Поиск авторов по алфавиту

II. Формы церковного союза

2. Формы церковного союза.

 

Парикия, управляемая епископом, и образование приходов в позднейшем смысле.

Элементарную форму церковного союза представляет не епископия, а «приход», «παροικία». С точки зрения древних церковных отношений и для «прихода» необходим особый «епископ», ибо «церковь без епископа не бывает». Но по мере того как христианство переносилось из городов в глубь селений, образуются новые отношения. Возникали общества такие маленькие, что ставить сюда епископа было неудобно, ибо и паства была не велика, и ее границы не широки. Таким образом, у церквей-матерей (ecclesia matrix) стали появляться филиальные церкви.

Управление ими предоставлялось лицам низших иерархических степеней, так что во главе филиальных церквей мы встречаем не только пресвитеров, но и диаконов. В одном латинском памятнике встречается такое выражение: «диакон, управляющий паствою» (Concilium Illiberitanum, с. 77: «Si quis diaconus, regensplebem sine episcopo vel presbytero, aliquos baptizaverit» («Если диакон, управляющий паствою без епископа или пресвитера, кого-нибудь крестил».). Но обыкновенно управляли приходом пресвитеры. Если приход получал достаточную крепость, то сюда ставили деревенских епископов или хорепископов. Так явились хорепископы. Но потом, вследствие запрещения назначать в мелкие места лиц епископского сана [Сердик. 4/6], появилась должность периодевтов 1). В корне этого слова лежит слово ὁδός; περίοδος значит обход, περιοδεύειν — употреблялось в смысле визитации, особенно врачебной. Поэтому «περιοδεύτης» имело значение практикующего врача. Ему хорошо соответствует латинское visitator — пресвитер, имеющий на своей обязанности обхождение известных церквей или надзор над ними. Но он был поставляем к определенной церкви, и в его отсутствие должность его исправлял другой. Таким образом, от хорепископов перешли к периодевтам. Но в практике долго оставался титул хорепископа. В сущности, весьма

1) Ср. В. В. Болотов, Хорепископы и периодевты. Церк. Ведомости, 1906, № 4, 149-154. Ср. также № 10, 486-402. А. Б.

201

 

 

возможно, что хорепископы получали хиротонию епископскую, но не имели права «архиерейская действовати», т. е. совершать хиротонии.

На западе термин хорепископов не привился, и, когда явилась попытка ввести их, то церковь вела борьбу против этого и не поддерживала этого нововведения. И если встречались в западной церкви хорепископы, то это были лица случайные, которые навлекали на себя соборное осуждение, которым запрещено было «действовати епископская». За ними оставался только титул хорепископа и управление большим приходом. Когда находили, что епископ совершил преступление хотя не столь большое, чтобы лишить его епископского сана, но в то же время и не столь малое, чтобы оставить его безнаказанно, то ему усваивали титул хорепископа. Таким образом, хорепископ там представлял промежуточную ступень между епископом и пресвитером.

Самым главным признаком нашего понятия о приходе является то, что во главе его стоит пресвитер, только в этом приходе исполняющий пастырские обязанности. До положения пресвитера, как главы прихода, церковь пришла не так скоро, как можно бы ожидать. Все пресвитеры сначала были кафедральными; епископы собственно командировали их по приходам, и были случаи, что пресвитеры при приходе были понедельно, но все они числились членами кафедрального собора. В канонических памятниках сохранились свидетельства о таком положении дела, что приход оказывается как бы временным. Когда в Испании во время прискиллианства опасались, чтобы прискиллиане в отдаленных местах не могли свить себе гнездо, богослужение в большие праздники в этих церквах не было совершаемо, и все прихожане филиальных церквей должны были являться в кафедральный собор, чтобы быть ближе к епископу. Таким образом, приход трактуется как временное отделение кафедрального собора.

Быстрое проникновение христианства из городов в деревни, умножение числа верующих, с одной стороны, и в то же время заявленное, с другой стороны, стремление не размножать епископий — ne vilescat nomen episcopi et auctoritas — повело к тому, что в качестве основной единицы церковного союза место древней παροικία, τ. е. прихода с епископом во главе, заняла παροικία в смысле позднейшем, т. е.

202

 

 

приход, управляемый пресвитером 1). На западе, в отличие от городских церквей и особенно кафедральной ecclesia ma-

