Поиск авторов по алфавиту

Отдел VIII. Ласкари и Палеологи. Глава IX.

747

ГЛАВА IX

ПОСЛЕДНИЕ ПАЛЕОЛОГИ. ПАДЕНИЕ КОНСТАНТИНОПОЛЯ И ОСТАЛЬНЫХ ГРЕЧЕСКИХ ГОСУДАРСТВ.

С Кантакузином ушла, со сцены целая эпоха византийской истории, когда власть не оставляла идей Михаила Палеолога, думала о воссоединении греческих земель и когда она опиралась на сильную служилую аристократию европейских областей, поставлявшую лучшие национальные полки. Теперь служилые люди или были перебиты в междоусобных войнах, или разорены во время народных восстаний и турецких набегов. У империи не стало организованной национальной армии, ни ресурсов для ее возобновления. Осталась надежда на латинян, и при последних Палеологах господствуют надежды на латинян и латинское засилье. Завершением господствующих идей этого последнего периода является Флорентийская уния, и Константинополь гибнет как латино-греческий город, защищает его не патриарх, но кардинал.

Иоанн V занимал престол еще почти сорок лет (1355—1391 гг.) и остался в народной памяти как красавец Калоян. Несмотря на тяжелую юность, он по легкомыслию не годился бы в монархи даже в спокойное время, теперь же он усугубил личными качествами и слабость государства, и бедствия народа.

Слабость правительства была настолько велика, что 3 года оно не могло справиться с обломками партии Кантакузина, во главе которой стоял Матвей, носивший еще знаки царского достоинства; ему мало помогали младший сын Кантакузина Мануил, правивший в Мистре, зять его Никифор в Эносе, Мануил Асеневич во фракийской Визе. Матвею предлагали сделку: получить в удел то Морею, то Лимнос. Он даже пере-

 

 

748

шел в наступление. Греки уже не могли воевать без турецкой помощи, в которой Урхан отказал. Палеолог избавился от Матвея лишь в 1357 г., когда последнего захватил в плен сербский кесарь Воихна и выдал Палеологу, так как никто не захотел выкупить Матвея. В Константинополе обошлись мягко с претендентом и его семьей, даже уговаривали через отца отказаться от своих притязаний, и Матвей дал требуемую клятву, сохранив некоторые знаки царского сана. Разгадку миролюбия Палеолога следует искать в тех симпатиях к дому Кантакузина, которые еще жили во Фракии; там еще держался Мануил Асеневич. Многие фракийские архонты в ближайшие годы предпочли турецкую власть правительству Палеолога, чем облегчили утверждение турок во Фракии. Подобное явление имело место и в малоазиатской Вифинии во времена Османа. Междоусобие во Фракии замерло за отсутствием претендента. В отдаленных областях более сказалась крайняя слабость константинопольского правительства. Пользуясь распадением державы Душана, умершего вскоре после отречения Кантакузина, зять последнего Никифор, владевший Эносом, утвердился в Эпире, на который имел наследственные права, отослал дочь Кантакузина в Морею, желая породниться с сербской династией, но вскоре был убит албанцами (1358 г.), и в Эпире было основано албано-греческое государство Карла I Топии. В Фокее царский наместник Калофет правил независимо. Его пираты схватили Халила, сына султана Урхана, и напрасно по настоянию Урхана император требовал освободить Халила. Калофет просит 100000 золотых и сан севастократора. Императору пришлось осаждать Фокею, исполнить требования Калофета и выдать, за Халила свою малолетнюю дочь. Еще менее успеха он имел в Морее, где утвердился младший сын Кантакузина Мануил. Посланные против него двое Асеневичей были им отражены с помощью венецианцев, и Иоанн был вынужден признать Мануила деспотом византийской Морей. Богатый остров Митилену (Лесбос) Иоанн отдал вместе с рукой сестры генуэзцу Гаттелузи. В этом нужно видеть не только личную благодарность за помощь при овладении престолом, но и выговоренный наперед успех знатной генуэзской семьи, владевшей некоторое время Эносом, крупный и характерный шаг последних Палеологов по пути латинского засилья. Владетельной род Гаттелузи чеканил собственную монету по примеру латинских государей на Леванте. По свержении Кантакузина. империя была так слаба, что венецианец Марино Фальери советовал начать поход против неверных с завоевания Византии, как будто усилия и успехи Ласкарей и Палеологов обратились в ничто менее чем в одно столетие. Однако лишь только Матвей Кантакузин попал в плен, Венеция поспешила возобновить мир с Византией (1357 г.); при новом перемирии венецианцы были лишены права владеть недвижимостями в Константине-

 

 

749

поле, и их байльи получил инструкции не возбуждать турецкой подозрительности дружбой с греками.

Ближайшие годы принесли такой непоправимый ущерб империи, что и в Европе, и в Константинополе пришлось подумать о немедленной борьбе с османами всею силою христианского мира. Преддверием к новому походу должна была быть по-прежнему церковная уния. В 1359 г. умер султан Урхан; ранее погиб его воинственный сын Сулейман, завоеватель Галлиполи, и на престол вступил другой сын, Мурад. Старый Урхан долго дружил с греками, породнился с Кантакузином и лишь под конец царствования охладел к греческой дружбе. Сыновья его—Сулейман и вступивший на престол Мурад I — были готовы использовать накопившиеся силы османов и вести свой народ для покорения христиан, тех «румов» (ромэев, т. е. греков), коих землю они знали вдоль и поперек. Мурад начал с покорения единокровных сельджукских племен, с завоевания Ангоры и горных пастбищ караманского эмира, чтобы, обеспечив тыл, двинуться на опустошенную Фракию. Против вооруженного народа османов, привыкшего к военным успехам, уже не стояло воинственное служилое сословие, испытанные всадники Андроника Младшего и Кантакузина. Правительство Иоанна могло выставить лишь небольшие, по скудости казны, отряды западных наемников и не годные к правильному бою толпы народного ополчения. Силы же турок измерялись десятками тысяч. Овладеть Фракией им было легко. В 1360 г. полководцы Мурада Лала-Шагин, Эвренос-бей и другие взяли сильные крепости Цурул и Дидимотих, причем последний был передан греческим начальником; в 1361 г. Лала-Шахин разбил начальника адрианопольских войск, бежавшего и покинувшего Адрианополь на произвол судьбы. Этот важнейший город Фракии стал второю после Бруссы столицей османов.

Лала-Шахин вторгся в Болгарию и дошел до Филиппополя, а Эвренос занял западную Фракию. Повсюду турки устраивались прочно, привозили семьи и укрепляли города; пленных продавали по установленной таксе, 125 серебряных грошей (акча) за человека. Византийское правительство не могло и не смело встретить турок в чистом поле, оно предпочло искать компенсаций в приморской Болгарии; греки захватили Анхиал и осадили Месимврию, принадлежавшие Болгарии города с греческим населением. Александр болгарский был вынужден просить мира и уплатить издержки (1362 г.); мир был скреплен обручением малолетних Андроника, сына Иоанна V, с дочерью Александра от второй жены — еврейки. Умирая (1365 г.), Александр оставил большую часть страны Шишману, своему сыну от еврейки. Шишман дружил с турками и изменнически захватил императора Иоанна, прибывшего для переговоров о союзе против турок. Европейские дворы были возмущены поступком Шишмана. Союз Болгарии с утвердившимися в Европе турками изолировал христианский Константи-

 

 

750

нополь с севера и являлся изменой христианскому делу. Для освобождения Иоанна V была снаряжена экспедиция Амедея Савойского. Отбив у турок Галлиполи (впрочем, на короткое время), Амедей явился с несколькими генуэзскими и венецианскими кораблями в Черное море. Амедей овладел болгарским берегом до Варны, и тогда лишь Шишман освободил императора, около года пребывшего в плену, и обязался не нападать на Византию. Рыцарская помощь Амедея, приходившегося Иоанну V двоюродным братом по матери Анне Савойской, вовлекла Византию в орбиту западной политики, оправдала и оживила надежды на латинский Запад. Сын Анны Савойской, Иоанн Палеолог, был подвержен западному влиянию со времени вступления на престол с помощью Гаттелузи и Венеции. С утверждением турок в Адрианополе, с распадением державы Душана у Византии не могло быть иных надежд, кроме упования на западную помощь. Перед лицом турецкой опасности, Западом немедленно оцененной и учтенной, и для Европы не было иного выхода, как помощь Константинополю, хотя пока православному. Передовые латинские державы на Леванте, Венецианская и Генуэзская республики, подали друг другу руки, несмотря на вековечную вражду, и в эту грозную пору вторжения турок в Европу для окончательного утверждения венецианцы и генуэзцы дружно помогают Палеологу как при свержении Кантакузина, так и при экспедиции Амедея. Помощь, оказанная последним, была, однако, эфемерной и предпринята была с ограниченною целью и средствами. Радикальным решением вопроса было бы основание в Константинополе Латинской империи для борьбы с турками, как предлагал Фальери; но соотношение западных государств, особенно положение Франции, препятствовало осуществлению столь крупного предприятия. При таких условиях предстояли полумеры для Европы, агония для Византии, оживляемая надеждами на западную помощь. Латинизация государства Палеологов, двора, части высших церковных и светских кругов, церкви и просвещения была обеспечена, поскольку она не касалась верного православию народа и духовенства. К сожалению, история этого критического момента — последнего поворота на Запад — недостаточно освещена источниками и мало разработана.

Переговоры Иоанна V с Болгарией, Сербией, Людовиком Венгерским о помощи против турок не привели к результату. Против турок нужны были сильные союзники. Византийское правительство надеялось на первых порах на соседей-сербов и послало патриарха Каллиста в Серее, к вдове Душана; но Каллист умер во время переговоров, которые не были доведены до конца не только потому, что тот же Каллист в 1352 г. объявил анафему сербской патриархии, основанной Душаном, но главным образом вследствие распадения царства Душана на уделы. Сербы не могли защитить от турок и собственную страну; турецкие отряды

 

 

751

прошли Македонию, Фессалию, Фермопилы и грабили под Фивами. Правитель каталанского государства в Афинах, сицилийский наместник Лориа, даже призвал турок на свою службу против венецианцев и своих внутренних врагов. Союз Лориа с турками возмутил европейские дворы; папа Урбан V призывал против Лориа духовных и светских владетелей Греции и короля кипрского Петра I Лузиньяна; последний заключил союз с французским королем Иоанном и с Амедеем Савойским, но на Мурада не напал. Он лишь ограбил Александрию (1365 г.) и укрепил латинскую Смирну. Сам сицилийский король долго не мог справиться со своим наместником Лориа, и турки были изгнаны из Виотии с трудом. Папа Урбан был горячим сторонником крестового похода против османов и помощи Византии, которую «не слова, но самые дела» должны привести к спасительной унии. Организуя крестовый поход, папа поручил его вождям Греческую империю, притом по просьбе самого Палеолога. Французскому королю Иоанну II смерть помешала стать во главе крестоносцев. Призывая его преемника, папа просил помочь грекам лишь в случае, если они будут верны унии. Еще во время экспедиции Амедея папа и письменно, и через сопровождавшего Амедея латинского патриарха Павла с угрозами требовал от Палеолога унии с католичеством. Иоанн Палеолог, оценивая политическое положение, готов был подчиниться требованию курии, но не обладал ни волею, ни авторитетом своего предка Михаила. Он созвал собор с участием двух восточных патриархов и изложил собору требования папы, но собравшиеся архиереи во главе с патриархом Филофеем нашли, что лишь правильно созванный вселенский собор может решить унию; в приглашениях же на таковой собор константинопольский синод призывал поддержать догматы восточной церкви во всей их чистоте. Раздраженный «лживостью» греков, папа отсоветовал Людовику Венгерскому выступить на помощь Византии, даже разрешил его от клятвы, если он таковую дал Иоанну Палеологу. Между тем Иоанн лично на занятые деньги ездил к Людовику Венгерскому, умоляя о помощи; но вследствие советов из Рима Людовик выступил не против турок, но против их друзей болгар. Напрасно съездив в Венгрию, не имея иной надежды, император Иоанн решает ехать в Рим. Потомки Михаила Палеолога, растратив народные силы и допустив турок в Бруссу и Адрианополь, являются в роли униженных просителей перед европейскими дворами. Иоанн V первым из Палеологов вступил на этот горький путь, впрочем, услаждаемый почестями и увеселениями и проторенный латинскими императорами Константинополя.

В 1369 г. Иоанн V явился в Рим и вручил не папе, но его кардиналам грамоту за золотою царскою печатью. Грамота содержала латинский символ веры на греческом и латинском языках. Через 3 дня он был принят папой на лестнице собора св. Петра и присягнул римскому первосвя-

 

 

752

щеннику на верность ему и католической церкви; последовал молебен. Папа более не считается с мнением константинопольского синода и требует от греческого клира последовать примеру их царя. Однако и Палеолог, и Урбан поступили легкомысленно, сочтя золотую печать за согласие православного народа и духовенства. Иоанн Палеолог отправился и ко французскому двору, но выслушал лишь вежливые фразы. На возвратном пути с ним случилась беда: этот византийский император, привыкший жить и ездить в долг, был задержан своими венецианскими кредиторами. Оставшийся в столице его старший сын Андроник задерживал уплату долгов отца, но второй сын Мануил выручил, прислав деньги и корабли. За это отец объявил его наследником престола, устранив старшего сына Андроника (1371 г.). Арест императора иностранцами за долги ярко характеризует потерю империей всякого уважения в глазах тонких политиков и банкиров, какими были венецианцы. Они считали Византию на краю гибели со времени падения Кантакузина. Теперь же турки стали хозяевами Балкан.

Перенеся свою столицу из Бруссы в Адрианополь (турецкое Эдирне) в 1365 г., султан Мурад двинул на Шишмана Болгарского 3 армии, которые захватили балканские перевалы. Шишман был вынужден признать себя данником султана и отдать сестру в султанский гарем (1365 г.). Одновременно Людовик Венгерский взял Видин и захватил Иоанна Страшимира (Страцимира), брата Шишмана. Получив помощь турок и волошского воеводы Владислава, Шишман выбил венгров из Видина. Венгры действовали не одни, с ними были сербы, для которых опасна была политика опиравшегося на турок Шишмана. 60-тысячная армия Вукашина сербского должна была ударить на турок в Адрианополе, но опоздала и сама была разбита на Марице, застигнутая турками врасплох (1371 г.). Это была большая катастрофа для христианского населения Балкан, доставившая перевес турецко-болгарскому союзу. Измена болгар христианству отчасти объясняется честолюбием Шишмана, отчасти была вынуждена опасным соседством турок, неоднократно опустошавших южную Болгарию и ранее утверждения их в Адрианополе. Победа была немедленно использована османами. Вся восточная и южная Македония была завоевана полками Мурада. Греческие и сербские властели Македонии стали турецкими беями, поставлявшими свои отряды в султанскую армию и платившими взносы в султанскую казну. Сербские и вообще славянские полки ценились в турецкой армии и составляли корпус, расположенный возле столицы, вдвое больший, чем корпус янычар во времена Мухаммеда Завоевателя. Сербские воеводы, принявшие ислам, заполняют султанский двор и достигают высшего положения. Турецкой власти избежал лишь Алексей Асан, правитель Каваллы и острова Фасоса, поддавшийся Венеции. Сербские архиереи Македонии спешили вернуться в лоно вселенского

 

 

753

патриархата, отказавшись от национальной церкви, созданной Душаном. Утверждение османов в Македонии до Албанских гор встревожило духовных и светских владетелей латинской Греции. По инициативе католического епископа Новых Патр в Фессалии и с папского благословения в Фивах состоялся съезд латинских государей Греции с участием представителей королей Венгрии и Сицилии, республик Венеции и Генуи; греческий император был приглашен, но уклонился. Этот съезд (1373 г.) дальше переговоров не пошел, собравшиеся были поглощены местными вопросами, в связи с усилением Ачайоли. Этот богатый и просвещенный дом из Флоренции, оказывая потомкам претендентов на Латинскую империю денежные и политические услуги, приобрел Коринф, округлил свои земли в Морее, а один из Ачайоли, Нерио, угрожал каталанскому государству в Аттике. Печальна была картина латинской Греции: мелкие государи истощались в распрях перед лицом грозного врага христианской культуры, боролись между собою, как утопающие на накренившейся ладье. Чтобы отнять у Генуи господство на путях в Черноморье, венецианцы добивались у Палеолога уступки острова Тенедоса, лежащего у Дарданелл; император не уступал им, даже находясь у них под арестом; лишь при возобновлении договора они получили остров за денежную субсидию, обещав выставить царский флаг рядом со своим. Но генуэзцы не простили Иоанну этой уступки, слабость императора ставилась ему в вину. Еще хуже и гораздо опаснее сложились его отношения к Мураду. Греческие источники об этом вопросе отзываются глухо и с неохотой. Проситель на Западе, Иоанн стал вассалом султана, одним из тех полунезависимых соседей, которые должны были участвовать в походах султана, хлопотать и унижаться при его дворе и выслушивать советы во внешних делах. При каких условиях свершилась такая перемена, неясно; возможно, что новое положение явилось не сразу и не было оформлено. Данником султана император еще не был, но положение сделалось унизительным и опасным.

Во главе недовольных слабостью Иоанна стал его старший сын Андроник, лишенный прав на престол в пользу младшего брата Мануила. Возможно, что за ним стояли враги латинской партии, к которой принадлежали и Иоанн и Мануил. Вместе с сыном султана, по имени Санджи, Андроник составил заговор свергнуть с престола обоих отцов — Иоанна и Мурада. По крайней мере их в этом обвинили. Мурад ослепил Санджи и предложил Иоанну одинаково поступить с виновным сыном. Иоанн повиновался, но ослепление Андроника было неполное, из своей темницы в башне Анемы (доныне уцелевшей в развалинах Влахернского квартала) Андроник скрылся в Галату и с помощью генуэзцев, враждебных его отцу, и сербского Марка Кралевича с его дружиною даже захватил столицу после месячной осады. Отец и брат Андроника заняли его место в той же башне. Вместе с сыном Иоанном Андроник IV был коронован (1376 г.),

 

 

754

а отец его и брат томились в темнице 3 года, пока им не удалось бежать, к Мураду. Султан является судьей между Палеологами, и по его требованию Андроник уступил отцу престол и скрылся в Галату к своим генуэзским друзьям (1379 г.); через 2 года последовало примирение, по которому Андроник получил в удел города по северному берегу Мраморного моря и был объявлен престолонаследником, но умер раньше отца (1385 г.). Тяжелая распря между членами царского дома разыгрывалась на фоне грандиозной борьбы Генуи с Венецией, в которую была вовлечена и Византия. При захвате Андроником престола жившие в Константинополе венецианцы были брошены в тюрьмы и остров Тенедос был отдан генуэзцам, но венецианцы на острове оказали энергичный отпор. Еще раз разгорелась ожесточенная война между обеими республиками, сначала на Леванте, затем в Италии; обе стороны шли на величайшие жертвы, пока Амедей Савойский не добился прекращения кровопролитной и разорительной войны, гибельной для латинских интересов на Востоке (1381 г.). Тенедос был отдан Амедею. Истощенные войною республики не могли думать о борьбе с османами и поспешили заключить с Мурадом договоры; их предупредила торговая Рагуза, первой из западных государств заключившая с османами торговый договор (1365 г.).

