Поиск авторов по алфавиту

Автор:Федотов Георгий Петрович

Федотов Г.П. Сумерки отечества. Журнал "Новый Град" №1

Война классов или война народов? Так ставят вопрос на обоих крайних флангах современной политической Европы. Увы, если так его ставить, то приходится сказать, что выбора нет. Социальная революция, победившая в одной стране, созда­ет непрестанную военную угрозу для мира. Но еще несомнен­нее, что война, каков бы ни был ее исход, создает угрозу со­циальной революции. И даже если видеть в революции большее зло, чем в войне — к чему так склонны русские эмигранты, — то и с этой точки зрения война оказывается все-таки злом большим, в условиях нашего времени. Ибо она создает рево­люцию с большей необходимостью, чем революция войну. Это наш опыт. Современный коммунизм — дитя не капитализма, а войны, и в этом его отличие от радикального социализма до­военной эпохи. Социализм начала XX века, сохранивший рево­люционную фразеологию 40-х гг., давно отказался от револю­ции ради социальной реформы. Он быстрыми шагами шел к мир­ному завоеванию власти и приятию государственной и националь­ной ответственности. Только война и вызванные ею социальные потрясения обострили классовые антагонизмы и, вместе с апофеозом насилия, возродили мечту о кровавом очищении мира.

Войны нашего времени питается не религиозными идеями и не династическими притязаниями — с этим все согласны; но и не экономическими интересами — марксисты ошибаются или преувеличивают. Война питается по преимуществу националь­ными страстями.Вне этих страстей противоположные инте­ресы финансовых олигархия (кстати, сталкивающиеся и внутри отдельных стран) никогда не могли бы заставить народы с та­ким ожесточением в течете четырех лет истреблять друг дру­ге. В условиях современных демократических обществ — а Гер­мания Гогенцоллернов, по своей структуре, была тоже свое­образной демократией — война немыслима без вольного и страстного приятия ее народом, без взрыва пламенных аффектов ненависти и мести. Демагогия, обман — говорят одни. Демаго-

21

 

 

­гия и обман сыграли свою отвратительную роль во внутрен­ней политике войны, но не за обман отдали свою жизнь мил­лионы мучеников и тысячи героев. Они отдали ее за любовь к родине и за ненависть к врагу. К сожалению, ненависть нем­цев и французов друг к другу — не обман, а подлинный факт, отравляющей духовную жизнь Европы уже два поколения. Не обман, взаимное недоверие, подозрение или антипатия между Англией — Францией, Францией — Италией, Италией — Германией, Германией — Польшей, Сербией — Болгарией и т. д. и т. д. Вся Европа, с одного конца до другого — огромный, полуза­сыпанный золой костер национальной злобы.

Что составляет роковую особенность национального чувст­ва, так это глубокая сплетенность в нем отрицательных и низ­менных аффектов с самыми благородными и высокими. Отече­ство или родина для большинства европейцев наших дней яв­ляется единственной религией, единственным моральным импе­ративом, спасающим от индивидуалистического разложения (Баррес — Моррас). Величие родины оправдывает всякий грех, превращает низость в геройство, как в эпоху примата церковного сознания злодейство принималось ad majorem Dei gloriam. Можно бороться с корыстным интересом, с низкой стра­стью во имя общественного идеала. Но как бороться с тем ве­ликим началом, из которого вырастает почти вся наша культура?

Социалисты и космополиты, не видящие в национальном сознании ничего, кроме предрассудка, слишком облегчают себе задачу — теоретически, и вместе с тем, практически, бегут разбить себе голову об стену.

Горе не в природе национальной жизни, а в современных формах ея, в болезни национального сознания.

Прошло не более века с тех пор, как национальный прин­цип начал победоносно утверждать себя в государственной жизни Европы, и вот он уже разлагается — вместе со всем содержанием великой, но оторвавшейся от христианского лона культуры.