1) Παροικία = ἐκκλησία в смысле «прихода». Theodoret. ер. 113 ad Leon, papam. Migne, Patr. lat. Migne, t. 50, 417. Augustini ep. 209 (ol. 262) ad Coelestin. n. 2: Fussala dicitur Hipponensi territorio confine castellum (ab Hippone millibus quadraginta sejungitur). Antea ibi nunquam episcopus fuit, sed simul cum contigua sibi regione ad paroeciam Hipponensis ecclesiae pertinebat (a. 423).— Parochia как сельский приход в противоположность городскому. Conc. Carpentoract. 527 (528?). Migne, Patr. lat. t. 67, 1287. Vita Caesarii arel. († 542) 2, 16 (ibid. 1033): non solum in civitate, sed etiam in omnibus (посещаемых) parochiis проповедовал Кесарии. Раньше Innocentius I ad Decentium (a. 416): de fermento vero, quod die dominica per titulos mittimus, superflue nos consulere voluisti, cum omnes ecclesiae nostrae intra civitatem sint constitutae, quarum presbyteri [cf. Athanas. apol. с arian. n. 20: συνελθόντες (в Риме) ἐπίσκοποι πλέον πεντήκοντα, ἔνθα Βίτων ὅ πρεσβύτερος συνῆγεν, — — ἐκύρωσαν εἰς ἡμᾶς τῆν τε κοινωνίαν καὶ τῆν ἀγάπην], quia die ipsa propter plebem sibi creditam nobiscum convenire non possunt, idcirco fermentum a nobis confectum per acolythos accipiunt, ut se a nostra communione maxime ilia die non judicent separatos, quod per parochias fieri debere non puto, quia non longe portanda sunt sacramenta, nec nos per coemeteria diversa constitutis presbyteris destinamus et presbyteri eoram conficiendorum jus habeant atque licentiam. Cf. Neander, KG4, III, 243. Collectio canonum Dionysii Exigui посвящена Juliano presbytero tituli sanctae Anastasiae. Migne, Patr. lat. t. 67 (Юлиан — на соборах 488 и 499). В Карфагене Conc. Carth. 419, cod. can. eccl. afr. с 33: ut presbyteri non vendant rem ecclesiae ubi sunt constituti, - nec episcopo liceat matricis ecclesiae, nec presbytero rem tituli sui usurpare. Migne, Patr. lat. t. 67, 192.— Athan. apol. с arian. n. 85: ὁ Μαρεώτης χώρᾳ τῆς Ἀλεξανδρείας ἐστι καὶ οὐδέποτε ἐν τῇ χώρᾳ γέγονεν ἐπίσκοπος οὐδὲ χωρἐπίσκοπος, ἀλλὰ τῷ τῆς Ἀλεξανδρείας ἐπισκόπω αἱ ἐκκλησίαι πάσης τῆς χώρας ὑπόκεινται. Ἕκαστος δὲ τῶν πρεσβυτέρων ἔχει τὰς ἰδίας κώμας μεγίστας καὶ ἀριθμῷ δέκα που καὶ πλέονας (nota: не у каждого по 10, а всех в Мареоте. Ptolemaeus octo urbes aut pagos recenset). Ἡ δε κώμῃ, ἔνθα οἰκεῖ ὁ Ἰσχύρας, βραχυτάτη καὶ ὁλίγων ἀνθρώπων ἐστὶν, οὔτως ὡς μηδὲ τῆν ἐκκλησίαν ἐκεῖ γεγενῆσθαι, ἀλλὰ ἐν τῇ πλησίον κώμῃ.— Theodor. Lector, 1, 13. Migne, Patr. gr. 861, 171: Ἀνατολίου τελευτήσαντος Γεννάδιος προχειρίξεται, πρεσβύτερος τῆς ἐκκλησίας, Ἀκακίου τοῦ ὁρφανοτρόφου συμψύφου γενομένου (вместе с Геннадием был предлагаем кандидатом). Προεβάλλετο δὲ Γεννάδιος Μαρκιανόν οἰκονόμον τῆς τῶν καθαρῶν ὄντα θρησκείας, εἰς τῆν ἐκκλησίαν μετελθόντα. Ὀς ἅμα τῷ γενέσθαι οἰκονόμος, τὰ προσφερόμενα ἐν ἐκάστῃ ἐκκλησία τοὺς τοῦ τόπου κληρικοὺς κομίζεσθαι διετύπωσεν, ἕως τούτου τῆς μεγάλης ἐκκλησίας πάντα κομιζομένης.— Theophan. chronographia, a. M. 5855 (355) sub Juliano: καὶ Θεοτέκνος πρεσβύτερος ἐν προαστείῳ Ἀντιοχείας ἐκκλησίαν πεπιστευμένος (Chron. pasch.: Θεοτέκνος δὲ τις πρεσβύτερος τῆς ἐν Ἀντιοχεία ἐκκλησίας) ἐξ υποσχέσεως ἀπατηθείς αὐτομάτως ἐπι τὴν εἰδωλολατρείαν ἐχώρησεν. Socr. Soz. Theodoret. tacent (может быть, как о факте позорном для христиан?).

203

 

 

trix, эти приходы называли парохиями (parochia, Innocent. I, 416). Развитие приходов не везде совершалось с одинаковой равномерностью. Исторические памятники представляют нам различные моменты перехода от парикии к парохии.

В Африке древние порядки держались упорнее, чем где-нибудь, развитие парохий там не исключало развития и епископий. Несомненно, то, что в 419 г. и в городе Карфагене и в деревнях были tituli, определенные приходы с пресвитерами, специально для них поставленными (non vage ordinati, ordinatio relativa). Но в то же время мы видим, что с согласия местного епископа (Cod. can. eccl. afric. с. 53, cone. Carth. 397) и новые епископий открывались весьма легко. Когда в крепостце Фуссале (ок. 423 г.), всего в 40 милях от Иппона царского (ок. 56 в.), оказалось довольно много христиан, Августин учредил там новую епископию. Оттого в Африке епископий было так много, как ни в одной другой церкви поместной. Здесь приход сельский оставался как бы переходным моментом к возникновению епископий.