Последние годы царствования Иоанна V являются временем непрерывного, безнадежного упадка Византии. Сам он искал забвения в танцовщицах и чревоугодии; даже у любимого сына Мануила он отнял красавицу невесту, дочь трапезунтского царя. Старый Иоанн фактически стал вассалом Мурада; либо он, либо его сын Мануил проживали при султанском дворе; и переговоры с латинскою Европой были прерваны в угоду султану. Перед бессильным Палеологом, лишенным земель и доходов, развертывалась картина потрясающих успехов азиатского народа — необоримой силы, разрубавшей мечом старые политические вопросы и заново строившей судьбы всех народов, стоявших у нее на пути. Сын Мурада Баязид, прозванный Илдиримом («Молнией»), приобрел Кютахийю браком, сельджукский эмират Хамид — покупкой. В Македонии Тимурташ взял Битоли, или Монастырь (1381 г.). Почти одновременно была решена и судьба Салоник. Правивший в этом последнем оставшемся у Византии македонском городе Мануил Палеолог был замешан в заговор архонтов Сереса против турок. Немедленно султан послал против Салоник грозного Хайреддина-пашу. Не дожидаясь его, Мануил по совету отца вымолил себе прощение у султана, явившись к нему лично; но Хайреддин занял Салоники— впервые—без боя. Но затем турки ушли (1380 г.). Вторично Карали-паша взял Салоники после 4-летней осады (1383—1387 гг.), причем Мурад, считая греческого императора своим вассалом, оставил в городе греческое управление, но поместил в акрополе турецкий гарнизон. Иоанн мог проживать в Салониках; в один из приездов он и умер

 

 

755

в этом городе (1391 г.). Но когда умер сравнительно кроткий Мурад, преемник его Баязид присоединил Салоники к своим непосредственным владениям, ввел турецкое управление, объявил набор христианских детей в янычары и превратил многие церкви в мечети (1391 г.).

Не греки, но сербы и болгары могли бы защищать Македонию от ислама и турок. Но распадение державы Душана было катастрофой для христианской культуры на Балканах. Силы южных славян были разъединены. В Болгарии правил Шишман, прежде союзник, ныне данник султана, брат его Страшимир в Видине зависел от Венгрии. Сербские силы, еще крупные, были раздроблены. На севере от Моравы до Дуная правил старый Лазарь; в Приштине и на Косовом поле был удел Вука Бранковича; в Поморье княжил Балша; в Боснии — Твардко, наиболее могущественный из сербских государей, перешедший в латинство. Несмотря на разъединение, сербы решили дать отпор туркам собственными силами без помощи венгров, своих исконных врагов. В завоевательных намерениях Мурада они не могли уже сомневаться. Призванные албано-эпирским государем Карлом Топиа, османы овладели уделом Балши, убитого ими в бою. В 1386 г. сам Мурад, опустошив по пути болгарские земли, взял Ниш и подчинил себе Лазаря, заставив платить дань и выставлять конный отряд. Лазарь стал душою сербского союза против турок и рассчитывал особенно на Твардка; Шишман был ненадежен. В 1387 г., когда Мурад ушел в Малую Азию для войны с эмиром Караманским, Лазарь и Твардко собрали .30 000 сербов и разбили турецкие гарнизоны в Македонии, меньшие по числу; из турок спаслись немногие. Воодушевление сербов передалось и болгарам. Мурад стал собирать громадные силы, которыми располагал в Азии и в Европе. Начал он с Болгарии, чтобы обеспечить тыл. В 1388 г. выступил из Адрианополя визирь Али-паша с 30000 отборного войска и взял Тырново. Подошел и сам султан Мурад с громадными силами. Шишман, храбро защищавшийся в Никополе, был вынужден сдаться на милость победителя; несмотря на его измену, Мурад оставил его на престоле. Через Софийский перевал и Филиппополь Мурад вторгся в Сербию и разбил лагерь на Косовом поле, удобном для действия конницы (1389 г.). Там стояли и сербы. Во главе их были Лазарь и Вук Бранкович; Твардко прислал босняков и хорватов с их воеводами; были отряды болгар, влахов и албанцев. Подробности исторической битвы известны, Мурад был убит зятем Лазаря Милошем. Ставший султаном Баязид после жестокой сечи разбил сербов, причем Лазарь был убит. С торжеством вернулся Баязид в Адрианополь. Сербы же были сломлены, сын Лазаря Стефан и Бранкович стали данниками султана.

Впечатление от разгрома сербов было потрясающее, прежде всего при: византийском дворе, беспомощно наблюдавшем за грандиозными событиями. О непокорности новому султану нельзя было и думать. Иоанну

 

 

756

пришлось не только подтвердить и, по-видимому, оформить вассальные отношения к султану, но перенести еще большее унижение — сопровождать Баязида в поход против Филадельфии, единственного греческого города в Малой Азии, сохранившего независимость, благодаря традиционной дружбе горожан с соседями-сельджуками. Православным жителям бывшей твердыни царей Ласкарей пришлось увидеть греческого императора в турецком стане. Иоанн их уговаривал поддаться туркам и после их отказа бился, вместе с сыном Мануилом, в первых рядах султанских войск против греков, считавших себя его подданными. Город был взят приступом (1390 г.). Отсутствием императора воспользовался его племянник Иоанн, сын Андроника, и захватил столицу; Мануил отнял у него город лишь после 5-месячной борьбы внутри городских стен. Из Константинополя Мануил опять спешит на службу к султану с крохотным отрядом в сто человек. Несмотря на всю покорность Иоанна и Мануила, Баязид с ними не стеснялся. Он запретил вывоз хлеба на принадлежавшие императору острова, турецкий флот разграбил одинаково как императорский Хиос, так и латинскую Евбею. По настоянию окружающих Иоанн V принял некоторые меры для защиты столицы, укрепив часть стен от Золотых Ворот до моря, причем брал камень из развалин построенного Василием Македонянином храма св. Диомида и других роскошных построек поблизости; но когда Баязид узнал об этом и пригрозил ослепить Мануила, Иоанн срыл только что выстроенные и возобновленные укрепления. Он уже не смел укреплять свою столицу, остаток своего государства. Независимость была фактически утрачена Византией. Лишь случай мог спасти империю. Ее значение пало в глазах самих греков, и царский посол Димитрий Кидони считал за большую честь звание венецианского гражданина. При таких обстоятельствах умер Иоанн Палеолог (1391 г.).

Мануил II (1391—1425 гг.) вступил на престол в момент наибольшего могущества Баязида, на положении султанского вассала; он тайно бежал из султанской ставки, чтобы занять престол своих предков, византийских императоров. Баязид не замедлил показать ему свою власть, прислав гонца с требованием допустить в Константинополь султанского кадия (судью) для разбора дел не только между мусульманами, жившими в Константинополе, но и между ними и христианами, так как мусульманам не подобает подлежать суду неверных гяуров. «Если не хочешь повиноваться мне, запри ворота своего города и правь внутри его, а за стенами все мое». Баязид доказал последнее на деле, прогнав греков из европейских пригородов до Родосто. В течение 7 лет он блокировал Константинополь, надеясь взять город измором. В Константинополе «не стало ни жнущего, ни молотящего», не стало съестных припасов, и для отопления разбирали дома. Мануилу остались только надежды на Запад.

 

 

757

Он обратился к папе, к французскому и венгерскому королям, умоляя о немедленной помощи, иначе ему придется сдать Константинополь врагам христианства. Одна Венеция прислала ему корабли на случай бегства. Для западных политиков было ясно, что помощь в скромных размерах, вроде экспедиции храброго Амедея, была бы бессильна против султана Баязида. Последний безбоязненно перешел в наступление против христианских соседей на севере. Пройдя Болгарию, подчинив Валахию, он вторгся в Венгрию, но был отражен королем Сигизмундом. Одновременно султанский флот напал на Евбею, и старый Эвренос-бей опустошил Фессалию и Морею. В Малой Азии Баязид взял в плен эмира караманских сельджуков и значительно округлил свои владения, флот его напал на Синоп, подбираясь к Трапезунтскому царству. И в это грозное время среди латинян не было согласия. Неаполитанский король даже призывал Баязида против Венеции, захватившей Корфу, и льстил придворным султана. В Греции латиняне были заняты внутренними раздорами. В 1387 г. Нерио Ачайоли взял афинский Акрополь, и каталанское государство в Греции исчезло без следа после 70-летнего существования. Часть Ахейского княжества была захвачена дружиной наваррских авантюристов, которой очистили поле рыцари-иоанниты, купившие часть Ахеи у королевы Иоанны; Венеция, умело пользуясь борьбой претендентов, поддерживала наваррцев. По современному документу на коренных землях княжества насчитывалось 2300 дворов (дымов), а на землях баронов — всего 1300. Нерио Ачайоли, овладев Афинами, держался миролюбиво, очищал ближайшие воды от пиратов. Происходя из флорентийского богатого дома, Нерио привез, в одичавшую Аттику большие денежные средства и культурные вкусы, процветавшие на родине Данте. Ценя эллинизм как гуманист, он восстановил афинскую греческую митрополию, со времен Михаила Акомината. существовавшую лишь по имени. Присланному из Константинополя митрополиту Дорофею удалось восстановить греческую церковь в короткий срок.. Греческие нотарии в Афинах вели делопроизводство на греческом языке. Этот язык никогда не исчезал в цитадели эллинизма, в византийской Морее, с такими ее центрами, как Мистра и Монемвасия где церкви XIV в. своею архитектурной и фресковою живописью свидетельствуют о движении вперед византийского искусства, где были свои школы и книжные люди. Морея, отдаленный оплот эллинизма, служила при Иоанне Палеологе убежищем рода Кантакузинов. Ею управлял Мануил Кантакузин, сын бывшего императора, ставшего иноком Иоасафом, до своей смерти (1380 г.). Его сменил старший брат Матвей, бывший претендент на престол, умерший почти одновременно с отцом (1383 г.); с год держался сын Матвея Димитрий против присланного деспота Феодора Палеолога, сына Иоанна V; сопротивление Димитриж прекращено было лишь его смертью. Феодор Палеолог начал свое управле-

 

 

758

ние, уступив прославленную Монемвасию венецианцу Гримани за его услуги царствующему дому. Однако, жители города не впустили Гримани. Женившись на дочери Нерио, деспот Феодор столкнулся с венецианцами из-за Аргоса. Полной неожиданностью для христиан явилось вторжение полчищ Эвренос-бея, дошедшего до западного края Морей (1387—1388 гг.). Папа и западные дворы обвиняли Нерио в союзе с турками, но у него не было сил помешать туркам пройти через его владения. По обвинению в сношениях с турками латиняне изгнали и греческого митрополита Афин. Однако предателя нашли они и в своей среде в лице вождя наваррцев Сан-Суперана, который даже лично ездил к Баязиду. Впрочем, турок призывали и греки, именно, один из архонтов Монемвасии, принадлежавший к славному роду Мамона, отбивался от деспота Феодора с помощью гурок. Эвренос-бей, устроивший себе удел в Новых Патрах Фессалийских, по проискам Суперана взял самую Мистру (1395 г.), но по его уходе греки с албанцами восстали и схватили изменника Суперана. Среди раздоров между латинянами и деспотом Феодором из-за наследства Нерио, умершего уже на положении султанского данника, османы вновь явились решать спор. Тимурташ захватил Афины, не без содействия греческого митрополита; но в Акрополе засел венецианский гарнизон (1395 г.). Турецкая опасность выдвинула проект заграждения Коринфского перешейка сплошною стеною; в этом деле участвовали деспот Феодор, Венеция и даже освобожденный Сан-Суперан; знаменитый гуманист грек Хрисолор ездил по этому делу в Венецию. Султан Баязид прекрасно знал слабость и малодушие греков и настолько с ними не считался, что одновременно потребовал к себе на суд и императора Мануила, и деспота Феодора. Обоих обвиняли греки же: первого — племянник Иоанн, сын претендента Андроника, второго — монемвасийский архонт Мамона. Оба Палеолога поспешно явились в султанскую ставку, и им не сносить бы головы без содействия визиря Али-паши. Обоим удалось бежать от султанских палачей. В греческий город Салону призвали турок сами же греки: и епископ, и владетельница города Елена Кантакузина, вручившая султану родную дочь для его гарема. Одна лишь вселенская патриархия оставалась в застывших формах своего величия. Патриарх Антоний смещал и ставил архиереев в Греции; в Коринфе появляется митрополит со званием экзарха Пелопоннеса. В патриаршем синоде разбиралась жалоба киевского митрополита Киприана на новгородскую паству, уклонявшуюся в латинство. Василию Московскому патриарх выражал неудовольствие за запрещение поминать вселенского патриарха. «Зачем пренебрегаешь патриархом, заместителем Христа? ... Если божиим попущением неверные народы окружили империю, то и доселе император рукополагается церковью, имеет прежнее положение, за него возносятся те же молитвы,

 

 

759

он помазан великим миром и рукоположен в цари, и самодержцы ромэев, т. е. всех христиан».

Сам православный император ожидал себе помощи только с латинского запада. Помощь затруднялась кризисом римской курии, на которой обычно лежал почин объявления крестовых походов. Теперь же было двое пап: в Риме и во французском Авиньоне. Поэтому на призыв римского папы Бонифация французский король Карл ответил разрешением французам вступать в крестоносное ополчение, собиравшееся в Венгрии, а не в Италии.

Во главе французских крестоносцев стал знатный граф Невер, сын Бургундского герцога. С ним ушло в Венгрию 1000 рыцарей и 7000 простых воинов. Кроме них под знамена Сигизмунда венгерского явились добровольцы из Германии и господарь Валахии Мирча (1386—1418). Образовалась громадная армия до 60000 человек, считавшая себя непобедимой (1395 г.). Запад собрался дать османам достойный отпор. Сам Баязид был встревожен и остался в европейских владениях, несмотря на грозные вести о приближении татар Тимура. Переправившись через Дунай, Сигизмунд осадил Никополь, где и разыгралась знаменитая битва (1396 г.). Французская тяжелая конница, сметая все на пути, донеслась до ставки Баязида, но, опьяненная успехом, потеряла порядок и не вынесла удара султанских янычар. Дрогнули валахи и венгры, немцев же избили сербские отряды, служившие султану. С немногими людьми Сигизмунд бежал на лодках вниз по Дунаю и морским путем через проливы спасся в Европу. Невер и 10000 христианских воинов попали в плен и были перерезаны по приказу Баязида, за исключением самого Невера с 24 знатнейшими рыцарями, выкупленными впоследствии за большие суммы.

Катастрофа под Никополем потрясла Европу. Турецкие отряды доходили до Штирии, опустошили Валахию. Настала очередь и Греции. Якуб-паша и Эвренос-бей вторглись в Морено, несмотря на укрепления Коринфского перешейка. Напрасно деспот Феодор взывал к Венеции о помощи. Республика св. Марка предпочла соглашение с победителем. Разбитый турками деспот Феодор, равно как и Сан-Суперан, признали себя данниками султана. Деспот даже продал Родосскому ордену свои владения, включая Мистру (жители которой впрочем прогнали палками новых хозяев), и отплыл на Родос. Положение Константинополя стало невыносимым. В осажденной столице мера хлеба дошла до 20 золотых, и трупы валялись без погребения. Баязид не торопился со взятием Константинополя, считая его за верную добычу. По словам современной песни о Баязиде и Тимуре, султан похвалялся срыть стены Константинополя, св. Софию обратить в мечеть, а молодежь ниже 30 лет подвергнуть, обре-

 

 

760

занию.* Мануил отправил Нотару в Венецию и Францию, умоляя о помощи. Посол встретил почетный прием, но помощь лишь обещали. Племянник Мануила Иоанн жил при дворе султана, и его притязания на престол, поддерживаемые Баязидом, делали положение Мануила особенно трудным в изголодавшейся столице, жаждавшей конца осады. Кратковременная помощь явилась из Франции — в виде экспедиции маршала Бусико с провиантом, 2000 рыцарей и стрелков, всего на 17 кораблях (1399 г.), но помощь эта не имела значения** даже экспедиции Амедея Савойского. Не видя иного исхода, Мануил предложил Иоанну занять царский престол, а сам уехал в Европу на кораблях Бусико, чтобы просить о спасении исторического оплота христианства (1399 г.). Оставив семью в венецианском Модоне, Мануил со свитою отправился в Венецию, Милан, Флоренцию и во Францию. Повсюду он был принят с большими почестями. В Париже его встретил Карл VI с канцлером, парламентом, духовенством и многими тысячами горожан. В Лувре, отведенном Мануилу для жительства, служились обедни греческим и латинским духовенством вместе. Императору была назначена ежегодная субсидия сначала в 14 000, потом в 30000 серебряных монет. Путешествие Мануила затянулось. Казалось, ему лучше было в Европе, чем в своей голодной столице. Он побывал в Англии, где его ожидала почетная встреча, но более скудная помощь. Всегда нуждаясь, Мануил предлагал западным государям святые мощи, его агент Хрисолор продавал в Италии папские индульгенции, собирая деньги для крестового похода. Церковная уния была бы вновь заключена тогда же, если бы не препятствовало существование одновременно двух пап. Лишь в 1402 г. Мануил II собрался на родину через Германию, но не торопился в путь. Он много видел торжеств в его честь, много выслушал обещаний, но собрал мало денег и людей. Участь его империи казалась предрешенной. Однако на этот раз судьба готовила избавление, вернее — отсрочку. В Париж пришла весть о разгроме непобедимого султана Баязида. Объединивший татар Средней Азии, опустошивший Индию и Персию, новый бич человечества Тимур, или Тамерлан («Железный Хромец»), появился на рубеже государства османов, взял Сивас (1400 г.) приступом, причем отрубил голову одному из сыновей Баязида, прошел с огнем и мечом Малую Армению и Сирию, не щадя ни христиан, ни мусульман, ни старого, ни малого. Картину неслыханных зверств Тимура описывают упомянутые греческие стихи о Баязиде и Тимуре. Баязид, предававшийся развратным излишествам

* Издана проф. С. Д. Пападимитриу в «Летописи Историко-филологического общества при Новороссийском университете» (Вып. II, Визант. отдел., т. I, Одесса, 1892, стр. 174).

