в нашем эмпирическом мире, не имея экономических орудий для поддержания своей жизни. Поэтому в жизни экономической свобода есть двусмыс­ленный принцип, она легко прикрывает интересы экономически привилегированных классов. Это один из парадоксов свободы в социальной жизни. Когда сейчас противополагают демократов, как защитников свободы, коммунистам и фашистам, то не так просто стать на ту или другую сторону. Демократические за­щитники свободы сплошь и рядом бывают защитниками буржуазно-капиталистического строя, который лишает реальной свободы огромные народные массы. В коммунизме есть крити­ческая правда. Отсюда мы должны сделать еще один вывод, свя­занный с парадоксами свободы. Как уже было сказано, по на­стоящему любит свободу и защищает ее тот, кто любит свободу для другого и для других, а не для себя только и для своих. Но эту истину нужно углубить и развернуть. По настоящему любит свободу и защищает ее тот, кто хочет дать другому и другим реальную возможность воспользоваться свободой и осущест­вить ее в жизни. Нельзя кричать «да здравствует свобода» пе­ред человеком, лишенным хлеба насущного. Мало отвлеченно и формально утверждать свободу и права других людей, всех людей, надо дать людям материальную возможность быть мак­симально свободными. В этом отношении правда на стороне социальной демократии против либеральной демократии.

Свобода связана с любовью. Любовь есть истина, напол­няющая свободу. Любовь к свободе нужно связать с любовью к человеку, Любовь к человеку, к живому существу не может

64

 

 

ограничиться провозглашением отвлеченных и формальных прав человека, хотя бы в результате этих прав ему оставалось лишь умереть с голоду. В опоре либералов и демократов с комму­нистами и фашистами обе стороны не правы или обе имеют лишь частичную правду. Необходимо ограничить слишком боль­шую свободу движений тех, которые любят свободу для себя и своих и ненавидят ее для других. Необходимо также ограничить в социальной жизни отвлеченную и формальную свободу, про­возглашенную теми, которые заранее знают, что могут ею вос­пользоваться, во имя свободы тех, которые наверное ею вос­пользоваться не могут. И ограничивать свободу важно всегда во имя любви к свободе же, реальной свободе, и любви к человеку, в отношении к которому свобода только и существует и имеет ценность. Это предполагает не формальную, а реаль­ную декларацию прав человека, взятого в его целости, как су­щества духовного и существа материального. И это предпола­гает неразрывную связь прав с обязанностями. Свобода есть всегда не только право, но и обязанность, обязанность относительно другого. Право другого - есть моя обязанность. И у ме­ня есть обязанность не только по отношению к свободе духа, к свободе совести и мысли другого, но н по отношению к его жизни, к возможности для него поддерживать достойное чело­века существование. Поэтому, если я люблю свободу и для се­бя и для другого, я не могу принять строя, который создает безработицу, — ужас наших дней при существовании бо­гатств. Такой строй осужден и проклят не только социально, но и нравственно и религиозно.

Поэтому мы должны провозгласить третий принцип в борь­бе западного либерального капитализма и русского насильни­ческого коммунизма или борьбе западной демократии и западного фашизма — принцип реальной свободы, неотрывной от обязанностей, принцип реальной свободы для всего человече­ства и для всех трудящихся, свободы, связанной с любовью. Мир идет к трудовому обществу и нужно стремиться сделать трудовое общество максимально свободным. Это неосуществимо без духовного перерождения людей. Мы должны вырабатывать новую идеологию, ибо старые социалистические идеологии обветшали. Старый мир рушится и разлагается в своих первоосновах.

65

 

 

Только слепые и глухие, порабощенные или своими интересами или своими аффектами, могут не видеть, что разлагается и мир капитализма и старые формы буржуазной демократии. Но в моменты великих мировых кризисов вопрос духовный, вопрос духовного устроения человека делается основным вопросом че­ловеческих обществ. Спасти свободу нельзя, предоставив по­гибать огромной массе человечества. Ее начнут проклинать. Свобода не может сохраниться для какого-нибудь привилегированного класса или для одной культурной элиты. Вопрос о сво­боде есть вопрос о дальнейшем достойном существовании че­ловечества. Недостойно существование человека без свободы, но невозможно его существование без хлеба. Нельзя свободу ставить в зависимость от хлеба и продать ее за хлеб, как у Великого Инквизитора Достоевского, но нельзя свободу противополагать хлебу и отделять от хлеба. «Свобода» есть великий символ творящего духа, «хлеб» же есть великий символ самой жизни. «Хлеб наш насущный даждь нам днесь» — значит: дай нам жизнь. Проблема социального устроения предполагает политические средства, но она есть прежде всего проблема духов­ная и хозяйственная. Спор о свободе включен в давящие схемы, из которых нужно его вырвать. Необходимо перевести его на новые категории мысли. Необходимо перестать мыслить свободу эгоцентрически, лично и классово эгоцентрически, и перестать, мыслить ее формально и отвлеченно. Свобода есть величайший парадокс человеческой жизни. И она имеет свою неотвратимую диалектику, которая обнаруживается и в жизни духовной и в жизни социальной. Она связана с самым существом жизни, жизненного процесса, с реальной судьбой людей, И только в этой связи раскрывается ее священный смысл.

Николай Бердяев.

66


Страница сгенерирована за 0.35 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.