Точное разъяснение вопроса о территории древних епископий и о количестве жившего на них христианского населения — задача пока неразрешимая, которая, может быть, останется такой и навсегда 1). Но можно выделить места с довольно определенной физиономией — латинскую Африку (во главе с Карфагеном), Малую Азию в широком смысле этого слова — диоцезы Асия, Понт и Восток, и Египет.

Латинская Африка, т. е. Africa Proconsularis, Byzacena, Numidia, Mauretania, занимала 347000 кв. километров (километр — несколько менее нашей версты) = нашим 7 губерниям: Тверской, Ярославской, Костромской, Нижегородской, Московской, Владимирской и Калужской. На этой территории в 484 г. было не 7 и не 14, если считать наших викариев, а 454 епископий, по 764 кв. километров на епископию. Но и эта цифра 764 — не минимальная. Из 454 епископий только 4 можно отнести на Mauretania Tingitana, которая занимает 53000 кв. километров (более Нижегородской или Черниговской, но менее Петербургской губернии). В

1) Ср. В. В. Болотов, Епархии в древней церкви. Церк. Ведомости, 1906 г., №3, 99-105   А. Б.

204

 

 

общем, на каждую из остающихся 450 епископий придется лишь 680 кв. километров. В первом случае придется на площадь Новгородской епархии 160 епископий, Тверской — 85 1/2, Петербургской — 70, Московской — 44. А с отделением Mauretania Tingitana на Новгородскую придется 180, Тверскую — 96, Петербургскую — 79, Московскую — 49. И это не крайний предел густоты епископий. Africa Proconsularis в 484 г. представляла 54 епископии, а по пространству не занимала и 25.000 кв. километров (менее Курляндской губ.). В 461 г. количество епископии доходило до 70. От центра до крайнего предела епископии существовало расстояние лишь 1 1/2 часа почтовой езды по грунтовой дороге. Где бы ни находился митрополит, через 6 часов он мог быть на месте происшествия (3 + 3 = 6).

Но необходимо знать и количество населения. В упомянутых 7 губерниях 10250180 жителей 1). Население Африки, как полагают, доходило в цветущую пору до 8-9 миллионов. Но в IV - V вв. значительный процент населения составляли язычники, а остаток нужно разделить между кафоликами и донатистами. Поэтому без большой погрешности можно признать, что на епископию приходилось 10 (редко 15) тысяч населения. Переход епископов с одной кафедры на другую в Африке был запрещен. Карфагенский епископ в Africa Proconsularis был, так сказать, митрополитом. В других провинциях митрополитов заменяли senes — старшие епископы; вследствие этого центр управления часто перемещался с одного места на другое. Архив держался в центре государственного управления, но митрополит мог находиться в другом месте. Епископии главных городов могли находиться в зависимости от епископии какой-нибудь «Черной Хижины» [Casa Nigra].

С точки зрения надзора Африка, можно сказать, величина идеальная. Переходим к другим местностям. Ко времени Халкидонского собора (половина V в.) на основании существующих известий можно установить, что на диоцез Асию (с Ефесом во главе) приходится 233 епископии по 800 кв. километров каждая. Диоцез Восток (Ἀντατολή, Oriens) с Антиохией во главе не имеет опреде-

1) Текст лекций заимствован в данном месте из курса 1892/3 г. По переписи 1897 г. в указанных губерниях количество населения было около 10892000 жителей. Ср. Д. Менделеев, К познанию России. 4 изд. Спб. 1906, стр. 18.   А. Б.

205

 

 

ленных границ. Восточная Финикия Ливанская и Евфратисия соприкасаются со степями, и границу здесь можно протянуть произвольно очень далеко. Принимая во внимание лишь строго определенные границы, получим на Oriens (в известных пределах) 95 епископии, каждая средним числом в 1492 кв. километра. Понт представляет 71 епископию по 4272 кв. километра и, следовательно, дает на Новгородскую епархию почти 29 епископии, на Тверскую — 16, на Петербургскую — 13, на Московскую — 8. На Каппадокию приходится 11 епископии по 3145 кв. километров.

Совсем другая практика [в сравнении с латинской Африкой] была в Египте. Христианство утвердилось здесь очень рано, но епископских кафедр почему-то сравнительно было немного. Тогда как в Африке [около 330 г. на соборе в Карфагене одних донатистов-епископов было 270, во всем Египте, Ливии и Пентаполе (на пространстве 13760 кв. миль = 666800 кв. верст) было только около 100. Естественно, церковные потребности здесь должны были удовлетворяться иными средствами. И действительно, самые ранние известия о приходах принадлежат именно Александрии. Уже в начале арианского спора этот город разделялся на несколько частей, в каждой из них была церковь и специально поставленный в ней пресвитер для удовлетворения духовных нужд ближайших кварталов, называемых лаврами. Арий был пресвитером Вавкалийской церкви. Положение приходского священника было тогда настолько уже твердо, что он мог проповедовать известные взгляды и составить себе целую партию, прежде чем сведения об этом дошли до епископа. Вне Александрии было немало приходов сельских, даже, по-видимому, двухкомплектных. В Мареоте было до 10 деревень и приходов; на одном документе подписались 19 пресвитеров, на другом 15 пресвитеров и 14 диаконов. Были здесь и такие деревеньки, в которых не было своей церкви и которые поэтому причислены были к ближайшему приходу. В Африке в подобной местности открыли бы, может быть, не одну епископию; но в Мареоте никогда не бывало епископа. Очевидно, александрийская приходская жизнь весьма близко подходит к нынешней нашей.