** То есть того значения, которое имела в 1366 году экспедиция Амедея VI Савойского, занявшего отнятый у турок Галлиполи (Ред.).

 

 

761

промежутках между походами, очистил окрестности Константинополя и с громадными силами османов, с тяжелой сербской конницей и вассалами, всего до 120 000 войска, встретил Тимура под Ангорою. Татар было в несколько раз более. В страшной сече османы были разбиты наголову. Баязид с сыном Мусою попал в плен. Сербы, оказав чудеса храбрости, спасли другого султанского сына Сулеймана (1402 г,). Баязид умер в неволе через несколько месяцев. Обрадованный Мануил поспешил в свою столицу, освобожденную наконец от турецкой осады. По пути он восстановил Феодора Палеолога в Мистре, выкупив собранными на Западе суммами города Морей у родосских рыцарей. Тимур не пошел на Константинополь и удовлетворился данью и номинальным подчинением императора, как было при Баязиде. Это объясняется переговорами Мануила с Тимуром до Ангорской битвы. В венецианской хронике Марино Санудо сохранено письмо Тамерлана к заместителю Мануила — акт, из которого видно, что Палеолог вместе с Мануилом трапезунтским обязались выставить Тимуру по 20 кораблей для нападения на османское побережье. Видно далее, что Мануил предлагал Тимуру: «дань, которую Стамбул и Пера платили Баязиду, буду отныне платить великому хану Тимуру» — и последний требовал от Баязида возвратить Мануилу все захваченные у него области. Но Мануил не исполнил договора и открыто помогал разбитым османам, и у Тимура не было флота, чтобы отомстить Мануилу. Разорив Смирну, обезглавив хозяйничавших в этом городе родосских рыцарей, Тимур принял дань и покорность от генуэзской «Магоны» на Хиосе и в Фокее, восстановил самостоятельность сельджукских эмиров Малой Азии (Караман, Айдин, Сарухан и др.) и вернулся в Самарканд, где вскоре умер (1405 г.). В том же году Мануил вступил * свою столицу беспрепятственно и отдал Иоанну Палеологу в управление остров Лимнос,

Венецианцы, обеспечив себя от Сулеймана, наследовавшего отцу в Адрианополе, провели свою программу в Константинополе. По договору (1406 г.) Мануил обязался выплатить свои долги (свыше

17000 золотых) и принял на себя долги отца, подтвердил за венецианцами право беспошлинной торговли, но с ограничениями в области ввоза хлеба и вина. Венецианцы отказались от приобретения новых недвижимостей в столице, освобождаемой от налогов во внимание к бедности царской казны. В Греции венецианцы возвратили себе Афины и восточную Аттику и подчинили себе правившего в Фивах Антонио Ачайоли, сына Нерио. Он правил 30 лет к большому благу своей страны, продолжая культурную работу своего отца; как истый гуманист, он даже свой договор с родной Флоренцией редактировал на греческом языке. Венецианцы подчинили себе и Албанию, заняв Дураццо, купили у неаполитанского короля Корфу, заняли Навпакт, — одним словом, обратили в свою пользу

 

 

762

ослабление османов и истощение Византии. Деспот Феодор в Мистре также осмелел, подчинил мятежную Монемвасию, напал на Цаккариа в Ахее, его недисциплинированная милиция напала и на округ венецианского Модоиа. Венеция потребовала удовлетворения, но Феодор умер (1407 г.), и отвечать пришлось его отцу, императору Мануилу. Полагаясь на свои связи с Западом, послав в ризницу Сен-Дени знаменитую рукопись Дионисия Ареопагита, Мануил пытался договориться с Венецией и предложил ей продать ему Навплию и принять участие в укреплении перешейка. Но посол Мануила, известный эллинист Хрисолор, встретил в Венеции полный отказ. Отношения между Венецией и Мануилом ухудшились из-за второстепенных вопросов; забыта была турецкая опасность.

Сулейман, поддерживавший с Мануилом добрые отношения и взявший в свой гарем греческую принцессу, проводил время в развратных удовольствиях, подобно своему отцу, но не обладал энергией Баязида. В Бруссе утвердился брат его Мухаммед I, но опасность угрожала Сулейману со стороны другого брата, свирепого Мусы, укрывшегося в Валахии. Первое нападение Мусы, когда Сулейман пошел на брата Мухаммеда, было неудачно; в битве под Константинополем Мусе изменили его союзники сербы, и он едва спасся в Валахию. Сулейман стал еще беспечнее, но Мусе сочувствовали турки старого закала, недовольные изнеженным Сулейманом. При внезапном нападении Мусы на Адрианополь Сулейман, спасавшийся бегством, был убит (1410 г.). С воцарением Мусы положение круто изменилось и для латинян и для греков. Фанатичный Муса развернул силы османов и разгромил Сербию, Фессалию, Виотию, осадил Салоники, напал на Константинополь. Случилась вспышка доблести и у греков: флот Мусы был разбит у Принцевых островов друнгарием Мануилом, побочным сыном Иоанна V; но император Мануил отблагодарил тюрьмой храброго брата, показавшегося ему опасным. Против Мусы выступил из Бруссы Мухаммед I и расположился на азиатском берегу Босфора. Мануил вошел с ним в соглашение, и Мухаммед три дня прогостил у него в Константинополе. Дважды нападал Мухаммед на Мусу и оба раза должен был спасаться к Мануилу; наконец, он отступил в Азию. Собрав новые силы, Мухаммед переправился в Македонию по совету старого Эвренос-бея, чтобы соединиться с сербами. Воинские качества сербской конницы приобрели у турок славу. В битве при Чамурли свирепый Муса был убит собственными янычарами, и держава Баязида вернула себе прежнее единство (1413 г.). Непосредственной опасности для Византии не было, так как Мухаммед и Мануил были друзьями. Султан сказал послу Мануила, что считает императора своим отцом. Мухаммед подтвердил за императором права на Салоники и юго-восточную Фракию; всем владетелям в Греции султан обещал мир, кроме Венеции как не подавшей ему помощи против Мусы; венецианец Зено, князь Наксоса, не явился

 

 

763

поздравить султана, как уже вошло в обычай между государями на Леванте. Венеция напрасно старалась умилостивить Мухаммеда. Султанский флот разграбил венецианскую Евбею, и лишь победа адмирала Лоредана доставила Венеции мир (1416 г.). За себя Мануил был спокоен и предпринял объезд своей империи (1414 г.). Ехал он медленно, устраивая местные дела, приводя к повиновению непослушных архонтов. Посетив Фасос, Салоники, венецианскую Евбею, Мануил прибыл в Морею. Главным его делом было укрепление Коринфского перешейка. В Морее, за крепкими стенами перешейка, Мануил и его современники рассчитывали создать себе последнее убежище на случай падения Константинополя. В 2 месяца была закончена стена в узком месте перешейка, непосредственно за волоком, по которому в древности перетаскивались суда, и на месте Юстиниановой стены. Сплошная стена имела 22 470 шагов длины, на обоих концах крепости через каждые 150 шагов были четырехугольные башни. Средства на постройку дал особый налог. Венецианцы отказали в помощи. Около 2 лет Мануил пробыл в Морее; нескольких архонтов, не покорных деспоту Феодору (младшему сыну Мануила, сменившему умершего старшего того же имени), он отослал в Константинополь; старого врага Палеологов, Кентуриона Цаккариа, он заставил признать императора сюзереном, но вообще к латинянам отнесся миролюбиво и раздавал им византийские титулы. Двор Мануила в Мистре стал средоточием литературного и патриотического движения, и сам Мануил держал длинную речь в честь своего брата, деспота Феодора Старшего. Во главе местных литераторов стоял Георгий Гемист Плифон, учитель Виссариона Никейского, преподававший в Мистре новоплатоновскую философию. Плифон имел большое значение в истории философских учений эпохи Возрождения.* Литературный противник Схолария, он по смерти был предан анафеме. В пылу полемики с Георгием Трапезунтским Плифон, заседая на Флорентийском соборе, заявил, что вскоре и христианство, и ислам уступят место новой религии, близкой к античной философии, и во многих своих философских сочинениях Плифон сошел с почвы христианства со смелостью гуманиста. Через одного из своих учеников (Гермонима) Плифон был учителем Рейхлина и Меланхтона. По случаю успехов Мануила и его сыновей в борьбе к Кентурионом Цаккариа ахейским и с наваррскими баронами Плифон представил императору записку об устроении Пелопоннеса и другую, по тому же предмету, деспоту Феодору Младшему.**

* Ср: F. Sсhullzе. Geschichte der Philosophie der Renaissance, I. Georgios Gemistos Plethon und seine reformatorischen Bestrebungen. Jena, 1374. Отрывки его главного трактата, сожженного патриархом Схоларием, изданы: Alexandre. Pléthon, Traité des lois etc. Paris, 1858.

** Изданы с немецким переводом: Ellissen. Analekten der mittel-und neugriechischen Literatur, IV. Leipzig, 1860.

 

 

764

В этих записках Плифон является просвещенным, любящим свой Пелопоннес патриотом, но предлагает для уврачевания всех бед такие радикальные, отчасти даже и утопические меры, которых не могло бы осуществить даже более сильное византийское правительство, чем двор Мануила, существовавший только благодаря разгрому османов татарами. Идеи Плифона и программа салоникских: зилотов освещают политическое и реформаторское движение в умах греческой интеллигенции накануне турецкого завоевания. Тогда как зилоты осуществляли попытку якобинского переворота в грозные годы обороны Салоник, Плифон спокойно обсуждает проект реформ сверху, по своему радикализму мертворожденный, несмотря на форму практических советов на основании реальных недостатков существующего строя. Общество и государство, в частности в прославленном в истории и столь дорогом для Палеологов Пелопоннесе, основаны: во-первых, на труде, во-вторых, на капитале и, в-третьих на обороне и управлении. Не подобает рабочему классу нести воинскую повинность, а воинам, — так как чужеземные наемники недопустимы, — заниматься чем-либо, кроме обороны. Общество должно сообразно этому делиться, в духе Платоновой философии, на 3 обособленных класса: 1) на землепашцев, пастухов и прочих рабочих, для них Плифон предлагает имя илотов; 2) на капиталистов, доставляющих рабочий скот, инвентарь, капиталы для торговли и промышленности, и 3) на воинов, правителей, духовенство, совершающее для народа требы; этот класс возглавляется монархом, так как Плифон считает монархию, при участии совета немногих мудрецов, лучшей формой правления. Рабочим классом являются одни илоты, и они должны кормить все общество, отдавая 2/3 продуктов (или 1/3, если они сами располагают инвентарем), но не неся никаких натуральных или денежных повинностей, которые вообще вредны; кормя страну, илоты имеют право распахать любой не занятый другими илотами участок, так как вся территория является собственностью государства и, следовательно, частная и церковная собственность подлежит отмене; тогда наша страна вся будет обработана и достигнет процветания. Каждый из 3 классов получает 1/3 всего дохода страны. Каждый пеший воин получает одного илота, т. е. 1/3 его продуктов, на свое содержание, конный получает 2—3 илотов, князь, сановники и духовенство — по указанию монарха. Что же касается монахов, то они не приносят пользы обществу и не имеют права на общественные доходы. Один этот пункт заслуживал в глазах византийской церкви анафемы для автора. Плифон является сторонником протекционизма, ограничения ввоза (особенно иностранных мануфактур), полноценной монеты, замены увечащих наказаний посылкой на принудительные работы. Только коренные реформы всего внутреннего строя могут еще спасти Пелопоннес и Византию от турок, — доказывает Плифон, ссылаясь на древних законодателей, вроде Ликурга; но он как средневе-

 

 

765

ковый книжник не понимал, что только то законодательство прививается, которое выросло из существующих условий жизни. Не только для отмены крупного и церковного землевладения, но и для ограничения его уже было пропущено время; да и при царях Македонского дома бюрократия, опиравшаяся на самодержавную власть, оказалась бессильной против социальных и экономических факторов, определявших жизнь общества. Утопические идеи большого и смелого ума, напряженного до болезненности, не мешали престарелому Плифону (умер в 1452 г. столетним старцем) пользоваться громадным авторитетом среди образованного общества и принимать деятельное участие в управлении Мореей при сыновьях Мануила.

Достигнутое в Морее замирение не было прочно. Венеция поддерживала Кентуриона. Она захватила Зонгл, Старые Патры, удел латинского архиепископа, и даже Монемвасию (1419 г.), откуда Мануилом был удален последний Мамона. При возобновлении договора Византии с Венецией о Морее не было упомянуто. Но с османами отношения оставались прочными, пока были живы Мухаммед и Мануил. Они не испортились и тогда, когда претендент Мустафа и его сообщник Джунейд (из фамилии эмиров Айдин) были укрыты салоникским губернатором Ласкарем Леонтарием, одним из главных византийских деятелей царствования Мануила; но соглашению между монархами Мустафа с Джунейдом были отвезены в Мистру, и султан щедро обеспечил их содержание. Отношения между султаном и императором были полны личного доверия. Мануил отвергнул с негодованием совет схватить султана при переправе через Босфор, наоборот, он сам встретил и проводил султана. Когда Мухаммед почувствовал приближение смерти, он решил доверить императору своих младших сыновей, чтобы охранить их от наследника Мурада. Смерть Мухаммеда I (1421 г.) положила конец турецко-греческой идиллии, напомнившей времена Кантакузина и Урхана. Интересы обоих народов были противоречивы; вековое стремление турок к берегам Босфора должно было разрешиться сообразно соотношению сил. Византийскому послу не разрешали даже донести о смерти Мухаммеда в течение 40 дней, пока не пришло из Бруссы известие, что 15-летний Мурад II был опоясан мечом пророка. В Константинополе также исчезла прежняя лояльность. Наследник Иоанн, вопреки престарелому Мануилу, пожелал использовать претендента Мустафу и, пугая им юного султана, потребовать, чтобы Мурад, согласно воле его отца, прислал в Константинополь своих младших братьев; но греческие послы получили ответ, что закон пророка воспрещает отдавать гяурам детей правоверных монархов. Византийское правительство потеряло осторожность и за обещания территориальных уступок помогло Мустафе овладеть Адрианополем; Мустафа немедленно нарушил договор с греками, прогнал Леонтария из Галлиполи и пошел на Брус су. Однако большинство османов осталось верным Мураду; на его сторону стали дальновидные

 

 

766

венецианцы, а генуэзцы Фокеи даже прислали корабли и отряд на помощь законному султану. Только греки не понимали положения и по-прежнему настаивали перед Мурадом на выдаче его братьев. Войско Мустафы, приближаясь к Бруссе, заколебалось, претендент бежал в Адрианополь, но был настигнут и убит всадниками Мурада. Византии пришлось платить за безрассудные действия партии Иоанна. Под стенами Константинополя явился Михал-бей с 10000 османов, за ним следовал сам молодой султан с громадным войском и—впервые — с пушками (1422 г.). В Константинополе правящие круги и простой народ увидели себя на краю гибели; печальна была судьба веривших в дружбу с турками: малоазиатский грек Феодор Коракс, не раз ездивший послом к султану, был растерзан критянами, стоявшими на страже; его коллега, наоборот, был замучен турками. Фанатизм османов был возбужден до крайности; из Конии явился имам, опоясавший султана мечом пророка, вместе с 500 дервишами и назначил день приступа; султан заранее отдал воинам Константинополь на разграбление; от моря до моря турки огородили столицу частоколом и подкатили осадные башни. Утром 24 августа турки пошли на приступ, призывая Аллаха и Мухаммеда, загремели пушки, и в воздухе потемнело от стрел. Греки, даже женщины, вооружились поголовно всем, что было под рукою, и отчаянно отбивались, имея во главе Иоанна, стоявшего в центре у Романовых ворот. Пробившись целый день без успеха, турки ночью сожгли свои башни и сняли осаду. Спасло греков полученное султаном известие о возмущении внутри государства. Константинополь уцелел, но не устояла империя, те ее обломки, которые Сулейман и Мухаммед сохранили за императором Мануилом. Турхан-бей Боденский осадил Салоники (1423). Не Византия, но лишь венецианцы могли защищать этот город. Переговоры с Венецией окончились тем, что второй город империи был продан за 50 000 дукатов республике св. Марка; правивший городом сын Мануила, деспот Андроник, уехал с этими деньгами в Морею, где и окончил свои дни больным монахом. Турхан тем временем вторгся в Морею, легко преодолев укрепления на перешейке, и увел тысячи пленных. Вновь ужас охватил соседей султана. В его ставке, в Эфесе, встретились византийские послы Нотара и старик Франзи с послами Венеции, Стефана Сербского, волошского воеводы, генуэзской Магоны на Хиосе и Митилене, родосских рыцарей. Одних венецианцев султан не принял, с Византией заключил мир, но на тяжких условиях. У Мануила и Иоанна остались, кроме столицы, ближайшие города в сторону Черного моря: Деркос, Месимврия, Анхиал; а по Мраморному морю византийские владения оканчивались за городским рвом; в Фессалии за Византией осталась крепость Зейтун, которую турки не могли взять. 300 тысяч аспров ежегодной дани подчеркнули политическую зависимость империи от султана. При заключении этого мира Иоанн Палеолог

 

 

767

отсутствовал: он ездил в Венецию, Милан, Рим и Венгрию, но выслушал, одни разговоры об унии и заложил последние драгоценности. Старый Мануил лежал больной и по возвращении Иоанна умер (1425 г.). 34 года провел он на престоле. При воцарении он застал Константинополь изнемогавшим от турецкой осады, при смерти оставил его на краю гибели. Он видел в промежутке лучшие времена и лично был их достоин. Благожелательный и прямодушный, Мануил II пользовался уважением: образованный монарх и сам писатель, ценил просвещение, притом основанное на классических авторах; он любил культурную западную жизнь, любил почет и брал от жизни, что мог, перенося удары судьбы с достоинством, а постоянное безденежье — с шутками. Как государь он видел свое бессилие и говорил верному Франзи, что монарху его времени подобает не смелость, но «экономия», осторожность, сообразующаяся со средствами; и он умело вел кормило правления среди бурь долгое время и не без успеха, а когда выпустил его из рук в деле Мустафы, последовала катастрофа. Проведя столько времени в путешествиях, он узнал Запад и не делал себе иллюзий на счет западной помощи; он понимал, что Запад на Востоке разрушал, а не строил. Несмотря на тяжкие времена, он не насиловал совести своих подданных в угоду латинству, то же советовал и сыновьям. Его отношения к султану Мухаммеду I говорят о тонком понимании лучших сторон характера османов.