Прежде всего, обратим внимание на все вырастающую насильственность и исключительность национальных чувств. Ро­мантики, творцы современного национального сознания когда-то

22

 

 

любовнопестовали чужихдетей. Кельтский, германский, романский фольклор, универсальный мир средневековья — пред­ставляли общий фонд, откуда черпали певцы и культуртреге­ры современного национализма. В наши дни подобная широта представляется невозможной. Вместе с сужением сознания ра­стет его насильственность. В довоенной Европе десятых годов нашего века — что возмущало безоблачное небо? Не классовая борьба, смягчившаяся со временем, а исключительно национальные революционные движения. Австро-Венгрия — театр непре­кращающейся борьбы народов. Балканы (Македония) — дикий национальный террор. Ирландия — пороховой погреб. Все­го интереснее то, что в Ирландии наиболее агрессивны не синфайнеры, а ульстерцы, которые готовили открыто граждан­скую войну, организовали целую армию для борьбы против гом­руля. Консерваторы готовились защищать свой Ольстер против Британской империи! В этом факте выразилась обоюдоострость национальной опасности. Национальный революции угрожают и слева и справа, т.-е., как со стороны угнетенных, так и со сто­роны господствующих народов.

Все насильственные энергии,накопившиеся в довоенной Европе, разрядились, не убывая в мировой войне. И в этой войне выяснилась вторая особенность современного национа­лизма: невозможность его удовлетворения и, следовательно, историческая бесплодность его активности. Говоря это, мы имеем в виду, конечно, не культурный, а государственный на­ционализм, идеал которого — совпадение границ нации и го­сударства. XIX век приучил нас видеть в национальном един­стве последнее моральное основание государства. Государ­ства, не построенные на начале национальном, казались уста­релыми пережитками и даже, в силу одного факта своей многонациональности, непременно деспотиями. Великая правда национального лица культуры (социальное выражение христиан­ской идеи личности), переносимая в политическую сферу, сде­лала из истории XIX века непрерывный ряд национальных войн и революций. Объединение Германии и Италии были великими историческими удачами национализма. Мы все еще слишком жи­вем в накаленной атмосфере этих движений, чтобы сознавать отчетливо всю относительность их идеи. Поразительно, что на­-

23

 

 

ционализм был воспринят, как государственная идеология, даже в России, где он, последовательно проводимый, означал бы рас­членение империи. Правительства Европы, созданной Венским конгрессом, до середины прошлого века сознавали государст­венную опасность национализма. В России лишь Александр III сделал его официальной идеологией. Разумеется, для этого по­требовалось осложнить его добавочной, но острой подробно­стью: насильственным обрусением инородцев, т.-е. около 50% страны. Эта политика в нашем поколении поставила под угро­зу самое существование России.

Разрушение Австро-Венгрии и Турции, приведя к «балканизации» Европы, вскрыло огромный трудности для построения чисто национальных государств. Пестрота этнографической кар­ты, несовпадение ее с географическими и экономическими об­ластями приводят к безнадежным конфликтам. Единственный выход из них, пока найденный, это создание, взамен старых на­сильственных единств, новых многонациональных государств (Польша, Югославия) с неизбежным революционно-взрывчатым содержанием. Эльзас-Лотарингская проблема показывает невоз­можность точного определения границ даже таких классиче­ски строгих национальных единств, как Германия и Франция. Но Эльзас-Лотарингия — не Балканы. Пока Эльзас будет яблоком раздора, в Европе не бывать миру. Именно в этой полоске зем­ли и лежал узел соединивший во сточно-европейский театр вой­ны с западным, т.-е. придавший войне мировой характер. По­скольку будущая война станет исправлять недоделанное в Вер­сале, ей придется разрушить не только Польшу, Югославию, но и Бельгию, Испанию и, может быть, Швейцарию — наверно, и Швейцарию, если она не сумеет сохранить своего нейтра­литета.