Как велось дело в Риме, удовлетворительных сведений на этот счет не имеется. Афанасий говорит, что принявший его в Риме в общение собор более 50 епископов

206

 

 

состоялся в той Церкви, ἔνθα Βίτων ὁ πρεσβύτερος (бывший на I вселенском соборе) συνῆγεν (συνῆγεν — собирал народ = отправлял обязанности приходского пресвитера). Отсюда вывод, что Витон имел здесь постоянное место служения, потому что иначе церковь, где собор заседал, было бы невозможно обозначить указанием на Витона. Переход к приходской системе совершался медленно: воспоминанием о прежних отношениях было римское fermentum. Этот вопрос, весьма темный, удалось разъяснить французскому ученому Дюшену 1).

Дело в том, что и у нас, когда совершается таинство евхаристии, то та часть, где находится слово Иисус — «Иис», не раздается народу и не вкушается самим пресвитером, но опускается вся в потир. Эта деталь литургического характера, вероятно, ведет свое начало из глубокой древности. Аналогичный этому явлению римский обряд должен был выразить, что во все времена евхаристия — одно и то же таинство. Для выражения этого единства евхаристии во времени одна часть св. Тела не была употребляема на литургии, но оставалась в особом ковчежце до следующей литургии, на которой она и выносилась при встрече епископа (подобно тому, как у нас выносят крест), а потом, по преложении св. Даров, эту частицу опускали в потир, а взамен ее оставляли такую же частицу от этой литургии. Эта частица, опускаемая в потир, и называлась fermentum. Наряду с этим в Риме употребляли fermentum для доказательства единства евхаристии не только во времени, но и в пространстве. По освящении св. Даров епископом, маленькие частицы св. Тела, называемые fermentum, были немедленно отделяемы и рассылаемы во все городские (римские) приходы за исключением церквей кладбищенских (и, следовательно, загородных). Этим давалось понять, что, хотя верующие приобщаются где-нибудь и за Тибром, они приобщаются той евхаристии, которая была совершена непосредственно епископом. Пресвитер, совершавший богослужение в приходе, по освящении св. Даров, в потир опускал fermentum, полученный в этот день от епископа. Таким образом, в римской церкви духовный союз

1) Le Liber Pontificalis. Texte, introduction et commentaire par l'abbe L. Duchesne. T. I. Paris 1886, p. 169, n.4. Cp. L. Duchesne, Origines du culte chrétien. 3 ed. Paris 1903, p. 185.   А. Б.

207

 

 

в приходских церквах находил выражение в обряде fermentum. Но в отдаленные кладбищенские церкви (coemeteria) fermentum не посылалось.

Церковная жизнь в римской церкви сложилась своеобразно и в других отношениях. Установленное число [священнослужителей] при церквах 25 титулов явилось очень рано, но параллельно с этим существовала такая особенность, что во епископа посвящали чаще, чем в пресвитера или диакона. Объясняется это тем, что римская практика была антиподом нашей практики. У нас на литургии может быть посвящено только три лица в последовательном порядке: во епископа, пресвитера и диакона. В римской же церкви наоборот: пресвитеры и диаконы, по установившейся практике, отдельно не рукополагались. Отсюда и понятны такие пометки о деятельности римского епископа: «епископов рукоположил столько-то (от 16 до 20), а пресвитеров рукополагал дважды за все время правления». Дело было поставлено так, что за один раз рукополагалось несколько пресвитеров и притом не каждый год. Когда чувствовалась убыль в духовенстве, и нужно было пополнить состав священнослужителей, в определенный год назначалась хиротония. Могли быть, правда, и другие побуждения, например, хиротония, иногда могла служить выражением благодарности со стороны епископа своим сослужителям. Обычно избранные для хиротонии посвящались разом и — главное — в восходящем порядке (cursus honorum). Низшие клирики за одной службой посвящались и в диаконский и пресвитерский саны.

Все эти лица рукополагались в определенные времена года. Уже в V в. существовали особенные quatuor tempora года, освященные учреждением поста. Временем поставления в священные должности избиралось четвертое декабрьское время и притом те дни, в которые пост усиливался: в среду, пятницу и субботу, как продолжение пятницы. Характерной особенностью было то, что в среду и пятницу совершалось стациональное богослужение (в большой церкви служил сам епископ). В среду всему народу были представляемы посвящаемые, и предлагалось высказывать свои возражения против ставленников. Хиротония же отлагалась до субботы, когда назначалась vigilia в храме св. Петра (сочельник), богослужение совершалось поздно.