При его сыновьях погибла Византийская империя. Он оставил их шесть: старшего, Иоанна VIII, женатого сначала на Анне Русской, вторично — на Софии из Монферратской линии Палеологов, в третий раз — на Марии, трапезунтской царевне; Андроника, продавшего Салоники, Феодора Младшего и Фому, деспотов в Морее, Константина — по матери серба из княжеского рода Драгазов, — получившего два черноморских города, и Димитрия, без удела.

Иоанн VIII Палеолог (1425—1448 гг.) вступил на престол как данник султана Мурада II, без надежд на западную помощь. Одна Венеция боролась с турками, поддерживая Джунейда, эмира из династии Айдин в западной Малой Азии; но после безуспешного нападения на Галлиполи и венецианцы заключили с султаном мир (1426 г.), удержав за собой Салоники за дань в 100 000 аспров, треть дани с Константинополя. Иоанну Палеологу осталось устраивать дела в Морее, единственной части византийских владений, которая могла прокормить свое население и которую надеялись защитить от турок. При сыновьях Мануила в Морее сосредоточивается политическая жизнь; в Морее же проживает большая часть царских братьев. Деспот Феодор пожелал уйти в монастырь по примеру брата своего Андроника, и Иоанн VIII с Константином прибыли в Морею, чтобы разрешить вопрос о наследии Феодора. Из всех братьев Константин выделялся воинской доблестью, энергией

 

 

768

и преданностью эллинизму; на нем покоились надежды патриотов. Иоанн женил его на дочери Леонарда Тонко, местного албано-латинского сеньора, получившего звание великого контоставла от императора Мануила. Сблизив этим Константинополь с владельческой знатью Морей, Иоанн образовал для него небольшой удел с замком Гларенцей. По отъезде Иоанна деспот Фома передал Константину 19 городов и сел. Располагая теперь средствами, энергичный Константин решил или изгнать латинян из Патр и средней Греции, или вернуться в Константинополь. При штурме Патр он едва не погиб; верный советник Франзи, оставленный ему отцом, заслонил Константина собою. По сдаче города Патр и его акрополя Франзи был послан к султану Мураду II, который уже требовал от Константина объяснений; смирением и подкупом пашей Франзи предупредил опасность. Греческие цари и деспоты вступили на ту стезю угнетения, с которой только что сошли московские князья по отношению к Орде. Кроме султана, приходилось считаться и с братом Фомою. Оба брата разделили между собою всю Морею, кроме Мистры и венецианских владений. Фоме досталась западная часть полуострова, ядро княжества Вилльгардуэн и земли Кентуриона Цаккария, отдавшего за Фому свою дочь.

Благодаря неустрашимости и энергии Константина на нем сосредоточились упования греков, но он не понимал, что только долгая дипломатическая и организационная работа может обещать успех в борьбе с турками. Выступая со сравнительно ничтожными силами, он преждевременно вызывал конфликт, в исходе которого не могло быть сомнения, В планы султана Мурада бесспорно входило покорение всех соседних христианских земель. Начал он не с бессильных греков в Константинополе и Морее, но с Венеции, которая оставалась сильнейшей морской державой на Леванте и владела Салониками, ключом к Македонии. Готовясь напасть на Салоники, Мурад даже сообщил Иоанну Палеологу, что он не тронул бы этого города, будь он в руках императора, но не может допустить венецианцев между ним и греками. В этом заявлении высказана мысль о политической зависимости Византии от турок. Превосходно осведомленные венецианцы воспользовались перемирием 1426 г., чтобы укрепиться в Салониках и снискать симпатии греческого населения. Трое знатнейших архонтов Салоник получили в Венеции гарантии, что обычаи и вольности города будут соблюдены; за выборными населения была оставлена судебная власть наряду с юрисдикцией венецианских дуки и капитана; ряд архонтов получил от Венеции пенсию, а простой народ — пропитание в голодный год. Приготовления султана к походу против Салоник были настолько грозны, что даже генуэзская Пера начала спешно укрепляться, предвидя, что очередь дойдет и до нее. Напрасны были миссии венецианских посланцев к пашам и к самому султану; некоторые из них, как знатный Дандоло, были посажены турками в тюрьму. Для защиты

 

 

 

 

769

Салоник прибыл венецианский флот. Большинство жителей бежало, и в городе осталось несколько тысяч. И те защищались вяло, многие перешли на сторону турок во время штурма, и храбрый венецианский гарнизон погиб, лишь немногие спаслись, бросаясь со стен в море. На этот раз турки устраивались прочно. Мурад быстро превратил Салоники в турецкий город. Большинство уцелевшего греческого населения было уведено в неволю, и город был заселен турецкими семьями. Знаменитые храмы были обращены в мечети, между ними главная святыня, храм св. Димитрия, стала Касимие Джами. Венеция поспешила заключить мир, сохранив в Салониках право торговли и консульство, обязавшись данью за Евбею и другие венецианские владения в Греции (1430 г.). За Салониками последовала гордая своими вольностями Янина, находившаяся в последнее время во власти католического албанского «деспота ромэев», г. е. Эпира, Карла Тонко. Последний оставил своему сыну Карлу II большое наследство: Арту, Янину, острова Кефаллонию и Закинф. И в Эпире были претенденты, заискивавшие перед турецким двором, именно незаконный сын Карла I, Мемнон. Синан-бей подошел к Янине, и Карл II положил оружие, сохранив за собою Арту и став данником султана. В Янине турки поступили иначе, чем в Салониках. Созвав архонтов — греков, албанцев и сербов, — Синан-бей подтвердил за Яниной ее вольности, лишь харадж (подушная подать) свидетельствовал о власти султана. Мягкость гурок объясняется как положением Янины среди отдаленных и малодоступных албанских гор, так и бесспорной изменой большинства православного населения ненавистным латинянам (1430 г.).

Наступила очередь Морей и средней Греции. Смерть Антонио Ачайоли Афинского (1435 г.) открыла вопрос о его наследстве. С одной стороны, был деспот Константин Палеолог, предложивший вдове Антонио богатые земли в Морее в обмен на Аттику и Виотию; с другой стороны — родственник по побочной линии Нерио Ачайоли захватил Акрополь и изгнал архонтов Халкокондилов (из этого рода происходил известный историк османов), поддерживавших вдову Антония. Спору положил конец султан, Приславший Турхан-бея для занятия Фив и Афин; Нерио, заявив себя покорным данником, получил Афины в управление. В Морее и в этот момент разгорелась распря между братьями Палеологами. Деспот Феодор, желавший было променять Мистру на монашеский клобук, завидовал популярности деспота Константина; последний же не отличался терпением. Хуже всего — оба брата, готовясь поднять друг на друга оружие, заискивали перед султаном. Только императору Иоанну удалось предупредить пролитие братьями крови. По соглашению (1437 г.) Константин удалился из Морей, оставив там братьев Феодора и Фому, и переселился в Константинополь в качестве ближайшего помощника императора Иоанна. Невзирая на крупнейшие события балканской политики, сыновья

 

 

770

Мануила блюли свои мелкие личные интересы. Против таких противников: Мурад не спешил. У него были более опасные враги. Еще до взятия Салоник он выступил против венгров и Бранковича Сербского и наложил на последнего дань в 50000 дукатов. Узнав же о сношениях венгров и сербов с эмиром Караманским, раздраженный Мурад опустошил венгерскую Трансильванию, отнял у Бранковича город Семендрию и осадил Белград, впрочем, без успеха. Турецкая опасность вновь нависла над Европою, как при султане Баязиде. По призыву папы Евгения вновь стало собираться крестоносное ополчение под знаменами юного Владислава Венгерского. Душою похода был прославленный венгерский воевода Янош Гуниади. Собрались полки венгров, поляков, немецких рыцарей; прибыл кардинал Юлиан Цезарина, известный своим умом и смелостью. Под Нишем османы были разбиты (1443 г.). Крестоносцы по пути взяли Софию, подошли к Большим Балканам зимою, но у Траяновых ворот их встретили турки, загородившие ущелье, и после упорной битвы Владислав вернулся в Венгрию, не достигнув цели, но празднуя триумф. Будучи поглощен войною в Азии с эмиром Караманским, Мурад заключил с Владиславом мир, подписанный в венгерском городе Сегедине (1444 г.), признав за Венгрией Валахию, а за Бранковичем — Боснию. Мир этот был непрочен и удивил Европу. Он выдавал восточных христиан на произвол османов. Он шел вразрез с интересами римской церкви, взявшей греков под свою защиту. С первых лет своего правления Иоанн Палеолог носился с мыслью, что лишь проведение унии в жизнь, лишь помощь католической Европы могут спасти его империю. Переговоры с курией шли без перерыва. Иоанн был готов идти на полное и действительное· подчинение римской церкви, вопреки советам его отца Мануила. Время Иоанна и Мануила было эпохою большого движения в недрах католичества, знаменитых церковных соборов, следовавших один за другим. Бывший в молодости на Западе, Иоанн был знаком с настроением политических и церковных кругов. При его дворе было сильно итальянское влияние после брака с Софией Монферратской. У Иоанна явилось бесповоротное решение отправиться в Европу и лично заключить унию. Патриарху Иосифу он заявил, что все обдумал и всю ответственность берет на себя. Предварительные сношения с курией были доведены до конца. Иоанн не мог уехать, не известив султана как данник. Mypад не был доволен, понимая политическую цель церковной унии, и ответил, что не с Запада, а от него, султана, Иоанну следует ждать помощи, от латинян же держаться подальше. Он, собирался даже осадить Константинополь, но Халил-паша, друг греков за мзду, посоветовал выждать результатов путешествия Иоанна.

В 1437 г. Иоанн уехал, оставив регентом Константина. Он отправился не на Базельский собор, с которым переговоры велись долгое время, но

 

 

771

в Феррару к папе Евгению IV. С императором поехали патриарх Иосиф, представители восточных патриархов, три монаха с Афона (из Лавры и Ватопеда), до 20 архиереев, среди них Марк Евгении Эфесский, Виссарион Никейский и Исидор Русский, клирики св. Софии — среди них Сиропул, историк Флорентийского собора; наконец, два славнейших антагониста ученых кругов — Георгий Схоларий, будущий патриарх Геннадий, и знакомый нам Плифон, во время собора основавший знаменитую Платоновскую академию во Флоренции; из России с Исидором прибыло позднее до 200 человек, из коих только один архиерей — Авраамий Суздальский; присутствовали представители из Валахии и из Грузии; был и царский брат Димитрий. Всего с чиновниками, царскими янычарами (были таковые и у Палеолога), слугами, с русской свитой Исидора прибыло до 800 человек, содержавшихся на счет римской курии. Целый год длились прения в Ферраре, в начале 1439 г. чума, унесшая многих из членов собора и их свиты, заставила переехать во Флоренцию.

Дневник Сиропула — а не подлинные акты, известные под заглавием «Святой вселенский собор во Флоренции» и напечатанные в XVI в. в греческом подлиннике и латинском переводе — позволяет проследить утомительный ряд заседаний, комиссий, частных переговоров, интриг, ссор и жалоб на безденежье (непокорным грекам казначеи по несколько месяцев не выплачивали папскую благостыню). Из сотен людей, прибывших на собор, с самого начала выделились на православной стороне бестрепетный и проницательный Марк Эфесский, Антоний Ираклийский, трое старших чиновников патриархии, между ними екклисиарх Сиропул; с униатской стороны — сам Иоанн VIII, вынесший на своих плечах всю тяжесть унии, особенно по смерти патриарха, с большой энергией и упорством руководивший делом, им заранее решенным; он направлял прения и устранял препятствия, обуздывая непокорных указаниями на государственную пользу, спускаясь иногда и до угроз; затем уравновешенный ученый Виссарион Никейский и горячий, часто наглый Исидор, затем протосинкелл Григорий Мелиссин, будущий униатский патриарх. Патриарх Иосиф во имя государственных интересов («экономии») желал унии, уговаривал непокорных, но все время боролся со своим искренним православием, и эта борьба свела его в могилу, избавившую его от подписи под соборным актом. Благородный Плифон был врагом насилия, но его не слушали; Георгий Схоларий был еще мирянином, царским секретарем, и хотя писал о единении в настроении, однако занимал несамостоятельное, закулисное место. Масса приехавших на собор была серая, безответная, часто до денег алчная, и с нею не считались. По взаимному незнанию языке» греки и латиняне совещались отдельно, кроме исключительных случаев, и сносились письменно, докладами царю и папе. Прения редко поднимались до спокойного философского обсуждения, сообразного высо-

 

 

772

кому предмету. Обычны были ссылки на немногие тексты нескольких отцов, причем, например, Кавасила (салоникский епископ, автор трактата об учении латинян, около 1340 г.) то признавался униатами, то был объявлен (Исидором) еретиком; часто было подозрительное отношение к рукописям противной стороны и личные нападки. За невысоким уровнем прений, однако, сквозит жизнь и убеждения, борьба за веру отцов и за собственную совесть против насилия политики. Решительным моментом всего собора было обсуждение догмата об исхождении Св. Духа в июне 1439 г. Много раз прения грозили разрывом и разъездом, но Filioque было центральным пунктом расхождения церквей. От голосования были устранены православные чиновники патриархии, игумены монастырей, но выслушали голос царских врачей и даже хранителей гардероба. Разыгрались сильные сцены, и уважение к сану было забыто. Старшему из митрополитов, ираклийскому, протосинкелл-униат не позволил ссылаться на акты собора против Лионской унии, и митрополит смолк. Большинство уже нашло, что у латинян нет ереси; но Марк Эфесский бросил им в лицо: «Воистину латиняне еретики, и вы их так не называете, ожидая обращения заблудших». — «Кто ты такой, что называешь латинян еретиками?» — кричат два архиерея, и дело едва не дошло до рукоприкладства. «Найди нам выход, экономию». Марк ответил: «Дела веры не допускают экономии. Все равно, если сказать: отруби себе голову и иди, куда хочешь». Виссарион заявляет: «С сумасшедшим не разговаривают» — и уходит. Марк кричит ему вслед: «Ты ублюдок и так себя и ведешь». Исидор требовал у патриарха отлучить упорствующих, дабы они сами не отлучили покорных, но патриарх на смертном одре не согласился на это предложение. Видя уступчивость большинства греков, их нищету и политическую необходимость унии для Иоанна, латиняне заставили их принять латинское учение пункт за пунктом под конец затянувшегося собора — быстро, в течение месяца, о чем спорили 500 лет; в свою очередь, когда пришла весть, что Базельский собор отлучил папу Евгения, и для последнего стало нужно опереться на успех унии с греками, Иоанн VIII настоял на существенных ограничениях папского примата. К июлю 1439 г. уже был заготовлен «том» соборных актов по-латински и по-гречески за печатями папы и царя. Когда дело дошло до подписи, то Марк Эфесский, один из архиереев, не изменивший православию, — были и скрывшиеся неизвестно куда, — просил его уволить, и царь согласился по просьбе брата Димитрия. Исидор требовал отлучения непокорных, но раздались голоса: «Будь доволен тем, что мы подписали, чего не собирались, а в патриархи ты не попадешь».

Флорентийский собор постановил: греки не исключают исхождения Св. Духа и от Сына (отказываясь от формулы «через сына»), латиняне же признали, что бог отец есть источник и начало божества, что божественная сущность едина, равно как и исхождение Св. Духа. Во-вторых, таинство

 

 

773

причащения допускается и на опресноках, и на артосе, как принято в каждой церкви. В-третьих, принято латинское учение о посмертном очищении, молитвами церкви, душ умерших без отпуска грехов. В-четвертых, признано первенство папы как преемника главы апостолов и как истинного наместника Христа, имеющего полную власть управлять вселенской церковью согласно соборам и канонам; за ним следуют патриархи, с сохранением за ними всех прав и привилегий. Это последнее положение удовлетворило греческих архиереев, с самого начала отказавшихся целовать папскую туфлю; редакция этого пункта явилась компромиссом, так как латиняне и греки придавали верховной власти пап различное значение: первые — неограниченной юрисдикции, вторые — первенства чести. Поминание папского имени за литургией было постановлено указом императора, сами же латиняне на нем не настаивали, но они потребовали сохранения латинских епископов на Крите и по всему Востоку. Папа вызвал на свой суд Марка Эфесского, угрожая отлучением, но Марк так ясно заявил, что ничему новому не учит, блюдет лишь старую веру, только что собором признанную, что его оставили в покое.

В унынии возвращались греческие архиереи, оправдывая себя лишь тем, что, покоряясь царю, они спасали от турок отечество. По мере удаления от Рима их латинство линяло. Уже в Венеции, служа в соборе св. Марка, они не возгласили Filioque, даже царский «братик» Димитрий явно изменил унии и увез с собою Схолария и Плифона. За ними ехал Иоанн VIII, не отпускавший от себя Марка Эфесского, лицо столь же почтенное, сколько опасное. Император своей цели достиг. Папа обещал прислать 10 кораблей и призвать Албрехта Венгерского, также и албанцев на помощь Константинополю. Папа Евгений собирал деньги для похода, не щадя церковных средств, даже закладывал недвижимости римской церкви. С этой стороны цель казалась достигнутой. Но как примет унию народ? Кто ее объявит? Православный патриарх Иосиф умер, избрать ему в преемники латинского кандидата, как предлагали в Риме, не решился и сам Иоанн. Вряд ли он переоценивал значение Флорентийского собора: унию заключали, и Михаил VIII, и Иоанн V. Сам он вложил в это дело всю энергию, действительно большую и достойную лучшего применения, но не мог он создавать иллюзий о размерах своей власти над совестью народа. Неуспех унии, главного дела его жизни, должен был сломить Иоанна, и, действительно, он утратил энергию и жизнерадостный характер во вторую половину царствования.