Что может привести в отчаяние политика-националиста, так это неустойчивость и капризность национального сознания. Оно то расширяется, то сужается на протяжении кратких отрезков исторического времени. Из переливчатой, богатой нюансами карты народностей можно выкраивать и большие и меньшие государственно-национальные куски. Сегодня национальное созна­ние стремится к объединению раздробленных, но близких этно­графически и культурно народностей. Завтра хочет разбить

24

 

 

уже сложившаяся национальное целое, пользуясьне полным, не до конца завершенным единством. Южные и северные итальянцы, даже немцы, при всех своих глубоких антагониз­мах, пришли к своему — хотя и не для всех вольному — един­ству. Но хорваты отталкиваются от сербов, каталонцы от ис­панцев, а малороссы от великороссов. Если в этих прихотливых приливах и отливах национального чувства можно искать ка­кой-либо закономерности, то мы констатируем: в начале XIX века национальности стремились к большим, в начале XX века — к малым государственным образованиям. Но это явление для нашего времени делает чрезвычайно трудным и опасным удо­влетворение национального чувства. Ниже известного территориального предела и экономическая и культурная жизнь госу­дарства становится невозможной.

Обращаемся, в-третьих, наконец, к самому содержанию на­ционального сознания нашего времени. И тут мы усматриваем, по сравнении с началом прошлого века, глубокое вырождение. Национальное чувство романтической эпохи было прекрасно и морально глубоко своей укорененностью в почве народной жизни. Оно воскрешало впервые средневековую христианскую культуру и открывало богатую, еще цветущую бытовую и ху­дожественную жизнь народа. Национальное чувство той поры было одновременно и народничеством и культурным открове­нием, т.-е. нисхождении и восхождением вместе. С тех пор все изменилось. «Век пара и электричества» безжалостно разру­шил своеобразие народной жизни, унифицировал культурный мир. Смерть романтизма, убыль христианского сознании подорва­ли средневековый традиции. Современное художественное чув­ство не имеет ничего общего с готикой. Национализм нашего времени, обеднев духовно, защищает не идеалы, а интересы наций, т.-е. государств, — общие для всех. Творчество наро­дов утратило глубоко национальный (т.-е. обращенный к на­ции, питающийся нацией) характер, — сохранив, конечно, на­циональные оттенки и манеры. Особенно в мире политики со­держание идей националиста — француза, немца, итальянца — почти совпадает. «Законные интересы» нации, воля к власти, культурная гегемония, создание колониальной империи — для всех одно и то же. Характерно, что, по мере упадка средне-

25

 

 

­вековых, т.-е. родных традиций — европейский национализм по­всеместно принимает традицию Рима. Французы, немцы й итальянцы, при всей разделяющей их пропасти, одинаково со­знают себя законными, и при том единственными преемниками Рима. Но Рим никогда не был нацией. Покоренным народам он нес не свою, а греческую культуру. Воспитанный на Риме на­ционализм наших дней отрекается от своей собственной природы.

Во всяком национальном чувстве можно различать отцов­ское и материнское сознания — находящие себя, как любовь к отечеству и любовь к родине. Родина, материнство связаны с языком, с песней и сказкой, с народностью и неопределимой, но могущественной жизнью бессознательного. Отечество, от­цовство — с долгом и правом, с социально государственной, сознательной жизнью. В соединении их было величие национального задания XIX века. Ныне, как и в прошлые историческая эпохи, отечество и родина расторгают свою связь. Националь­ное сознание становится исключительно рациональным, полити­ческим, экономическим. Вместе с тем оно совпадает, по своему содержанию, с государственным сознанием вообще, т.-е. утра­чивает право на национальное имя.

Сказать, что от старого национализма уцелели только ком­плексы интересов было бы неверно. Не интересы, а страсти. Никакой интерес не может быть удовлетворен в современной войне. Но страсть предпочитает свою и общую гибель торже­ству противника. Воля к могуществу является более точным именем для содержания современного национализма.