Если возникало такое положение, что рукополагаемый пре-

208

 

 

свитер назначался к определенному приходу, то при хиротонии он и назывался пресвитером такого-то титула. По окончании хиротонии пресвитер был настолован: в предшествии папских страторов, в сопровождении специально назначенного епископом пресвитера (дружки), новопосвященный приводился в храм своего титула, где садился в кресло по правую сторону престола при пении Gloria in excelsis, что другим не полагалось. Такой пресвитер назывался кардиналом-пресвитером. Но, в сущности достаточное количество пресвитеров назначалось к кафедральной церкви. И когда умирал пресвитер какой-нибудь церкви, то командировался кафедральный пресвитер, который, однако, не назывался presbyter cardinalis 1). Приходская жизнь в римской церкви выразилась так энергично, что во время стациональных богослужений римские христиане не перемешивались: каждый приход стоял отдельно, и каждый приходский пресвитер причащал своих прихожан дарами, освященными здесь. Таким образом, римская практика образовалась довольно рано.

О Константинополе известно весьма немногое. Несомненно, в начале V века здесь были уже приходы и внутри города и в предместьях. Так, например, Сисинний был прежде приходским пресвитером Вознесенской церкви в предместье — Элее (Socr. VII, 26). При Юстиниане при всех церквах был свой комплект клира за исключением трех филиальных церквей, приписанных к Великой церкви, в которых богослужение по очереди совершалось софийским клиром. Экономическую самостоятельность приходы константинопольские получили при патриархе Геннадии (458—471). Его эконом Маркиан предоставил клиру каждой церкви пользоваться ее приношениями, тогда как прежде все церковные доходы поступали в Великую церковь. В Антиохии тоже приходские церкви (в предместьях) существовали уже в IV веке.

На западе приходы лишь позднее получили экономическую самостоятельность. Орлеанский собор 511 г. постановил: епископ от кафедральной церкви получает 1/2, от других церквей 1/3 (can. 14, 15). Собор Carpentoractense 527 или

1) Ср. о кардиналах В. В. Болотов, Из истории церкви сиро-персидской. Христ. Чт. 1899, 1, 100-101 (отд. отт. 6-7), прим. А. Б.

209

 

 

528 г. постановляет, что если епископ достаточно состоятелен, доходы парохий должны идти местному клиру; а если епископ беден, он имеет право пользоваться тем, что остается сверх необходимого бюджета приходских церквей.

Таким образом, парикия в смысле епископии в наш период представляет собой собирательное целое, состоящее из простейших единиц и управляемое епископом.

Не все приходские церкви пользовались одинаковыми правами. Запад знает, что некоторые пресвитеры имели право совершать крещение, другие же, более близкие к кафедральной церкви, этим правом не пользовались. Первые назывались деканами или приходскими архипресвитерами. Эта подробность открывает, что власть пресвитеров очерчивалась неодинаково. В римской церкви пресвитеры не пользовались правом совершения миропомазания, каковое принадлежало только епископам. У нас в России пресвитерам предоставлены самые широкие права, между тем как на востоке не все пресвитеры могут быть духовниками. Таким образом, не везде и не всем пресвитерам предоставлялись все действия.

 

Митрополии.

Из нескольких парикий, управляемых епископами, составлялась епархия, митрополитанский округ, параллельный гражданской провинции и с ней совпадавший. Во главе епархии стоял епископ главного ее города — митрополии митрополит. Этот титул впервые встречается в правилах первого вселенского собора (4, 6), но как всем известный. Собор установляет то, что выработала обычная практика. Особенно много данных для выяснения пред нами епархиальной жизни представляют правила поместного Антиохийского собора (333 г.). Митрополиту, как епископу главного города провинции, естественно, принадлежит общий надзор за развитием церковной жизни епархии (Ант. 9). Не стесняя полномочий подчиненных ему епископов суффраганов, episcopi suffraganei, ἐπαρχιῶται (Ант. 20), в пределах их парикий (Ант. 9), он имеет право визитации (Карф. 52/63), выработанное особенно на западе, является апелляционной инстанцией по делам между епископами или по жалобам на епископа. Главный орган епархиальной жизни, епархиальный собор,

210

 

 

собирается дважды в год 1), под председательством (и по приглашению — Ант. 19, 20) митрополита (Ант. 16, 9). Ни одно важное дело в епархии (как, например, поставление епископа [Ник. 6, Ант. 19] — Ант. 9) не могло состояться без его соизволения. При поставлении епископа он созывал собор (Ант. 19), утверждал его решение (Ник. 4: κῦρος) и посвящал избранного. Епископы без γράμματα συστατικὰ своего митрополита не имели права отлучаться из вверенной им епархии (Ант. 11). О высоте власти митрополита говорит лучше всего то определение Антиохийского собора, что «совершенный» (τέλεια) действительный собор есть тот, на котором присутствует митрополит (16, ср. 19 20), и что без митрополита епископы не должны составлять собора (20), хотя, впрочем, и митрополит не мог без собора решать ничего, касающегося всей епархии (Ант. 9).

Митрополичья власть представляет первое образование в развитии церковного союза, как он сложился в предшествующий период. Это было естественным последствием тех условий, в которые была поставлена церковь в государстве. Церковь примкнула к данным государственного строя, не отменяя того, что было выработано ею прежде, и таким образом возвышение некоторых епископов совершилось не на теоретической, а на практической почве. Поставление епископов, находившихся в центральных городах, во главе других, во многих случаях было единственным выходом из затруднений, тем более, что города представлялись естественными центрами и в отношении объединения представляли наименее неудобств. Таким образом, митрополичья власть возникла незаметно.