При возвращении в Константинополь в начале 1444 г. Иоанн был поражен известием о смерти жены, Марии трапезунтской, а его спутники архиереи увидели, что их избегают, как латинян. Историк Дука рисует такую сцену. Едва они сошли с кораблей, их стали спрашивать: «Как дела с собором, победили ли мы?». Они же отвечали: «Продали мы веру нашу,

 

 

774

променяли благочестие на нечестие; изменив святым дарам, стали азимитами-опресночниками». Так говорили Антоний Ираклийский и все прочие. Спрашивали их: «Зачем вы подписали?» — «Из страха перед франками». — «Разве франки бичевали, заключали в тюрьму?» — «Нет, но подписала наша правая рука — пусть ее отрубят. Исповедал язык наш — пусть его вырвут». Настало тягостное молчание, службы не было, несмотря на великий пост. Никто не хотел служить с ними, отступниками. Так прошел февраль, март, апрель. Царь решил избрать патриарха, предложил Марку Эфесскому, тот отказался; призвал Антония Ираклийского—тоже отказ. Обратился к трапезунтскому митрополиту, к представителю афонского Ватопеда — никто не пожелал, стать униатским патриархом. Согласился заведомый униат Митрофан Кизикский и был поставлен по старому церемониалу, но привел его в патриархию папский легат. Началось бегство из столицы: уехали Марк Эфесский и Антоний Ираклийский, бежал во владения султана брат Димитрий с тестем Петром Асаном; даже Виссарион и Исидор, получив кардинальские шапки за латинство, предпочли уехать в Рим. Судьба Исидора, вынудившего у Авраамия Суздальского подпись на соборе насильно, действовавшего не из корысти — он был богат и задавал пиры, — но из честолюбия, полна событий, не всегда приятных. Назначенный папою наместником Ливонии, Литвы, России, он встретил в Москве такой прием у великого князя Василия Васильевича, что скрылся в Литву. С этих пор русская церковь стала самостоятельной митрополией, и уже первый московский митрополит Нона был признан и в Киеве по договору с польским королем Казимиром. Униатский патриарх Митрофан даже не мог действовать так смело, как Исидор в Москве. Царь и Митрофан даже не решались обнародовать постановления Флорентийского собора. Уже в 1442 г. три восточных патриарха, представители которых подписали унию, решили не признавать ставленников Митрофана и заявили Иоанну VIII, что не будут поминать его за литургией, если он не отречется от чужестранных догматов. Иоанн был в нерешительности, так как и политические выгоды унии оказались невелики.

Помощь Владислава Венгерского и кардинала Цезарини не дошла до Константинополя. Сегединский мир уничтожал надежды, связанные с победами Гуниади. Но венецианцы выслали в Архипелаг эскадру Лоредана, и в Константинополь прибыла снаряженная папой Евгением эскадра из 25 судов под начальством папского племянника, венецианца, кардинала Контолмиери. Он был назначен и наместником папы в Константинополе. Прибытие папской эскадры должно было укрепить пошатнувшееся положение униатов. Император с кардиналом даже предприняли активные политические шаги, предложив венгерскому королю нарушить мир с султаном, занятым войною в Малой Азии. Папа разрешил Владислава от присяги, которой он только что скрепил Сегединский договор. Момент казался

 

 

775

благоприятным. Мурад чувствовал себя усталым от правления, хотя ему было всего под 40 лет, и хотел удалиться на покой. Флот Венеции господствовал на море. В самой Венеции усилилось воинственное течение с Гуниади во главе; уступленные туркам сербские крепости еще не были сданы. Под влиянием всего этого Владислав нарушил мир и стал собирать войска. Яношу Гуниади была обещана Болгария. Под Никополем сошлись Владислав, у которого· было всего 10 000, валашский воевода Влад и Гуниади; Бранкович уклонился. Несмотря на малое число войск и на советы Влада, венгерский король был уверен в победе, прошел через Болгарию и занял Варну. Неожиданно подошел сам султан с 40 000 отборных войск. И в этом случае сыграли роль раздоры между латинянами: генуэзцы, соперники венецианцев, тайно перевезли султанские войска через Босфор. В ноябре 1442 г., произошла знаменитая битва. Турки были смяты дружинами Гуниади, но опрометчивый Владислав был убит, Гуниади с валахами бежали ночью, а лучшие венгерские полки были окружены и почти полностью перебиты, погиб и кардинал Юлиан Цезарини, видный деятель Флорентийского собора. Остатки венгров спаслись в Албанию, к Искандер-бею Кастриоту. Этот албанский герой, происходивший, впрочем, от сербского выходца, породнившийся с владетельным домом Топиа, в бытность заложником у султана принял ислам, но в 1443 г., после поражения турок под Нишем, получил фирман на владение албанским городом Кройей, вернулся в христианство, организовал албанцев, а также славянских соседей из Зеты и после ряда побед над турками Али-бея и Мустафы-бея был признан вождем на албанском сейме в Алессио. Теперь он спас остатки венгров, переправив их в Венецию. Под Варной (1444-г.) европейское оружие потерпело вторую катастрофу после Никополя (1396 г.). Христианская коалиция против османов оказалась бессильной, политические последствия унии были уничтожены. Союзников объял страх. Иоанн Палеолог заискивает перед султаном. Венеция заключила с Мурадом мир (1446 г.), отвергнув все просьбы Палеолога о помощи. В Константинополе царило отчаяние и раздражение против латинской партии. В это время один деспот Константин не потерял веры в освобождение от турок.

После унии Константин предназначался стать наследником бездетного Иоанна, и за смертью первой жены из рода Токко ему сосватали еще более богатую невесту Екатерину Гаттелузи, дочь владетеля Лимноса. Признав унию, Константин был надеждой партии, связавшей судьбу греков с Западом. Противоположная партия выставила против него деспота Димитрия, от унии давно отрекшегося и объявившего себя борцом за православие. Бежав с тестем Асаном во владения султана, Димитрий появился с турецким отрядом под стенами Константинополя (1442 г.). Константин был окружен турецкими судами на Лимносе, и от ужаса умерла его молодая жена. Венецианцы захватили Димитрия, но он бежал в генуэзскую Галату,

 

 

776

и при посредстве генуэзцев между братьями состоялось соглашение, по которому Димитрий получил удел Константина в Морее, отказавшись, от притязаний на Константинополь. Вскоре (1443 г.) и Константин уехал в Морею, обменяв Силиврию и Месимврию на удел старшего брата Феодора с Мистрою: Феодор не хотел уступать Константину свои права на престол. В Морее Константин продолжал организацию обороны против турок, утверждая за собою ореол народного героя. Он укрепил Коринфский перешеек, эксамилий (шестимильную стену), искренно веруя в целесообразность своих работ. В год Сегединского мира к нему прибыл папский легат, прибывавший его против турок, и, несмотря на катастрофу христиан под Варной, Константин остался верен своим идеям и своему слову. Вместе с братом Фомою он занял Коринф, Виотию, подчинив себе султанского данника Нерио II Ачайоли, и дошел до удела Турхан-бея в Фессалии, где соединился с горцами — валахами и албанцами. Под его знамена стала прибывшая в Грецию бургундская дружина из 300 рыцарей. Брак дочери Фомы с сыном Бранковича обещал сербскую помощь.

Лучшие и знатнейшие греческие деятели служили Константину, ближайшим из них был старый, испытанный Франзи, который и после взятия Константинополя турками, вырвавшись из плена, в котором оставил семью, вернулся на службу к последнему Палеологу Фоме, а по взятии Морей окончил свои дни в монастыре на Корфу. Верный слуга Палеологов описал всю историю их династии, Константин назначил Франзи правителем Спарты, т. е. Мистры; в Коринфе он поставил одного из Кантакузинов, в Патрах—одного из Ласкарей. Храбрый Константин действовал неосторожно. По просьбе Турхана и Нерио, сам Мурад явился с такою армией, что не помогла и храбрая оборона перешейка. У греков не хватило людей для защиты линии в шесть миль. Предвидя это, Константин просил мира, но его посол Халкокондил был посажен в тюрьму, а стена на перешейке была разбита пушками. Из греков 300 человек держались храбро и погибли подобно спартанцам Леонида, остальные бежали (1446 г.). Бежали и братья Палеологи. Взяв Коринф и Сикион, Мурад отправил Турхана на Мистру, сам же осадил Патры, но гарнизон отбивался удачно. Собрав, свои отряды, Мурад отступил в Фивы, уведя с собою 60 000 пленников христиан. В его ставку явились послы братьев Палеологов, и султан даровал им пощаду, но оба деспота обязались платить харадж, что означало утрату ими политической независимости. Разочарование было горькое, но оно не помешало Константину заняться отстройкой разоренных сел и городов, заселением обезлюдевшей страны. Ведь он считал себя наследником всей империи, так как император Иоанн был бездетен, а деспот Феодор умер (1447 г.). Правда, наследство было незавидно. Положение Византии было безнадежно. Третья катастрофа постигла христианское оружие. Гуниади, с венграми и валахами, с немногими немцами и чехами, имея всего 36 000

 

 

777

и не дождавшись Кастриота, выступил против султана на Косовом поле и был раздавлен султанскими войсками, которых было в 10 раз более; венгерский герой покрыл себя позором, бежав ночью и оставив чехов с немцами на избиение (1448 г.). Известие об этом поражении так потрясло Иоанна VIII, что он его не пережил и умер, процарствовав 23 года. Этот убежденный западник с большим запасом сил быстро вел свою империю к гибели, не считаясь с опытом отца, рано обессилев и уступив инициативу еще менее осторожному Константину. Дука считает Иоанна последним императором Византии, отказывая в этом титуле его преемнику.

Небогато было и наследство; империя, за исключением Морей, состояла почти из одного Константинополя. Несмотря на то, что Иоанн войн не вел по своей слабости и Мурад на него не нападал как на бессильного, Константинополь в греческих руках не имел будущности и находился в полном упадке. Окрестности были пустыней, лишь под стенами паслись стада и уцелело несколько пашен. Упадок торговли, голодовки, нищета, и грязь сделали свое дело. Между 1348 и 1431 гг. в Константинополе 9 раз была чума, голодовки длились годами. Около 1430 г. в столице было всего 30—40 тысяч населения; во время осады 1453 г. способных носить, оружие не оказалось и 5 тысяч. План Буондельмонте 1422 г. показывает внутри стен лишь отдельные острова заселенных кварталов; большая часть территории показана как белое поле. Путешественник де-ла-Броквер (1432 г.) рисует ту же картину, добавляя, что старые здания лежали, в развалинах, как Большой Дворец и портики, окружавшие св. Софию. На полуразрушенном ипподроме происходили скачки и метание дротиков по турецкому образцу. Жизнь, предприимчивость, капиталы отхлынули — и не в Галату, также стесненную и беднеющую, но в султанский Адрианополь.

Со смертью Иоанна престол должен был перейти к Константину беспрепятственно, За Константина было старшинство (по смерти деспота Феодора), регентство в отсутствии Иоанна, деятельность в Морее, привлекшая к нему народные надежды. За него высказался двор с Франзи и Лукой Нотарой, латинская партия и патриоты, мечтавшие о возрождении Византии и об освобождении от даннических отношений к султану, об изгнании турок из Фракии при помощи европейского оружия. Тем не менее раздавались и иные голоса, не только среди сторонников деспота, Димитрия, связавшего свое честолюбие с покорностью султану и с борьбой против унии, но и среди деловых людей, которым осада Константинополя угрожала разорением. Православные массы должны были холодно встретить Константина, который остался верен унии и политическим расчетам на Запад. Сношения Палеологов с Западом могли быть подозрительными. Даже император Мануил в трудную минуту (1397 г.) носился

 

 

778

с мыслью продать свое царство Венеции, а претендент Иоанн VII продал свои права французскому королю за ничтожную сумму; и даже деспот Димитрий уже при Константине заключил с Альфонсом Неаполитанским договор о латинской оккупации не только Морей, но и Константинополя, и этот договор до нас дошел. Правда, Константин был иного склада и остался верен своей родине до конца.

Партия Константина одержала верх при поддержке деспота Фомы, притом не только в Константинополе, но и при султанском дворе, отказавшемся от поддержки Димитрия. Посланный к султану опытный Франзи вернулся с согласием Мурада и с подарками Константину. Его не было в столице, и к нему в Морею было отправлено посольство; коронация, без участия патриарха, состоялась в Мистре в присутствии Франзи (1449 г.).

Братьям Фоме и Димитрию были даны уделы: западная и восточная Морея. Ни у кого из братьев не было сыновей, и новый брак Константина являлся государственной необходимостью. Франзи был отправлен в Грузию и Трапезунт, чтобы искать для своего монарха подходящую невесту; с ним поехала большая свита, духовенство и даже музыканты, чтобы произвести впечатление на восточные дворы. Константину нужны были и деньги, и политические связи. Сватовство к принцессе тарентской расстроилось; дочь венецианского дожа Фоскари, предлагаемая ее отцом, была признана недостаточно знатной, и отказ был ошибкой. Одна Венеция могла помочь; ее флот царил в Архипелаге; Кастриот албанский стал венецианским вассалом для защиты от турок, взявших эпирскую столицу Арту (1449 г.) и напавших на Албанию; лишь храбрый Врана, из известного фракийского рода, отстоял от них крепость Кройю, получив за это поздравление от европейских государей и графский титул от папы. После катастроф под Никополем, Варной, на Косовом поле Европа была устрашена. Над ней самой нависла турецкая опасность. Византия ее избегнуть не могла и зависела лишь от настроения султанского двора. Мурад II держал себя миролюбиво, но, справив свадьбу сына Мухаммеда, длившуюся 3 месяца, он умер в 1450 г., оплакиваемый и христианами как государь, верный договорам и не уничтожавший разбитых врагов. Переход власти в иные руки решил судьбу Константинополя.

Опоясан был мечом пророка Мухаммед II (1451 —1481), прозванный своим народом султан Фатих (завоеватель). Современники много писали о его личности. Все сходятся на том, что Мухаммед II обладал как необыкновенной скрытностью и беспощадной волею, так и широкими взглядами, незаурядными знаниями — между прочим, в языках; культурными вкусами — например, он ценил западное искусство. Юность его была нелегка и небезопасна. Он был сыном наложницы-армянки, а были братья, рожденные от принцесс, как старший, рано умерший Ала-ад-дин. Дважды его отец объявлял его наследником и брал решение обратно, и лишь его

 

 

779

дарования утвердили за ним, наконец, выбор отца; Мухаммеду угрожала бы смерть в случае воцарения любого его брата. И он сам, быстро прибыв из Магнисии в Адрианополь, начал с убийства брата Ахмеда, 8-месячного младенца. Завоевание Константинополя, отвечавшее его честолюбию, было им решено до вступления на престол. Он понимал политическое и экономическое значение греческой столицы для державы османов. В несколько месяцев он искусно изолировал Константинополь, использовав внушаемый османами страх. Он заключил договоры со всеми соседями, кроме Кастриота Албанского и караманского эмира: с Яношем Гуниади, с Бранковичем Сербским, к которому он отослал его дочь, Вдову Мурада; с Рагузой с Венецией, с генуэзцами Перы и на островах Хиосе и Митилене, с родосскими рыцарями. Он возобновил договор даже с Византией, скрывая свои планы. Однако опасность для Византии была настолько очевидна, что французский король предлагал Константину убежище во Франции. По выражению Дуки: «Клялся богом лжепророка и соименным пророком, погаными своими книгами, ангелами и архангелами в том, что он до гроба пребудет в любви и согласии со столицей, деспотом Константином, со всеми пригородами и городами, находящимися в его деспотате, в том же добром расположении к деспоту Константину, с каким царствовавший до него отец относился к императору Иоанну». Этот «предшественник антихриста, враг Креста, под личиной дружбы последователь сатаны» обещал даже уплачивать 300000 аспров на содержание претендента Урхана, т. е. ровно ту же сумму, сколько шло султану дани с Константинополя. Некоторые из советников Константина понимали опасность. Франзи прервал сватовство за грузинскую принцессу и написал Константину из Трапезунта, чтобы он немедленно искал руки вдовы Мурада II, дочери сильного Бранковича; но 50-летняя вдова предпочла монастырь константинопольскому трону, и Франзи довел дело до конца, выговорив богатое приданое. Когда он вернулся в 1452 г., он застал в столице положение, сильно изменившееся к худшему. Константин не мог справиться с трудным положением и выпустил из своих солдатских рук государственное кормило. Помощью Запада он не заручился, наоборот, раздражил курию. Православные взяли верх, и уния соблюдалась почти только во дворце. Униатский патриарх Григорий Мелиссин, или Мамма, известный по Флорентийскому собору, должен был бежать в Рим после 5-летнего управления церковью (1450 г.); поместного собора при этом не было, по разысканиям г. Папайоанну.* Правда, прославленный вождь православных Марк Эфесский скончался во время диспута с латинянами (1449 г.), но его место занял его брат, номофилакс Иоанн Евгении; особенно же Георгий Схоларий, бывший царский секретарь, ставший ревно-

* Автор видимо имеет в виду статью X. Папаиоанну «Акты последнего Софийского собора» (Визант. врем., т. II, 1895, стр. 394—415) (Ред).

 

 

780

стным последователем Марка — не сразу, но под влиянием настойчивых» убеждений Марка, видевшего в нем крупнейший ум православной партии» Приняв монашество под именем Геннадия, он руководил православными из своей кельи, проводя время за богословскими трудами против латинян. Православных Константин не удовлетворил, отказавшись «водворить порядок в церкви», но и папа был раздражен отъездом униатского патриарха и требовал возвращения Маммы, в ответ на просьбу о помощи против турок. Впрочем, осенью 1452 г. папа прислал кардинала Исидора, бывшего московского митрополита, с помощью. С ним прибыло 200 латинян, преимущественно генуэзцев с Хиоса, два корабля из Генуи с 700 человек под начальством храброго и опытного Джустиниани и два венецианских корабля под начальством Морозини. Эта помощь ободрила униатов, и Исидор, всегда шедший напролом, отслужил в св. Софии торжественную обедню в сослужении латинян и греков-униатов, помянув и папу Николая, и бежавшего униатского патриарха. Возмущенный православный народ толпою бежит к Схоларию и читает на дверях его кельи следующее воззвание: «Несчастные ромэи! Чего вы смутились и удалились от надежды на бога? Зачем понадеялись на помощь франков и вместе со столицею, которой суждено погибнуть, утратили и веру вашу? Милостивый боже мой! Свидетельствую пред лицом твоим, что не повинен я в таковом грехе. Знаете ли, несчастные граждане, что вы делаете? С порабощением, которое сбудется над вами, утратили вы отеческое предание и исповедали нечестие. Увы, горе вам в день судный». Чернь, выйдя из кабаков с, чашами вина, проклинала униатов и пила в честь чудотворной иконы богоматери с криками: «Прочь от нас еретическое служение опресночников!». Правительство растерялось, а Франзи советовал Константину держаться принятого направления и поставить Исидора в патриархи. Этого не случилось, но кардинал стал духовным главою и деятельным участником обороны, как некогда православные патриархи. Так слабое правительство шло вразрез с народом за несколько месяцев до своей гибели.

Еще более роковую ошибку правительство Константина сделало по отношению к молодому султану. Придворная партия, которую Дука назвал «дурацким сборищем ромэев», решила начать против турок агрессивную политику и добилась у Константина предъявления Мухаммеду II опрометчивых требований и угроз. Рассчитывая на то, что молодой султан занят усмирением восстания эмира Караманского, именем «царя Константина» требовали уплаты субсидии на содержание Урхана, притом в двойном размере, иначе византийское правительство не будет в состоянии удовлетворить денежные требования Урхана и выпустит на свободу этого претендента, который находится во цвете лет, окружен приверженцами и имеет такие же права на престол, как и Мухаммед. Посольство было принято великим визирем Халилом-пашою, другом греков за дары и взятки.