Национальное чувство часто сравнивают с эротикой. Объектом его является нация, т.-е. женственное начало культуры. Нельзя отрицать, что современный националист любит свою Францию, Германию, Италию. Однако, если продолжить это срав­нение, любовь к наши перестает быть любовью к личности. Страсть к обладанию, не просветленная личным началом, ста­новится чистой сексуальностью. И естественно, что она не убы­вает, а скорее возрастает в силе отрицательных аффектов лю­бви: ненасытности обладания, ревности и ненависти. Современ­ный национальный эрос уже не достоин быть темой трагедии, в стиле Шекспира. Он являет нам сцены каждодневных и пош­лых бульварных преступлений «на романической почве».

26

 

 

Лишь малые нации, только что созданные или создающиеся, переживают еще медовые годы своей любви. Для великих — исчезающее чувство родины ищет для себя нового воплоще­ния. Замечательно, что вместе с интернационализацией нацио­нального чувства не утоленная потребность в материнском ло­не родины направляется по новому руслу: открывает, в грани­цах великой, малой родины и на них переносит свою любовь. Областничество — очень заметное явление культурной жизни Запада. Как недавно Париж, казалось, был единственной роди­ной французских беллетристов, так теперь почти каждый пи­сатель стремится подчеркнуть свой провинциализм. В провин­ции набираются вдохновений, внимательно ловя следы уходя­щей жизни, собирая крупицы фольклора или совершая иногда, как в Провансе, Бретани, если не воскрешение, то искусствен­ную реконструкцию старого языка и быта. В Германии Heimats-literatur имеет под собой еще более глубокую почву. Област­ничество, как правило, свободно от насильственных эмоций. Оно чуждо началу отцовства, которое предоставляется в удел боль­шому национализму государства.

Областничество — не только симптом вырождения великодержавного национализма. Оно — драгоценный намек на воз­можную эволюцию национального сознания. Национализм дол­жен стать на путь возвращения: от отечества к родине, к ма­теринскому началу, утраченному вместе с иррациональными комплексами культуры.

Что же станет с отечеством? с великодержавными стрем­лениями наций?

Эти стремления давно уже не останавливаются в границах — столь трудно определимых — национального государства. Каждое государство-нация мечтает о гегемонии в более или менее широком круге наши — в конечном счете, о мировой гегемонии. С другой стороны, государство уже перестало быть самодовлеющим — «автаркийным» организмом. Не парадоксаль­но ли, что в момент настоящего экономического кризиса, при не утихшей национальной злобе, государства Европы вынуждены материальными жертвами спасать своих врагов: разорение врага влечет за собою, вследствие единства хозяйственной си­стемы, их собственный крах. Трудно подыскать более рази-

27

 

 

­тельное доказательство невозможности национальных эгоизмов, национальных интересов — того, что составляет единственное содержание государственного национализма. Этот парадокс мо­жет означать лишь одно: Европа — вернее, человечество — стоит на вороге мировой империи.

Вспоминается Греция пелопонесских войн, средиземномор­ской мир, ждущий объединителя: Македонию, Рим.И тогда пле­менные и городские патриотизмы противились чужеземному за­воеванию. Но культурное и экономическое единство древнего мира делало процесс политического слияния неизбежным. Для поколений, исстрадавшихся от нескончаемых войн, римская власть несла «мир» — тот мир, который для измученных и отчаявшихся выше «справедливости». Но римский мир нес и справедливость: pax et justitia. Насильственное объединение есть естественный и единственный исход из эпохи великих войн. При всеобщем истощении, победитель, кто бы он ни был, становится господином.