Думают, что различие епископов по авторитету основывалось на происхождении той или другой кафедры от апостолов. Но происхождение кафедр от апостолов не имело бы значения, если бы церковное значение их не совпадало с преимуществами политического положения их в империи. Рим был единственной столицей — urbs orbis terraram (град вселенной), отсюда римский епископ имел перевес между христианскими иерархами. После Рима в гражданском отношении считалась

1) Ник. 5: α) πρὸ τῆς τεσσαρακοστης, β) περὶ τὸν τοῦ μετοπώρου καιρόν. Ант. 20: α) μετὰ τῆν τρίτην ἑβδομάδα τῆς ἐορτῆς τοῦ πάσχα, τῇ τετάρτῃ ἐβδομάδι τῆς πεντηκοστῆς, β) ἴδοις ὀκτωβρίαις.

211

 

 

первой Александрия и затем Антиохия,— и в церковном отношении за римской кафедрой следовала александрийская и антиохийская, чего не могло бы быть, если бы принималось во внимание апостольское происхождение кафедры. Первенствующей кафедрой нужно было бы признать с этой точки зрения иерусалимскую, после же разгрома Иерусалима — антиохийскую, как такую, в которой впервые появилось самое название «христиане», и как основанную трудами апп. Петра и Павла. Папа римский Иннокентий пишет антиохийскому епископу Александру: «Ваша кафедра не уступала бы нашей, если бы только она приняла останки своих основателей; но она была основана транзитом (по пути), а не довершением». Но управлял ли ап. Петр римской кафедрой,— это еще вопрос. Следовательно, Антиохия по церковным основаниям должна бы была удержать первенствующее значение и не уступать его римской и александрийской кафедрам. Последняя признавала свое происхождение только от евангелиста Марка, который был истолкователем Петра. Представив евангельский принцип: «несть ученик болий учителя своего», мы найдем, что александрийская кафедра никогда не могла получить первенство пред антиохийской. Таким образом, гражданское деление имело большое значение для церковной жизни. Кафедры «apostolicae» представляли из себя нечто идеальное, но жизнь считается с положительными реальностями. Святейший город, до которого ни на коне не доедешь, ни пешком не дойдешь, житейским центром быть не может. Это было бы похоже на то, если бы мы, имея своей гражданской столицей Петербург, митрополию имели, например, в Луге.

Хотя римские епископы проводили начала, что церковь независима от государства, однако факт налицо, что в основе схемы церковного управления лежит схема государственная. Она сложилась в V в. и имеет прецедент в древней эпохе.

Рим начался с республики города, и расширение республики совершалось по мере расширения границ самого города. Особенно важным моментом для Рима является приобретение провинций посредством оружия. Эти провинции управлялись из Рима. Туда посылались «на кормление» высшие бесплатно служившие чиновники. Последние очень щедро восполняли расходы столичной жизни. Обычно большие про-

212

 

 

винции управлялись консулами в звании проконсулов, а мелкие — преторами в звании пропреторов. Когда Рим сделался империей, все провинции были разделены на две группы: внутренно замиренные (сенатские) и находящиеся в полувоенном состоянии (императорские). В провинции первой группы были посылаемы проконсулы, совмещавшие в себе власть военную и гражданскую; а в провинциях второй правители пользовались военной властью (legati Augusti pro praetore consulari potestate). Во время принципата, как Должно вернее называть императорскую власть до Диоклетиана, появились другие должности и главным образом praefectus praetorio. Praefectus — доверенное лицо — указывало на человека, находящегося при лице императора. Prefectus praetorio был прежде всего командир гвардейских корпусов, находящихся в Риме. При разделении империи во время Диоклетиана между четырьмя императорами (два августа и два кесаря) явились четыре префектуры и четыре префекта. При Константине В. произошла перемена: из военной эта должность сделалась гражданской. Таким образом, к концу IV в. существовало 4 префектуры соответственно тому делению, которое дал империи Диоклетиан, и главными должностными лицами были: 1) praefectus praetorio Orientis (восточный), 2) praefectus praetorio per Illyricum (иллирийский) — в восточной половине империи, и в западной: 3) praefectus praetorio Italiae (италийский) и 4) praefectus praetorio per Galliam (галльский). За praefecti praetorio были признаны права высшей власти, и все их решения находились вне апелляции до снятия сана. После praefecti praetorio вторая административная инстанция — vicarii dioecesum (ἔξαρχοι). Область, которой они заведовали, называлась диоцезом. Третью административную ступень составляли judices ordinarii. Область, которой они заведовали, называлась провинцией (provincia), по-гречески ἐπαρχία, тогда как префектура по-гречески ὑπαρχία. Judices ordinarii — почетное название, а обыкновенное — praesides (rectores, правители).