 

 

781

«Неразумные, глупые ромэи, — советовал Халил, — давно знаю ваши коварнейшие умыслы. Вы их оставьте. Покойный султан был кроток и всем друг. Нынешний Мухаммед не таков, каким его считаете. Знаю его смелую и дикую силу. Если на этот раз Константинополь ускользнет из его рук, то, наверно, еще бог не захотел покарать ваше коварство и увертки. Глупцы, еще не высохли чернила на вашем клятвенном договоре с нами. Или думаете нагнать страх вашими выдумками? Мы не дети, неразумные и бессильные». Не послушавшись Халила-паши, послы предъявили свои требования султану. Мухаммед тотчас же даровал мир эмиру Караманскому, прекратил выдачу субсидии Урхану и начал приготовления к осаде Константинополя, не спеша, но в грандиозных размерах. Чтобы отрезать Константинополь от подвоза хлеба, он решил запереть Босфор. Еще при Мухаммеде I на азиатской стороне пролива был выстроен замок, доныне сохранившийся в развалинах под именем Анадолу-Хисар. Мухаммед решил построить сильнейшую крепость напротив Анадолу-Хисара на европейском берегу, где у высокой скалы пролив круто заворачивает и стесненное течение образует пороги. Паши в провинциях получили указ прислать по тысяче каменщиков; из измидских и черноморских лесов везли бревна, камень был под руками, для укрепления фундаментов брали мраморные колонны из греческих монастырей по Босфору, по обычаю самих греков. Напрасно жители Сосфения (Стении) хотели отстоять царский монастырь Михаила Архангела: их перебили. Работы начались весною 1452 г. под руководством самого султана. Был выстроен большой пятиугольник неправильной формы, нынешний Румели-Хисар. Высокие стены из дикого камня связывают 5 гигантских башен различного размера; 3 из них построены главными пашами Халилом, Сарыджою и Саганом. Закончив крепость в 4 месяца и установив на ней пушки, Мухаммед приказал топить суда всякой нации, уклоняющиеся от досмотра и пошлины. Стреляли в генуэзские суда, но те удачно проехали, а венецианский большой корабль был потоплен, экипаж его был казнен. Подвоз хлеба из Черного моря был прекращен. Ужас охватил правительство и народ в греческой столице. Еще во время подготовительных работ Мухаммеда Константин разослал послов в Европу, предлагая за помощь Лимнос сицилийскому королю, Месимврию — Гуниади венгерскому. Папа созывал крестовый поход, филэллины и гуманисты взывали о помощи граду Юстиниана. Предполагалась миссия на Запад царских братьев Фомы и Димитрия, но последние и в последний час продолжали жалкие раздоры, нападали на венецианские владения в Морее и тем повредили византийскому посольству в Венеции. Деспот Димитрий не стеснялся призывать Турхан-бея против брата. Турхан сначала помирил братьев Палеологов, потом их же ограбил. Напрасно Константин взывал, к Мухаммеду: 100 лет вы владеете Адрианополем, но никто нз прежних султанов ни башни, ни даже хижины не строил на дворе Кон-

 

 

782

стантинополя. Бывали столкновения, но оканчивались миром. А дед твой Мухаммед I, желая построить крепость на азиатской стороне, просил разрешения у императора Мануила. Ты же хочешь закрыть Черное море для франков, нашу же столицу извести голодом и лишить таможенных пошлин. Прикажи прекратить постройку, и мы будем с тобою в таких же хороших отношениях, как с отцом твоим, добрым султаном, и дадим дань, если хочешь. Ответ Мухаммеда послан был сух и грозен: «От твоего города не отнимаю ничего. За пределами своего рва твой город не имеет ничего. Если я пожелал выстроить крепость на Босфоре, ты не имеешь права мешать мне. Все мне принадлежит: и крепость на азиатской стороне, заселенная турками, и земли к западу [на европейской стороне], незаселенные, так как ромэи не имеют права селиться на них. Разве вы не знаете, как во время наступления венгров на Варну мой отец затруднялся переправиться через пролив, а ваш император привел франкские суда в Дарданеллы, к раздражению мусульман и на потеху гяуров? Тогда мой отец поклялся выстроить крепость на европейском берегу, и я исполняю его замысел. Не мешайте мне распоряжаться в моих владениях и скажите своему царю, что нынешний султан не таков, как прежние, и легко свершит то, в чем они затруднялись. Если еще кто явится ко мне по этому делу, с него будет содрана кожа». Узнав об ответе султана, жители Константинополя предались отчаянию, говоря: вот кому суждено взять город, избить, и поработить народ, попрать святыни, разрушить святые храмы, разбросать по улицам святые мощи. Горе, что нам делать, куда бежать? Многие, побогаче, уезжали на запад или отослали семьи и капиталы; например, сам Лука Нотара, первый из министров и глава антилатинской партии, отослал заблаговременно на запад дочь со всеми драгоценностями. Простой народ возлагал надежды на Пречистую, не раз спасавшую богохранимый город; об одушевлении масс, об организации народом обороны, о денежных жертвах греков и их сравнительно богатых монастырей мы не слышим — наоборот, по-видимому, в народе царило тупое отчаяние и равнодушие; иные, может быть, надеялись на лучшее от перемены власти. Руководители православной партии относились к обороне пассивно и даже скептически.

Если Геннадий Схоларий, будущий патриарх, во время осады писал против Фомы Аквината и Димитрия Кидони, то друг его и царский министр Нотара выразился: лучше бы знать, что в городе господствует турецкая чалма, нежели латинская тиара. Но были и энтузиасты среди просвещенных высших слоев, как Феофил Палеолог, ставший из ученого грамматика храбрым воином. Во главе обороны стал сам Константин, но он связал себя с латинской партией и латинянам доверил защиту города. Не дожидаясь осады, он приказал свезти в город еще незрелую жатву и запереть городские ворота. Под стенами начались стычки с турецкими

 

 

783

фуражирами. Отсылая султану его евнухов, захваченных в городе, Константин сообщал, что закрыл ворота и возлагает надежды на помощь, свыше. Мухаммед ответил объявлением войны.

Положение столицы было более безнадежное, чем при осаде его. в царствование Мануила. Ожидали венецианскую эскадру, но что она могла сделать с силами Мухаммеда II? Весть о его приготовлениях, постройка Румели-Хисара заставили генуэзскую Галату не только отказаться от защиты христианской столицы, но поспешить с изъявлениями преданной дружбы султану; хотя некоторые из генуэзских купцов втайне помогали грекам, но изменили в решительную минуту, так как оборона со стороны Рога была доверена венецианцам, исконным врагам Генуи. Приготовления Мухаммеда были грандиозны. Его народ размножился на тучных полях Вифинии и Фракии; языковая близость и фанатизм дервишей, особенно конийских, сплотили с османами покоренные сельджукские и туркменские племена; славянские вассалы доставляли отдельный и большой корпус отборных войск, носивших латы. Непрестанные походы дали туркам опыт и организацию, постоянные войска янычар и крепостные гарнизоны, где открывала дорогу к почестям и богатству личная доблесть, а не происхождение, как в войсках феодальной Европы; массы ополчения, в котором беи выступали со своими людьми, им знакомыми и преданными. Славные победы над крестоносными дружинами храбрейших народов Европы воодушевляли воинов с юности до старых лет. Особое внимание обращалось на техническую часть как монголами, так и османами, и те, и другие привлекали на службу мастеров со стороны; в армиях монголов при метательных и осадных машинах служили уйгурские христиане у османов — перебежчики из христианского стана, итальянцы, венгры и ренегаты из сербов и греков. Их переманивали за большую плату, как венгра Урбана, знаменитого пушкаря-литейщика, создавшего Мухаммеду неслыханную артиллерию. Располагая громадными денежными средствами, Мухаммед переманил его из Константинополя; щедро вознаграждал, он впоследствии итальянского художника и мастера Челлини, написавшего портрет Завоевателя. Народ представлял себе Мухаммеда сидящим в роскошном шатре возле сундука, из которого он пригоршнями брал золото и драгоценные камни. Изготовленные Урбаном орудия были поставлены и в Румели-Хисаре, а теперь в Адрианополе он отливал десятками бронзовые пушки, между ними одну чудовищной величины, с отверстием шириною в 12 ладоней, стрелявшую каменными ядрами в 30 пудов; 60 отборных волов везли ее из Адрианополя целых 2 месяца.

Еще осенью 1452 г. Караджа-бей занял последние принадлежавшие Константину города—Месимврию, Анхиал, Визу; лишь Силиврия оказала сопротивление; виноградники Перы были сожжены, и 3 конных полка турок зимовали у городских ворот. В марте 1453. г. выступили из Адриа-

 

 

784

нополя главные силы, и к 6 апреля, в пятницу после Пасхи, турки обложили Город от Золотых Ворот до Перы; ставка султана была разбита за холмом против Адрианопольских ворот, где ныне кладбище. Правым крылом от Золотых Ворот командовал старый полководец Мурада Исаак-паша, с азиатскими войсками до 100 000 человек. B середине у ворот Романа стоял сам султан с постоянными войсками, среди коих было 15 000 янычар; здесь же стояла большая пушка и главные батареи. Левое крыло до Золотого Рога составляли румелийские полки Караджа-бея, судя по занятому пространству, до 50 000 человек. Конница была в тылу. На высотах Перы стоял Саган-паша, наблюдая за входом в Рог. Подошла и первая турецкая эскадра из 30 крупных и 130 мелких судов под начальством славянского ренегата Балты и стала у Диплокиония (ныне Бешик-таш), повыше Галаты; подошедшие затем силы довели султанский флот до громадной цифры — 420 больших и малых судов, выстроенных преимущественно в Измиде (Никомидии), в длинном и узком заливе Мраморного моря, осененном дремучими лесами на заоблачных горах,

И в этот последний час не было единения даже при дворе Константина. Великий дука флота и главный докладчик Лука Нотара занимал столь самостоятельное положение, что верный Франзи мог быть назначен великим логофетом лишь тайно, иначе Нотара помешал бы секретной миссии Франзи в Морею и на Кипр с просьбой о помощи. Противники Нот ары подозревали его в сношениях с султанским двором. Приезд Исидора и униатская служба в св. Софии разожгли народную ненависть к латинянам, хотя Исидор привез помощь и было договорено, что церковные разногласия будут улажены позднее учеными людьми. Св. София запустела, никто не служил в ней и молебна. Среди униатов умеренные уговаривали народ потерпеть азимитов лишь на время, до победы над турками, и между такими политиками были советники Константина; но были среди униатов, даже среди монашества, такие, которые бросали православным вызов, как сам Исидор. Историк Дука видел монахиню-гречанку, евшую мясо, носившую латинскую одежду и якобы творившую мусульманский намаз. Простой народ тем крепче держался за чистоту веры отцов, чем ближе придвигалась турецкая опасность, и не верил в спасение города латинянами. Геннадий Схоларий, их вождь, умыл свои руки при гибели города, впавшего в нечестие.

Константин не сумел поднять весь народ и объединить его для защиты столицы. Из сравнительно богатой Морей братья Палеологи не прислали помощи; взялось за оружие несколько сот храбрых критян, привезших в столицу хлеб и вино. Константин имел основания полагаться больше на латинян, чем даже на столичных греков. Как бы ни было велико число эмигрировавших в Грецию и даже на Запад, в столицу укрылось население пригородов. Числа жителей в год осады не знаем, цифра 200000 предста-

 

 

 

 

 

 

785

вляется преувеличенной. Но когда Константин приказал Франзи переписать всех греков, способных носить оружие, включая даже монахов, то оказалось всего 4973 человека, и царь только простонал, услышав эту цифру. Очевидно и для нас, что многие уклонились от призыва к оружию. Боеспособных греков, пожелавших защищать родной город, оказалось лишь в 2 ½ раза больше, чем пришлых латинян, волонтеров и наемников. Для защиты сухопутных и морских стен требовалось в 10 раз больше людей, чем те тысячи, которыми располагал Константин.

Не грекам, но латинянам Константин поручает важнейшие пункты обороны. Греческая милиция была хуже вооружена и не могла идти в сравнение с латинскими наемниками и экипажами латинских, хотя бы купеческих, судов. Все-таки останавливает внимание, что охрана Влахернского дворца была поручена кардиналу Исидору и венецианцам: первому со стороны Золотого Рога, до Фанара, вторым — с суши. Исидор имел под своим начальством отряд генуэзцев, укрепил свой участок на личные средства и принимал в обороне деятельное участие, а о греческих архиереях мы не слышим. По другим известиям, Исидор защищал Акрополь, у св. Димитрия. Венецианцами командовали их байльи Миното и адмирал Тревизан, прибывший вместе с Исидором и нанятый на царскую службу. Венецианские матросы даже вырыли ров перед стеною Ираклия, защищавшей нижнюю часть Влахернского квартала. Рядом с Влахернами менее важный участок по Золотому Рогу защищал начальник царского флота Лука Нотара со своими людьми; второстепенными начальниками участков были греки — Алексей Дисипат, Иоанн Влах, Феодор Палеолог, Метохит, Филантропии. У Евгеньевых ворот защищали критские моряки. От башни у этих ворот до башни на Галатском берегу, существовавшей еще в XVII в., Золотой Рог был загражден с начала осады толстой железной цепью, плававшей на бревнах, а за нею были расставлены шесть латинских и четыре греческих корабля (из них три с Крита). Далее в районе Акрополя приморские стены выходят уже на Мраморное море и защищались опять латинянами, или во главе обороны стояли латиняне: от дворца Вуколеова (у «дома Юстиниана») до гавани Контоскалия (ныне Кум-капу) стояла каталонская колония с консулом Гулиано во главе, далее в Псамматии охрана была вверена венецианцу Контарини; сами Золотые Ворота с участком до Мраморной башни на берегу — т. е. второй важнейший угол укреплений, где сухопутные стены связаны с приморскими, — защищались 200 генуэзскими стрелками с капитаном Мануилом, но Студийский монастырь защищали сами монахи-калугеры рядом с турками Урхана. По сухопутной стене до ворот Живоносного источника опять стоял смешанный отряд из итальянцев и греков под начальством сицилийца. Далее следовал участок с центром у Силиврийских ворот, защищавшийся одними греками с Феофилом Палео-

 

 

786

логом во главе.* Центральную часть сухопутных укреплений с воротами св. Романа (турецкое Топ-капу) защищали опять латиняне, именно — 400 генуэзцев и других итальянцев с Архипелага, под начальством Лонга Джустиниани, бывшего губернатора генуэзской Кафы, приехавшего с Исидором. Далее до Адрианопольских ворот, примыкавших к кварталу монастырей Хоры и Старой Петры, защищали генуэзские начальники, три брата Боккиардо. Последний участок до Влахернского дворца, доверенного латинянам, защищал смешанный отряд под начальством Феодора, грека из венецианской Эллады, и немецкого инженера Гранта. Из перечня начальников выносим странное впечатление: как будто дело шло о защите не византийской столицы, но какого-то латино-греческого города вроде Кандии или Патр, как будто Византии к 1453 г. уже не стало, как будто Исидор заменил вселенского патриарха.

А где национальное войско? Политика Палеологов и их предшественников, опиравшихся на латинских и турецких наемников, принесла свои плоды: византийцы перестали быть воинами. Большая часть жителей греков, сражавшихся без доспехов, с камнями и копьями в руках, очевидно, находилась под командою латинских начальников. Впрочем, знатные Димитрий Кантакузин и Никифор Палеолог со своими людьми оставлены были в городе в качестве общего резерва — несколько сот людей, жалкие обломки служилого византийского войска. В царском штабе главное место занимали латиняне, душою обороны был Джустиниани, постоянным спутником Константина—один испанец, Франциск Толедский. Горсть латинских наемников и добровольцев, несколько тысяч кое-как вооруженной греческой милиции, отсутствие денег, артиллерии (имелось несколько пушек, но их нельзя было поставить на ветхие стены), недостаток хлеба — все это делало оборону безнадежной, и население это понимало: иным оборона казалось латинской затеей против неминуемого божьего возмездия.

С 12 апреля начала свою работу турецкая артиллерия. Ее действие было неслыханным для тогдашних времен, после выстрела из большой пушки Урбана по всему городу раздалось «Господи, помилуй!» Стреляла она за день всего 7 раз, заряжалась часами. Вся артиллерия посылала до 100 ядер в день, разбивая кирпичные стены, стоявшие с V в., и еще легче — позднейшие их исправления. Катапульты метали тысячи стрел.

* По Франзи [Χρονικὸν Γεωργίου τοῦ Φραντζὴ, издана в Corpus Scriptorum Historia Byzantinae, Bonnae, 1838, p. 253 (Ред.)] По латинским источникам, Феофил и Мануил Палеологи, ревностные униаты, защищали подступы к Влахернам, а на участке Силивринских ворот были два латинских и один греческий начальник, городской епарх Гудели. Вообще источники весьма разноречивы в деталях расстановки войск; весьма возможно, что некоторые начальники меняли место во время осады.