В настоящее время Европа, конечно, и не думает о такой перспективе. Для этого потрясение одной мировой войны явно недостаточно. Но, готовясь к новым войнам, Европа тем самым готовится к мировой империи. Сейчас не видно на горизонте той силы, которая могла бы реальна осуществить притязания нового Рима. Только Германия имела волю и почти достаточные силы для этого дела. Но Германия надолго выбыла из строя, Россия еще при Александре III могла бы сыграть роль Македонии: подобно Германии, она надорвана войной и революцией. Италия имеет волю, но не силы. Франция — ни воли, до сил. Мир был бы счастлив, если бы Британия могла дать ему свой свободный закон. Но Британия теряет куски за кусками своей собственной слабеющей империи. Состояние равновесия, в ко­тором оказалась Европа и вместе с нею мир, делает, казалось бы, безнадежным возрождение империализма (хотя мы стоим в самом начале эпохи).И тут приобретают все свое значениеробкие попытки создания европейской и всемирной федерации наций. Практически они, конечно, значат немного: тонкая паути­на, опутавшая доспехи Марса. Сейчас гораздо актуальнее кос­мополитизм биржи, который спасает международную солидар­ность, Но в Женеве впервые провозглашается не утопистами,

28

 

 

а государственными людьми Европы ограничение национального суверенитета. Принципиальный отказ от войны не может означать ничего другого, как подчинение государств иному, высшему суверенитету. Отныне узко национальная политика теряет не только религиозную, моральную, но и просто юриди­ческую почву. Она имеет под собой достаточную базу и вне легальности и вне морали: в реальных национальных страстях и в мнимых (но еще сознающихся реальными) интересах. Труд­но быть оптимистом в наше время. Возможно, что женевские идеи должны будут пробивать толщу черепов и кору сердец пушками новых войн. Но ясно уже, что настоящая эпоха ука­зывает лишь три исхода: разрушение цивилизации, мировую империю победителя и врастание государств-народов в мировое сверх национальное государство. Разумеется, только в эту тре­тью сторону могут быть направлены сознательные усилия мо­ральной и религиозной воли. Организация мирового хозяйства, мирового права, мировой полиции безопасности отнимает у наций почти все государственные атрибуты. Нация сохраняется, как организация духовно-культурного общения, как малая родина. Под сенью мировой цивилизации, она возвращается к ма­теринству. Это возвращение возможно и неизбежно при одной предпосылке — вне которой не может быть и речи о социаль­ном спасении: при религиозном обновлении культуры. Из лона бессознательного, оплодотворенного Логосом, нация продолжа­ет творить все самое глубокое и прекрасное, что дано человеку. Лишь страшное право меча, jus gladii,     отнимается у нее и возвращаетсяКесарю. 1)

***

Все, сказанное выше из опыта послевоенной Европы, лишь в малой степени относится к России. Здесь сохраняется во всей своей силе своеобразие России, как третьего культурного ма­терика между Европой и Азией, со своими собственными исто­рическими судьбами.

1. Нельзя говорить об окончательном вырождении рус-

1) Высказанный выше мысля во многом совпадают с идеями, изложенными в блестящей статье П. Бицилли: «U.S.E.» в 45-ой книж­ке «Современных Записок».

29

 

 

ского национального сознания, которое еще не выполнило сво­их культурных заданий. Национальное дело романтизма было сорвано в 40-х гг. победившим западничеством. Лишь перед самой войной мы подошли к основным проблемам познания России в прошлом ее культуры. Эта нива ждет еще своих работ­ников.

2. Для России было бы опасно вторичное включение в «политический концерт» Европы в момент его зловещей какофонии и политического пробуждения Азии. Россия должна выдер­жать нейтралитет в борьбе Европы с миром цветных рас, что­бы вступить в членство подлинно мирового союза народов.

3. Россия имеет еще много неизжитых возможностей для относительной хозяйственной автаркии.

4. Россия — единственное уцелевшее «государство наци­ональностей» — имеет перед собой великую задачу: опытного построения политического общежития народов. При удачномрешении национальной проблемы в России, ее опыт может быть перенесен на мировое поле.

5. Отказ от войны, самоограничение в пределах необъятных внутренних задач диктуется для России не только высо­ким идеалом, но и простым чувством самосохранения.

Но русский традиционный национализм должен ради­кально переродиться, чтобы стать в уровень со сложными зада­чами века. В своей окаменелой данности он представляет одно из самых сильно действующих средств для разрушения России.

Г. Федотов.

30


Страница сгенерирована за 0.1 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.