Но в гражданском управлении допущены были некоторые уклонения от этой централизационной схемы. Новые узаконения должны были считаться с прежними: проконсульства не были отменены, но власть проконсулов была уравнена с викариями. В восточной половине были два проконсульства — в Асии и Ахаии. Проконсул асийский имел пре-

213

 

 

имущество перед викарием, так как были провинции, которые были подчинены исключительно проконсулу. В западной половине было одно проконсульство — в Африке. В начале V в., когда составилась notitia dignitatum, была точно определена относительная важность должностей. Первенствующее значение имела восточная префектура. Викарий восточного диоцеза носил название comes Orientis. Египет получил честь самостоятельного диоцеза, во главе его стоял praefectus augustalis Aegypti. Август объявил Египет своим владением и следил за этим так, что ни один сенатор не мог явиться туда, не получив разрешения от самого императора. Во главе Египта был поставлен чиновник от самого императора. Comes Orientis и префект Египта действовали с независимостью почти префектов претории. Затем, для заведования столицами пришлось учредить особых должностных лиц в Константинополе и Риме, независимых от префектов и им равных (praefecti urbium). Таким образом, в самой государственной сфере централизация не была выдержана строго: вторая и первая степень стояли так близко, что почти перепутывались между собой.

В восточной половине Orientalis praefectura состояла из 5 диоцезов, которые делились на 46 провинций; Illyrica praefectura — из 2 диоцезов, которые делились на 11 провинций. Итого в восточной половине было 57 провинций. Западная половина империи слагалась из 2 префектур — итальянской и галльской. Italica praefectura разделялась на 3 диоцеза и 20 провинций. Galliса praefectura — на испанскую, британскую и другие 7 провинций. Всего в западной половине, следовательно, было 29 провинций. Таким образом, вся римская империя делилась на 4 префектуры, 13 диоцезов и 86 провинций.

Если бы церковное деление совпадало с гражданским, то епархий было бы столько же, сколько провинций. Но церковь жила самостоятельной жизнью. Judices ordinarii управляли провинциями, т. е. областями с несколькими городами, и были низшей единицей административного управления; епархия же церковная была высшим делением. Церковное деление, соответствующее гражданскому делению на провинции, представляла каждая отдельная епископия (παροικία, paroecia, нем. Pfarrei, южнорусское — парафия, приход), управляемая епископом. Управление церковное было особого харак-

214

 

 

тера, соответствующее взгляду христиан на себя как на странников и пришельцев — πάροικοι — «не имеющих зде пребывающего града».

Так как в принципе provincia = ἐπαρχία, то отсюда следовало бы, что было в церкви столько митрополитов, сколько провинций в империи. Но de facto это предположение неверно, потому что практика различных церквей относительно умножения епископий была неодинакова, о чем можно судить уже и по объему разных епископий. Кроме того, мы имеем и положительное свидетельство Феодора мопсуэстийского (с 392 г.). В начале толкования на послания апостола Павла к Тимофею он выражается: «сначала в епархии было два, много три епископа» (τὸ πλεῖστον = самое большее). Эта практика в большей части западных церквей держалась до недавнего времени, в некоторых же сохраняется и до настоящего времени. Но потом стали поставлять епископов не только по городам (κατὰ πόλιν), но и по местечкам (κατὰ τόπον), хотя и не было к тому побудительных причин, так что с 392—393 г. на востоке было больше епископов, чем требовалось.

Но мы должны признать, что в церкви не могло быть столько митрополитов, сколько judices провинций, уже и потому, что епископа должны поставлять два или три епископа. Если бы в епархии было два епископа, и один из них умирал, то некому было поставить нового. Очевидно, такая епархия не могла быть маленьким самостоятельным организмом, который мог бы жить собственной жизнью. Это говорит о том, что в IV в. епархий было меньше, чем провинций.

Феодор мопсуэстийский говорит о западе вообще, но его слова справедливы лишь для определенной части запада. Северная Италия и Галлия держались одной практики, а южная Италия и Африка — совсем другой. Так, в половине III в. римский епископ Корнилий созвал собор из 60 епископов, а Киприан из 90 епископов. Не то представляет север Италии. Здесь Равенна и Медиолан могли считаться епископиями, которые восходят к началу III века и даже к концу II века. Кроме их только еще о трех: Аквилее, Брешии и Вероне можно с вескими основаниями сказать, что они существовали раньше IV в. В других городах епископии возникают очень медленно. Евсевий верчелльский

215

 

 

был первым епископом верчелльским († 370). На соборе Аквилейском 381 г. присутствовал 3-й епископ павийский (ticinensis). В городе Комо первый епископ был рукоположен Амвросием медиоланским (с 374, † 397), в Новару первый епископ поставлен преемником Амвросия.

 

Экзархаты.

По аналогии с государственным устройством можно ожидать или того, что над митрополитами будут возвышаться еще две степени епископского сана, или того, что эти степени не получат полного развития и сольются в одну. Случилось, пожалуй, и то и другое: развитие высших степеней представляет еще большую путаницу, чем отношения между гражданскими властями.

По-видимому, полную аналогию гражданским викариям — экзархам диоцезов, и префектам преторий представляют церковные степени архиепископов, или экзархов диоцезов, и патриархов. Но последняя церковная степень не совпадает с предполагаемым гражданским прототипом уже и потому, что 4 восточных патриархата уместились на территории одной восточной префектуры, а западный римский патриархат распространился в остальных трех префектурах. А затем, экзархи церковные представляют чисто рудиментарную форму, подавленную развитием патриархатов,— титул без соответствующего реального значения: экзархат — это неудавшийся патриархат, равно как и патриархат — задержанная в своем развитии высшая митрополия.