 

 

787

Защитники отбивались день и ночь, заняв возвышенную террасу между двумя стенами, составлявшими ограду. Большая пушка разорвалась и ранила Урбана, но по приказанию султана он отлил новую. Мухаммед действовал нетерпеливо и на 18 апреля назначил общий штурм с суши. С рассветом массы янычар и других лучших полков бросились через ров на пробитые пушками бреши; тысячи людей были растоптаны, заваливая ров мешками, хворостом и собственными телами. Защитники отбивались· камнями, стрелами, копьями, кипящей смолой, выбегали на ров и несли потери. Целый день длился безуспешный штурм, и ночью защитники вновь вычистили ров. Потери турок были велики, но султан Мухаммед обнаружил непреклонную волю. Впрочем, разница сил была так велика, что, несмотря на древнюю славу стен Константинополя, не могло быть сомнения в исходе осады. 20 апреля произошел морской бой. Три генуэзских корабля, посланных папой, и один из Греции, груженые хлебом, показались в виду города; флот Балты, большей частью гребной, окружил их, и сам султан наблюдал за боем с берега и даже въехал на коне в воду. Но борта прибывших кораблей были выше, и турки не могли взять их на абордаж; наконец поднявшийся ветер позволил всем 4 кораблям пробиться в Золотой Рог. Султан подверг Балту бичеванию и назначил на его место Хамзу. И на этот раз Мухаммед II обнаружил непреклонную волю и приказал занять флотом Золотой Рог. Так как Рог был заперт цепью, защищаемой судами, то Мухаммеду был дан совет перетащить часть флота в Рог через хребет той цепи холмов, на которой расположена теперь Пера. Был настлан деревянный помост, и 70 тяжелых кораблей были перетащены на канатах в одну ночь. Точно путь этот не известен; по обычному мнению, он шел от Бешик-таша, древнего Диплокиония, или же от дворца Долма-Бахче, но ближе был путь мимо нынешнего русского посольства в бухту Адмиралтейства (ныне квартал Касим-паша). 23 апреля греки увидели корабли «нового Ксеркса» в самом Роге, напротив Пантократора. С этой стороны они не ожидали турецкого флота, приморские стены были слабее, и корабли их оказались в опасности. Латинские и греческие капитаны собрались в венецианской церкви и по совету венецианца Кокко решили сделать попытку сжечь турецкие корабли. Так как этот план принадлежал венецианцам, их вечные соперники — генуэзцы Галаты, привлеченные к участью, — донесли султану. Корабль Кокко был встречен ядрами и затонул, спасавшихся вплавь турки обезглавили на глазах защитников, которые в свою очередь обезглавили 200 пленных турок. Венецианцы смотрели на генуэзцев как на предателей, и Константин с трудом уговорил их не начинать кровопролития между христианами; но турки не щадили и генуэзцев, расстреливая суда в гавани Галаты. Заняв флотом гавань, Мухаммед перебросил плавучий мост через верхнюю часть Рога и теперь имел все силы под руками. Но он не пошел по пути крестоносцев 1204 г., взявших город со стороны Рога, он не

 

 

788

надеялся на качества своего флота. Мухаммед решил взять город с суши, несмотря на первую тяжелую неудачу, а также на сильные, храбро отраженные нападения 7 и 12 мая, причем отличились из греков Рангави и Никифор Палеолог, начальник резерва. Новая гигантская пушка заменила погибшую, и венгерский посол научил турок лучше целить. Явились у турок и мастера по устройству подкопов, но первый подкоп, направленный под Влахернский дворец, был замечен служившим у греков немцем Грантом, опытным инженером, и турецких минеров выкурили дымом (18 мая). Турки подкатили деревянные башни, обитые кожами; одна из них была выше стен, имела мосты на канатах для перехода на укрепления и сильный таран, которым турки разрушили стену у Романовых ворот, уже поврежденную ядрами и заделанную бревнами. Но и на этот раз турки были отбиты и ночью ушли, оставив у стен башню; храбрые защитники сожгли ее и исправили укрепления. Разгневанный султан заявил, что если бы и все 37 000 мусульманских святых ему предсказали, что греки сделают это за одну ночь, он не поверил бы. Но за один месяц осада приблизилась к неизбежной развязке. Древние стены были повреждены, особенно между воротами Романовыми и Харсиевыми (ныне Адрианопольскими). Защитники были изнурены, оставаясь на стенах день и ночь, не зная о судьбе своих семейств; для их пропитания пришлось перелить церковные сосуды на монету, так как прибывшие на купеческих кораблях итальянцы хотя сами стали на защиту, но хлеба без денег не давали. В порту стояло 8 больших и до 20 меньших иностранных судов, и их капитаны избрали себе общим вождем венецианца Диедо, надеясь прорваться в случае взятия города. Джустиниани, по-видимому, являлся связующим звеном между защитниками и теми латинянами, которые готовились покинуть город в опасную минуту. Число защитников уменьшалось, а к туркам подходили подкрепления, привлекаемые надеждой на добычу. Особенно волновало Константина повреждение стен. По известию Дуки, впрочем, подвергнутому сомнению, Константин даже завязал переговоры с Мухаммедом, предлагая ему дань, какую захочет, но султан ответил: нельзя мне отступить от города. Или я его возьму, или он меня возьмет живого или мертвого. Если хочешь, дам тебе Морею, а братьям твоим — иные уделы, и будем жить в мире. Если же я войду в город с боем, то всех твоих вельмож с тобою вместе поражу мечом и весь народ отдам на разграбление, с меня же довольно пустого города. Султан, по известию Дуки, вновь предлагал Константину удалиться со всем двором и имуществом, гарантируя населению жизнь и безопасность, но Константин по совету синклита решительно отказался: если захочешь жить с нами мирно, как жили предки твои, то слава богу. Они моих предков считали за отцов, а город — за свою родину и находили в нем убежище; из нападавших на него никто не прожил долго. Отдаю тебе захваченные города и земли, назначь дань, какую только

 

 

789

сможем платить, и уйди с миром. В расчетах своих ты можешь ошибиться. Предать тебе город не во власти ни моей, ни чьей-либо из живущих в нем. Общим мнением все мы добровольно умрем и жизни нашей не пощадим. Слова, вложенные Дукой в уста Константина и Мухаммеда, хорошо передают принципы, из-за которых шла смертная, последняя борьба. Русская «Повесть о Царьграде» передает, что Джустиниани, «патриарх?» (Исидор?) и синклит советовали Константину (в начале мая) оставить Константинополь, чтобы организовать помощь Морее и Албании, но Константин отвергнул это предложение, как и другие, сделанные раньше и позже.

Мухаммед приказал готовиться к штурму, жечь огни и творить молитву. Костры опоясали город, в Скутари от огней на судах блестело море и небо. Жители выходили на стены и ждали гибели, «как полумертвые». Джустиниани не терял энергии и приказал очистить террасу между стенами; за внутренней стеной он решил дать последний отпор, укрепил ее рвом и собрал из города все лестницы. Чтобы проникнуть в оставленную террасу в случае штурма, открыли издревле заложенную малую дверь Керкопорту у так называемого Константинова дворца, ныне Текфур-Сарая, на границе Влахернского района. Население было далеко от единодушия, разрастался ропот против правительства. Для успокоения народа Константин приказал обносить чудотворную икону Одигитрии. Надеялись на помощь венецианской эскадры Лоредана, но посланный корабль вернулся, не узнав, даже, где она находится. Предвидя близкий штурм, защитники поспешно исправляли укрепления, особенно у Романовых ворот, где командовал Джустиниани, а с турецкой стороны стояли главные батареи и султанские отборные войска. Напрасно Джустиниани просил у Нотары несколько малых пушек, стоявших по Золотому Рогу. Нотара ненавидел Джустиниани. Один был главою противолатинской партии, другой — душою обороны, организованной латинянами по поручению Константина, не имевшего власти примирить открытую вражду. Нотара пушек не дал, и этот мелкий факт характеризует положение. Как бы ни был силен Нотара со своими сыновьями, он не ослушался бы Константина, если бы за Нотарою не стояло противолатинское большинство. Ввиду дружбы Нотары со Схоларием в эту партию входила по крайней мере часть православного духовенства. В истории западной Греции мы видели несколько случаев, когда латиняне, по-видимому, не без основания, обвиняли православных иерархов в сношениях с турками, — грустная страница из истории христианства на Востоке; но такие деятели, как Схоларий, первый патриарх турецкого времени, сохранили православную церковь в Турции до сих пор.

По известию Франзи, перед штурмом и в турецком лагере наблюдалось брожение, вызванное ложными слухами о подходе венгров с тыла, о приближении венецианского флота; войска роптали на большие потери при

 

 

790

неудачных приступах. Сам султан и его двор якобы колебались, но, конечно, Мухаммеду II было известно положение города и неравенство сил. На совете Халил-паша, известный грекам благожелатель, советовал снять осаду, иначе западные государи ополчатся против турок. Второй визирь Саган-паша, соперник Халила, советовал приступить к штурму, так как у султана войск больше, чем у Александра Македонского, а латиняне бессильны вследствие раздоров даже на походе. Султан согласился с Саганом и назначил приступ на 29 мая, о чем Халил якобы известил Константина. Но и без того греки видели усиленную канонаду, движение в турецком лагере. Султан объезжал полки, обещая павшим райские утехи, живым — население Константинополя; войска кричали: «Ля илаха иля — Аллах, Мухаммед росуль Аллах!» Вечером 28 мая Константин созвал всех начальников, уговаривал постоять за веру, родину, царя—помазанника божия, за свои семьи; указывал, что враг 57 дней осаждает всеми силами, но безуспешно; просил не робеть, уповая на бога, если даже падут стены; враги полагаются на свое число, но у них нет железных доспехов, какими вооружены защитники; султан же хочет поработить весь свет, некогда принадлежавший Константину Великому. Франзи влагает Константину в уста длинную речь по античному образцу; идеи Константина были известны его верному советнику. Обращаясь отдельно к венецианцам и генуэзцам, Константин называл их единоверцами. Воины прощались друг с другом, дворец Константина огласился рыданиями.

Всю ночь на 29 мая турки подкатывали осадные машины, корабли их подтягивались к морским стенам. Части кораблей Хамзы предписывалось обстреливать стены из самострелов и пищалей; другие должны были высадить экипаж, чтобы он по приставным лестницам взобрался на стены. Заган-паша должен был напасть на Влахернский квартал со стороны Рога, переведя войска по плавучему мосту и подтянув корабли, стоявшие внутри гавани. Караджа должен был напасть на Влахерны с суши. Исаак и Махмуд действовали на правом крыле до Мраморного моря. Халил и Сарыджа должны были наступать по обеим сторонам султана, отвлекая защитников от Романовых ворот, которые надлежало взять самому Мухаммеду. С рассветом турки бросились с визгом, криком, при звуке больших барабанов, бубнов и флейт, наступали через ров на три большие бреши, пробитые пушками и по величине доступные для конницы, кое-как заваленные бревнами и землею. Даже Критовул, грек с Имброса, служивший Мухаммеду и описавший его подвиги, отдает должное доблести защитников; в первых рядах стояли, как сказано, латиняне. Часами длился отчаянный рукопашный бой. Турки имели большие потери. Две первые колонны их были отбиты. Султан двинул резервы из лучших войск, между ними 1000 взводов («котлов») янычар, и приказал усилить обстрел. Большая пушка разбила стену между двумя башнями. Дрогнули защитники лишь в ту минуту,

 

 

791

когда Джустиниани, душа обороны, был ранен и оставил свой пост, невзирая на просьбы Константина; он удалился в Галату, откуда бежал на Хиос, где (или на пути) умер от раны и позора. Многие генуэзцы последовали за своим вождем.

Константин остался у Романовых ворот и совершал чудеса храбрости вместе с доном Франциском Толедским, Иоанном Далматом, с доблестным Феофилом Палеологом, подоспевшим на помощь. Между тем калитка Керкопорта у Адрианопольских ворот, открытая перед штурмом, осталась без охраны, и полсотни турок ворвались на террасу между двумя стенами. Они бежали к Романовым воротам, сбрасывая со стены немногочисленных и ослабевших защитников. Среди христиан, увидевших турок и их значки на стенах, возникла паника, раздались крики, что город взят; защитники прыгали со стен и, давя друг друга, завалили своими телами Адрианопольские ворота. Константин со своими соратниками погиб героем, и тело его, не узнанное турками, лежало в куче из 800 христианских трупов. Последний Палеолог не посрамил своих воинственных предков XII и XIII вв., по матери в его жилах текла сербская кровь. Его униатство было быстро забыто, и для греков, начиная с современного автора «Плача», оправдывавшего Константина, он остался благоверным царем Константином, национальным героем и богатырем. Исторически засвидетельствовано, что немедленно по прекращении резни султан приказал разыскать тело Константина. После долгих поисков к нему принесли голову, которую Нотара признал за царскую. Она была выставлена, по приказанию Мухаммеда, на площади у подножья колонны Юстиниана, затем отправлена по городам Малой Азии; тело же было предано погребению в месте, современниками не указанном.*

Десятки тысяч турок хлынули через Адрианопольские ворота по телам защитников; через большую брешь победители ворвались во Влахернский квартал, избивая всех по пути. Взошел на стены и сам Мухаммед, и его знамя было поднято на Романовых воротах. Пока турки грабили и жгли дворцовый Влахернский район — причем погибли считавшиеся чудотворными иконы Влахернская и Одигитрия, — толпы греков, старики, женщины и дети спасались в монастырях и храмах, где турки их настигали и избили тысячи, как у храма ев. Евфимии (ныне Гюль-джами),** главная же масса бежала по Средней улице, через площадь Константина, где ангел

* Еще недавно греки в день Константина и Елены ставили свечи на осененную старым деревом могилу возле площади Вефа, на рубеже венецианского квартала и над этой могилой горела лампада на средства ведомства вакуфов, как и на некоторых могилах и айасмах, чтившихся как турецким, так и греческим простонародьем.

** Мечеть Гюль-джами — бывшая византийская церковь св. Феодосии, а не св. Евфимии (Ред.).

 

 

792

смечом, по преданию, должен был отдать огненный меч некоему мужу, который загонит врагов в самую «Персию»; миновав площадь, толпа хлынула в св. Софию, забыв осквернение ее униатами. Туда подошли турки только через шесть часов, так велик был город и добыча по пути. Много сложено легенд о взятии главной, после Иерусалима, святыни восточного христианства: о священнике, скрывшемся со св. дарами через сомкнувшуюся за ним стену на левых хорах, о Мухаммеде, въехавшем на коне и приложившем кровавую руку к колонне высоко от пола, столько было навалено трупов. Достоверно показание источников о том, что кровопролитие прекратилось еще до полудня, когда султан въехал в город.

Прибыв к Софии, он сошел с коня и прекратил грабеж внутри храма, он даже поразил турка, портившего, в своем фанатизме, мраморный орнамент с крестами. «Хватит с вас денег, и пленных, — сказал он, — а здания мои». Взойдя в алтарь, Мухаммед преклонил колени на молитву и приказал обратить св. Софию в мечеть.

У Силиврийских ворот прорвался албанец Элия-бей, эмир-ахор (конюший) султана, получивший в награду Студийский монастырь, позже (около 1481 г.) обращенный в мечеть, получившую прозвание «Эмирахор-джамиси» («соборная мечеть эмир-ахора»).

После прорыва сопротивления не было. Упорно держались лишь критяне у «Красных» ворот, древних Евгеньевых, при входе в Рог, пока султан не разрешил им уйти на свои корабли. Защитники приморских стен бежали, узнав о прорыве у Влахерн, но эта весть пришла не скоро; вслед за защитниками побежали и осаждавшие турки, чтобы грабить город, оставив свои корабли. Так поступили оба флота — и Хамзы, и Загана — внутри гавани; поэтому латиняне могли спастись бегством мимо пустых турецких судов. Толпы латинян и греков собрались на берегу Золотого Рога, бросаясь на корабли, но мест было мало; переполненные корабли спешили уйти без своих капитанов и экипажей, убитых или не поспевших; ушло 18 латинских судов, а около 25 досталось туркам, было захвачено Хамзою, собравшим, наконец, своих матросов. Кардинал Исидор переоделся рабом и спасся в Галату; венецианский адмирал Тревизан и много венецианцев, защитников Влахерн, были схвачены турками, но большинство знатных латинян спаслось на родину. Как только турки убедились, что сопротивление заменилось бегством, они продались грабежу; после драгоценностей и золота, которых они долго искали в подвалах и тайниках, они всего более дорожили пленными невольниками, особенно молодыми девушками и мальчиками. Пленных они гнали, связав веревкой попарно, разлучая родных и связывая госпожу со служанкой, архимандрита с приврат-

 

 

793

ником. Современный «Плач о Константинополе»* дает яркую, но риторическую картину бедствия.**

Насилия и грабежи были прекращены по возможности быстро. Осада длилась меньше 2 месяцев, а штурм и кровопролитие — около 6 часов. К вечеру 29 мая город затих, только в домах и погребах рылись турки, искавшие спрятанных сокровищ. Мухаммед спешил вернуть городу спокойствие. На третий день он прекратил и грабежи; по его призыву спрятавшиеся греки стали выходить из тайников, беглецы возвращались в город. Войска и флот были распущены и отосланы на родину. Посетив Галату, уверявшую в своей преданности его державе, Мухаммед приказал срыть стены, созвать бежавших под угрозой конфискации и фирманом подтвердил автономию Галаты.*** Для заселения Константинополя, сохранившего простонародное греческое имя «Истин полин» («в городе»), в турецкой транскрипции Истамбул, Мухаммед вызвал 5000 греческих семейств с Черноморского побережья, принесших свое наречие.****

* А. Еllissen. Analekten der mittelalterlichen und neugriechischen Literatur, III. Leipzig, 1857, p. 84 à 106.

** He все греки были перебиты и уведены в неволю. Уцелевшие спешили заявить покорность, особенно те, кто до взятия считался врагом латинян. При выходе султана из Софии к нему привели Луку Нотару, схваченного у башни, где укрылась его семья. С ним принесли голову претендента Урхана. Султан дал своим воинам за Нотару и его сыновей по 1000 аспров и велел ему оставаться в своем доме. По известию враждебного источника, Нотара унижался перед султаном, указывая, что он сберег для него царские сокровища; Мухаммед же отнесся к нему как к лгуну и изменнику своему государю. В тот же день Мухаммед навестил Нотару в его богатом доме и был ласков с его семьей; но, прибыв к вечеру во Влахернский дворец, прочтя изящные стихи Фирдоуси о бренности земного величия, Мухаммед устроил пир, напился и приказал привести к нему младшего сына Нотары; за оказанное противодействие он казнил Нотару с сыновьями и зятем Кантакузином, конфисковав его богатства; дочь Нотары, до осады посланная в Италию, основала в Венеции первую греческую типографию. Франзи с семьей был продан султанскому эмир-ахору (конюшему); юный сын его был зарезан развратным Мухаммедом, красивые дочери попали в султанский гарем. Спасшись в Морею, Франзи с трудом выкупил свою жену, детей же более не видел. Ученые монахи Манганского монастыря укрылись в Галате, где некоторое время продолжали свою деятельность. Некоторые знатные греки быстро приспособились к новым условиям и стали служить туркам. Анхиальская ветвь Кантакузинов, позднее Маврокордато, Властари и другие «фанариоты» достигли большого богатства, особенно перебравшись к господарям Валахии и Молдавии. Хуже всех пришлось венецианцам, главным врагам турок на Леванте. Кроме Тревизана, были казнены венецианский и испанский консулы; султанские приближенные обогатились, скупая и отпуская за выкуп знатных пленных.

*** После сдачи Галаты туркам Мухаммед II даровал генуэзцам только личную неприкосновенность, имущество и право торговли, но не сохранил автономии Галаты, которая с тех пор стала управляться турецкой администрацией (Ред.).

**** Свою резиденцию он перенес в Константинополь, позднее выстроив Дворец Ак-Сарай в центре города у Мирилея, богатого монастыря дома Лакапинов. Влахерны и Большой дворец были заброшены; султанский Серай на месте Акрополя был отстроен в XVII в.

 

 

794

Но город давно уже обеднел и захудал. Казна и царские кладовые были пусты, церковные ризницы были почти пусты или содержали сосуды итальянской работы, кое-что драгоценное оставалось лишь в немногих знатных домах и у латинских купцов. Неудивительно, что венецианец Барбаро, оставивший очень точный дневник осады, особенно ценный для хронологии, исчисляет добычу турок ценностями всего в 300 000 дукатов.*

Уведено было в турецкую неволю около 60 000 человек обоего пола и всякого возраста. Перебито было значительно менее, потому что для турок пленные были ценной добычей, которую они привыкли брать, продавать или отпускать за выкуп. Из греков и латинян, сражавшихся на стенах, по исчислению Критовула, погибло до 4500. Катастрофа, потрясшая всю христианскую Европу, по своим материальным размерам была меньше многих других катастроф, постигших ранее такие христианские центры Передней Азии на победном пути крестоносцев, монголов и турок, как Антиохия, Севастия или Ани. Если Критовул говорит о кораблях, увозивших полный груз драгоценностей и невольников, о священных золотых сосудах, из которых варвары ели и пили, о ризах, которые они на себя надели, о рукописях, которые они продавали по червонцу или жгли, варя себе пищу, то эти известия, хотя передаваемые современниками, представляются преувеличенными. Турки в 1453 г. не могли захватить в Константинополе и половины того, чем воспользовались латиняне в 1204 г. Собрание рукописей султанского Серая, выстроенного много позднее и не на месте Большого Дворца, — между ними иллюстрированная рукопись Октатевха с предисловием Исаака Комнина, изданная Русским археологическим институтом, — могло составиться и путем конфискаций или подарков в позднейшее время. Мухаммед не претендовал на движимость. Судьба памятников искусства при турецком взятии Константинополя остается темной; имеющиеся указания не собраны. Для 1453 г. нет ничего подобного описанию Никита Хониата (Акомината) и нет богатых архивных данных, какие имел граф Риан для истории латинских хищений 1204 и следующих годов. Древности несчастного города исчезают во мраке, который — и то лишь отчасти — рассеют систематические раскопки по переходе города в христианские руки.

Мухаммед не истреблял греческого элемента и при переговорах с Константином гарантировал грекам жизнь и безопасность. Он включил греческий элемент в государственную систему своей империи, следуя примеру предков, но более планомерно и широко. Уже на третий день он восстановил православную патриархию, остановив свой выбор на главе противников унии Геннадии Схоларии, возведя его на трон с соблюдением,

* Но были и иные слухи; францисканский аббат доносил, будто на одной гречанке было захвачено драгоценностей на 150000 дукатов.

 

 

795

по возможности, прежнего церемониала. Как государственное установление Оттоманской империи, представительство и управление греческой нации, созданная Мухаммедом II и Геннадием вселенская патриархия на первых порах была обеспечена, по известию Франзи, бератом о фискальном и судебном иммунитете патриарха и духовенства. Она ко времени Кантемира в долгой и тяжелой борьбе сосредоточила в своих руках судебную власть над православными в области семейного и наследственного права, стала одним из устоев старого режима в Турции, сохранила церковь, но помешала объединению греко-славянского мира. Быстрота устройства Мухаммедом II церковного вопроса указывает на то, что оно было им предрешено; и это наводит на мысль о предварительном, еще до штурма, соглашении султана с некоторой частью греческого духовенства, не принимавшего заметного участия в обороне и при взятии города не пострадавшего: * сам Схоларий пишет в своей грамоте, что его избрал синод архиереев. По этому загадочному вопросу существуют архивные данные, еще не увидевшие света.

Не преуменьшая размеров катастрофы 1453 г., должно отметить, что материальный ущерб был значительно меньший, нежели при латинском погроме в 1204 г., постигшем еще цветущий и богатый город. Теперь не могло быть таких пожаров, так как заселенные кварталы являлись оазисами на городской территории. Лучшие ценности ушли разными путями в Европу, торговая деятельность и капиталы перешли в генуэзскую Галату. С середины XIV в. Константинополь захирел бесповоротно. Царский двор обнищал; дворцы стояли в запустении, частью в развалинах,

* Ф. И. Успенский преувеличивает благосклонность Мухаммеда II к грекам. Как видно не только из греческих и западноевропейских, но и из турецких источников (Саад-ад-дин и другие), участь греческого населения Константинополя была печальна: помимо тысяч убитых и 60 тысяч захваченных в рабство, уцелели только немногие, укрывшиеся в тайниках и подвалах и получившие от султана на третий день амнистию. Город почти полностью обезлюдел. Выборы патриарха (Геннадия Схолария), как выяснено проф. А. П. Лебедевым в его монографии «История греко-восточной церкви под властью турок» (т. I, Москва, 1896), состоялись не на третий день, а спустя почти целый год после падения Константинополя, когда Мухаммед принудительно переселил туда греков с Эгейских островов и Черноморского побережья (вместе с армянами из Бруссы и турками из Аксарая). Предоставление Мухаммедом II ряда привилегий греческой православной церкви не является каким-либо новшеством для турецкой государственности: аналогичные льготы и внутреннее самоуправление христианским церквам и их главам (так же, как и еврейским общинам) обычно предоставлялись в мусульманских государствах еще со времен арабского халифата. О соглашении султана с частью греческого духовенства столицы восточные (так же, как и западные) источники не говорят ничего. При штурме Константинополя греческое духовенство пострадало наравне с остальными жителями. Геннадий Схоларий спасся только потому, что успел бежать и временно укрыться в Адрианополе. В Константинополь Схоларий вернулся только через несколько месяцев. (Ред.).

 

 

796

не чинился даже жилой Влахернский; храм Апостолов был в XIV в. почти руиной, развалилась даже колоннада у св. Софии. Сохранили довольство лишь «Великий Димитрий» у Акрополя как фамильная обитель Палеологов, Пантократор как их усыпальница, Пантепопт, Паммакариста (ныне Фетхие-джами), многолюдная Старая Петра, где были и русские монахи, прибрежные -церкви моряков. Памятников искусства давно не ценили, бронзовые статуи были перелиты на монету еще во времена Акомината. Из построек ипподрома и древних бань брали строительный материал еще при Палеологах, мрамор жгли на известку. По всему городу тянулись, как в средневековом Риме, громадные пустыри, пастбища и даже пашни, на плане Буондельмонте внутри стен преобладает белое роле. Частные дома были в плохом состоянии из-за наступившей бедности. Дворцы знати были сожжены во время борьбы с Кантакузином, кроме немногих. Богатый дом XV в., как у Нотары, представляется нам, судя по сохранившимся старинным домам возле Фанара, как наполовину деревянная постройка с большими низкими комнатами, в нижнем этаже на каменных сводах, аляповато расписанных по штукатурке; окна с мелким свинцовым переплетом пропускали тусклый свет, против зимнего холода были одни медные жаровни. Женская половина была отделена от мужской. Состоятельные люди одевались в меха и сукна из Европы, но жили некультурно и грязно. Большинство населения хронически голодало, частыми гостями были тиф и чума.

С материальной точки зрения, не оценивая пролитой христианской крови, переход города в турецкие руки был для него благодеянием.* Ожила торговля и ремесла, получив рынки в необъятных владениях султана; единство империи было восстановлено. Возобновился подвоз — ожили и заселились окрестности, начиная с Босфора. Товары отдаленных стран привозились во вновь отстроенный большой крытый базар (Безестен) на месте развалившихся византийских портиков. На тех же улицах, в старых кварталах воскресла многолюдная жизнь, формы и привычки византийского уклада преобразовали, пропитали собою государство, общество и быт османов, вплоть до семьи, несмотря на ислам и многоженство. Сам султан подавал пример своим пашам, приближая не только западных выходцев, но и греков. С этой точки зрения событие 1453 г. представляется не катастрофой вроде гибели Пальмиры или Ани, но включением Константинополя как главного, не достававшего звена в тот новый и сложный мир, который быстро вырос за его ветхими стенами. Этот мир привлек своею величиною и силою не только греческих слуг Мухаммеда, как Критовул,

* Ф. И. Успенский не только преувеличивает, но и совершенно неправильно оценивает то значение, которое имели «благодеяния» турок для дальнейшей судьбы Византии, Завоевав Константинополь, турки уничтожили Византийскую империю как самостоятельное и независимое государство. Ф. И. Успенский не учитывает той роли, которую сыграло падение Константинополя в дальнейшей истории греков. (Ред.)

 

 

797

но и политически независимых, серьезных наблюдателей, как Халкондил, написавший его первую греческую историю,* нe вполне впрочем удачную. С этой точки зрения плодотворнее установить глубокую связь и преемство истории Ближнего Востока, от Баязида I Илдирима до расцвета новых форм при Сулеймане и Селиме, нежели прервать на 1453 г. историю Византии, от которой осталось почти одно имя с точки зрения материальной культуры.

Гибель латино-греческого города сыновей Мануила была катастрофой для идеологов возрожденной Греции, вроде Плифона, для филэллинов, для латино-греческих претендентов и авантюристов, для церковных деятелей типа Исидора или Виссариона, для унии и папства, для латинского дела на Востоке, для латинской торговли и колоний в Константинополе и Черноморье. Погибла вековая работа латинства на Востоке, для нее падение Константинополя было ударом последним и самым тягостным.

Со взятием Константинополя сопряжена была утрата незаменимых моральных ценностей для близких и отдаленных народов, для которых православная империя являлась частью религиозного и даже политического миросозерцания, — от покоренной райи до России, уже одолевшей татар. Царское достоинство перешло в более достойные православные руки. Создалось учение о третьем Риме — Москве. Рука сосватанной папою Софии Фоминишны Палеолог доставила и династические права.

Со взятием Константинополя политическая жизнь греков замерла не сразу. Еще существовали государства Палеологов в Морее К Комнинов в Трапезуйте; но их гибель была вопросом немногих лет. Положение деспотов Фомы и Димитрия было непрочно и помимо турок. Против них действовал Мануил из рода Кантакузинов, правивших Мистрою полвека тому назад, и с ним многочисленные в Морее албанцы с владетельным родом Буа Навпактских во главе. Братья Палеологи не оказали Константинополю помощи против турок, наоборот, ставя выше всего личные интересы, призвали старого Турхана против албанцев. Последние, потеряв до 11.000 уведенных в неволю родичей, дважды были загнаны Турханом в горы, Кантакузин же с сыном старого врага Палеологов Кентуриона бежали в венецианские владения. Оба деспота со своими архонтами признали верховную власть султана и обязались платить дань в 12 000 золотых (1454 г.). Деспоты были слабы, им не повиновались ни архонты, ни албанцы, к тому же, несмотря на увещания Турхана, они ссорились между собою. Анархии в Морее был в скорости положен конец. Расправившись с генуэзцами на Хиосе и Лимносе, Мухаммед явился в Морею. Сам Фома дал повод к нападению, отказавшись платить дань в надежде

* Византийский историк Лаоник Халкондил = Халкокондил (Λαόνικος Χαλκονδύλης, или Χαλκοκονδύλης) в 10 книгах своей «Истории» (издана Беккером в «Corpus scriptorum historiae Byzantinae», Bonn., 1843) излагает историю молодого турецкого (османского) государства (Ред.).

 

 

798

на помощь папского флота. В свите султана был упомянутый Мануил Кантакузин, соперник Палеологов. Покорение Морей сопровождалось казнями, пленники выселялись в Константинополь, но некоторые крепости уцелели, как Монемвасия, давшая приют Фоме. Падение Коринфа заставило Фому смириться и отдать туркам бывший удел Константина XII. Раздоры между латинскими претендентами на Афины дали туркам повод осадить Акрополь, павший после 2-летней обороны, Мухаммед любовался античными памятниками и дал Афинам некоторые льготы, но в Парфеноне вместо церкви Богородицы появилась мусульманская мечеть (1458 г.). Закончив в 1459 г. покорение Сербии, причем православная партия этой страны предпочла турецкую власть папской, Мухаммед решил покончить с последними Палеологами, постоянно взывавшими к Западу о помощи; на соборе в Мантуе кардинал Виссарион проповедовал крестовый поход для защиты Морей. Деспот Димитрий, давнишний клиент турок, рад был выдать дочь за султана, но Фома думал об освобождении от турецкой зависимости и даже примирился с внутренними врагами. Сначала действия Палеологов были удачны, но даже в эту минуту они начали между собою междоусобную войну; Фома теснил Димитрия, ставшего для греков заведомым изменником нации. Впрочем, более опытные из греков, как Франзи, считали восстание Фомы пагубной авантюрой, и были правы. Присланный султаном свирепый регент Хамза разбил Фому у города Леонтария. Митрополит заставил братьев примириться и целовать Евангелие, но над своими партиями — туркофильской и латинской — оба деспота были не властны. В 1460 г. вторгся в Морею Саган-паша с авангардом; на просьбу Фомы о прощении султан не дал ответа и явился лично. Отняв у своего тестя Димитрия Мистру и дав ему Энос с тремя островами, Мухаммед брал штурмом крепости Фомы одну за другою, казнил пленных или посылал их для заселения Стамбула, одна Монемвасия не сдалась и предпочла стать венецианским городом (1462 г.). Деспот Фома с семьей эмигрировал на Корфу, оттуда в Рим, увозя с собою главу ап. Андрея. Сын его Андрей (ум. в 1502 г.), брат Зои, или Софьи, вышедшей за Ивана III Васильевича, признавался законным обладателем императорского титула и даже выдавал златопечатные грамоты; и права свои он предлагал за деньги и Ивану III, и французскому и испанскому королям. Покорение Морей было завершено в несколько месяцев. В средней Греции последний владетель Фив из рода Ачайоли был убит в султанской ставке, его дети стали янычарами. В Албании Скандербег Кастриот, ставший папским главнокомандующим и венецианским вассалом, был вынужден заключить с Мухаммедом мир (1461 г.).

Настала очередь последнего политического центра эллинизма, Трапезунтского царства. Отец Мухаммеда II султан Мурад II за все свое 30-летнее правление не нападал на Трапезунт, у которого почти единствен-

 

 

799

ной защитой оставались крепкие стены. Покончив со столицей Константина и обеспечив себе господство на Балканах, Мухаммед Завоеватель поставил задачей покорить все независимые государства на черноморской окраине Малой Азии. Хетыр-бей, паша Самсуна, осадил с суши и с моря Трапезунт, где царствовал Иоанн IV, и заставил его платить дань султану (1456 г.), так что Трапезунтское царство утратило независимость. Сознавая опасность, Иоанн завязал сношения с могущественным Хасаном «Длинным» из туркменской «Белобаранной» орды, кочевавшей в верховьях Тигра и Евфрата. Дочь Иоанна, прославленная красавица, скрепила союз, отдав руку Хасану. Иоанн замышлял создать оборонительную лигу соседних государей от Грузии до Карамана, но смерть Иоанна передала эти планы незаконченными его брату и преемнику Давиду (1458 г.). Дерзкий и трусливый Давид, лично побывав в Стамбуле, знал силу султана Мухаммеда. Он решил организовать армию из 20 000 горцев и флот, приобрел у итальянцев пушки и пищали. Еще шире, чем у Иоанна, были проекты лиги против Мухаммеда, притом из оборонительной ставшей наступательной; он хотел заручиться помощью Дадиана Мингрельского, Георгия Имеретинского и других кавказских князей; далее, Хасана — караманского эмира; синопского эмира; завязал сношения с папой Пием, с Филиппом Бургундским и с Венецией. Опасность, грозившая Трапезунту от «Великого Турка», обсуждалась на соборе в Мантуе, на котором Виссарион проповедовал крестовый поход против Мухаммеда. Заручившись обещаниями и не рассчитав неравенства сил, Давид через послов Хасана потребовал в Стамбуле отказа от дани и даже возмещения сделанных взносов, начиная с того, который Давид отвез лично по поручению брата Иоанна. В Трапезуйте, как в Константинополе и Морее, сами греки дали Мухаммеду повод к войне, нарушив свои обязательства по договору. Мухаммед ответил, что придет за данью лично, и стал собирать громадные сухопутные и морские силы, никому не говоря об их назначении. Внезапно Мухаммед напал на синопского эмира, с которым дружески переписывался, и хотя Синоп располагал 400 пушек и 2000 пищалей, эмир в ужасе выдал свою богатейшую казну, собранную преимущественно пиратскими нападениями на торговые суда и города по Черному морю, и уступил Синоп в обмен на Филиппополь. Затем Мухаммед двинулся в Армению, у Эрзинджана разбил Хасана и принудил его предоставить собственной судьбе Трапезунт, уже осажденный султанским флотом из 200 галер. Сам Мухаммед подступил к Трапезунту, пройдя с большим войском через малодоступные лесистые ущелья, и предложил Давиду Немедленно сдать город, по примеру Димитрия Палеолога, за свой удел в Морее Энос и денежное содержание. Давид уже смирился, хотя хорошо укрепленный и снабженный Трапезунт мог защищаться с успехом против армии, лишенной продовольствия. Он только просил, чтобы султан взял в гарем его дочь, как у Димитрия,

 

 

800

и дал ему такой же доходный город, как Трапезунт. Малодушие Давида объяснялось, по мнению современников, изменой его главного советника. Так постыдно, без боя закончилась история царства Великих Комнннов, государей Анатолии и Заморья, продолжавшаяся 258 лет. Жители Трапезунта были выселены в Стамбул, лишь треть была оставлена в предместьях, главные кварталы, начиная с Кремля, стали турецкими и остаются таковыми до сих пор. Судьба Давида была печальна. Султан не взял его дочери в гарем, но, собираясь в поход против Хасана, приказал задушить Давида с 8 сыновьями, из коих младшему, уже обращенному в ислам, было всего 3 года. Царица Елена похоронила мужа и детей своими руками; скончалась она в рубище, в шалаше... Вскоре погибла и ее родина, христианский Крым — княжество ее отца Алексея, деспота Феóдоро (Мангуб) и Поморья, имевшего своего митрополита «Феодоро и всей Готфии»; пала и генуэзская Кафа. Напрасно генуэзцы старались укрепить свою Кафу и дали ей новый статут, поставили ее под покровительство могущественного банка св. Георгия. Взятие Константинополя закрыло генуэзской торговле путь через проливы, но еще был открыт торговый путь через Молдавию и Польшу, генуэзский Аккерман перешел к господарям Молдавии. Не спасли Кафу от турок ни папа, ни король польский Казимир, приславший казаков. Еще в 1428 г. татарские ханы перенесли резиденцию в Бахчисарай, и в 1475 г. татары и турки взяли Кафу, выслав жителей в Стамбул. Последний князь мангубский Ирайко искал помощи великого князя Ивана III Васильевича и посватал за него дочь, но погиб до приезда московского посла.

 

 


Страница сгенерирована за 0.29 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.