Начало развитию [экзархатов, respective —патриархатов полагают данным еще в предшествующий период. Уже тогда в ряду христианских епископии выделились так называемые sedes apostolicae, и между ними особенно были знамениты Рим, Александрия, Антиохия,— эти три столицы римского мира, города, в которых церковное значение совпадает с политическим. Послание собора антиохийского 269 г. адресовано было Дионисию римскому и Максиму александрийскому. Это были кафедры, через посредство которых различные части христианского клира вступали в сношения между собой. Их роль в этом деле была самая естественная. Чтобы епископ восточный адресовался к какому-нибудь епископу пренестинскому или тмуитскому, или

216

 

 

итальянский — к епископу аназарвскому,— это такая же невероятность, как в наши дни послание французских епископов, адресованное в Курск или Енисейск. Естественно, значение Рима, Антиохии и Александрии через это возвышалось. Вопрос лишь о том, насколько видное место в этом преимуществе чести занимали преимущества власти?

Никейский собор в 6 каноне определил, чтобы сохранялись Древние обычаи, чтобы александрийский епископ заведовал Египтом, Ливией и Пентаполем, как римский заведует 10 provinciae suburbicariae, чтобы древние обычаи хранились и на востоке с соблюдением преимуществ антиохийской церкви. Этот канон лег на последующих соборах в основу патриархального строя восточной церкви. Это факт. Но действительно ли Никейский собор говорит о патриархате, хотя бы в зародыше? На этот вопрос теперь отвечают отрицательно. Если характерной чертой сана митрополита служит то, что он стоит во главе провинциального собора, представляющего вторую инстанцию в церковном суде и управлении, и посвящает своих суффраганов-епископов, то характерной чертой патриарха должно служить то, что он стоит во главе диоцезального собора, представляющего третью инстанцию церковного суда и управления, и своими суффраганами имеет митрополитов, им поставляемых. Эти черты патриаршей власти не подходят к тому церковному строю, какой представляют Рим, Александрия и Антиохия в начале нашего периода. Римский епископ не имел в среде своих подчиненных подгородных епископов ни одного митрополита; это были просто епископы суффраганы, собиравшиеся только в Риме на собор. Следовательно, Рим представлял в гражданском отношении диоцез, но в церковном — только «провинцию» или епархию. То же утверждают и об Александрии. Область ее юрисдикции совпадала с пределами египетского диоцеза, заключала несколько гражданских провинций, но в церковном отношении все они стояли под одним главой — александрийским архиепископом,— титул, который впервые встречается в истории у Афанасия В. в приложении к александрийскому Петру. Митрополитов в собственном смысле не знала древняя александрийская церковь. Египет, Ливия и Пентаполь представляли в IV веке огромную епархию, а не диоцез, и александрийский епископ был митрополитом, а

217

 

 

не патриархом. Наконец, отношения антиохийского епископа к его суффраганам и митрополитам восточного диоцеза (гражданского) даже и в позднейшее время не вполне выяснены, и тем менее вправе мы предполагать под преимуществами антиохийской церкви, о которых говорит Никейский собор, права патриарха. Словом, 6 канон никейский, как видно из его заключения, говорит лишь о митрополитах.

Никейский собор, определив преимущества некоторых митрополитов, не указал, в чем же должно выразиться это преимущество. Было бы рискованно утверждать, что уже Никейский собор предполагает существование патриархатов — экзархатов. Но конечно возможно, что епархии объединились в виде диоцеза, и тогда епископы, стоявшие во главе диоцеза (= первенствовавшие в диоцезе) должны были получить название экзархов (ξαρχος = vicarius; титул «vicarius» известен и в церковной жизни запада, но там он имеет смысл совсем другой: vicarius romani episcopi). Но в действительности прошла ли церковь и через эту форму диоцезального союза?

По-видимому, первый шаг к этому переходу содержится в ряде постановлений Антиохийского собора, который ученые произвольно приурочивают к 341 году. Приблизительно этот собор был собран около 333 года 1). Из его пра-

1) В исправленной самим В. В. Болотовым записи его лекции 15 октября 1899 г. оставлена в этом месте цифра «331», но, по-видимому, это есть лишь недосмотр, так как не только в записи (неисправленной) следующей лекции 20 октября стоит дата «333», но и в докладе его в комиссии по вопросу о реформе календаря в заседании 31 мая 1899 г. (Приложение V, стр. 35) читается: «около 333 г.». То же и в труде «Из истории церкви сиро-персидской. Экскурс Г. Что знает о начале христианства в Персии история?» Христ. Чт. 1900,1, 436 (отд. отт. 108), прим. 43. Ср. также его заметку о книге: Каноны важнейших древнецерковных соборов вместе с апостольскими правилами, изд. проф. Фр. Лаухерта. Хр. Чтение, 1896, II, 183, где лишь упоминается предполагаемая Баллерини и принятая Вассершлебеном дата «332 г.» (вместо «Схельстратена» здесь должно стоять имя «Баллерини»). Свящ. Д. А. Лебедев в Богосл. Энциклопедии проф. А. П. Лопухина, изд. под ред. проф. Η. Η. Глубоковского, т. XII (1911), 910: «между 330—335 гг.». Е. Schwartz, Zur Geschichte des Athanasius. VIII, в Nachrichten von der Königl. Gesellschaft der Wissenchaften zu Göttingen. Philol.-historische Klasse. 1911. Heft 4, S. 389-397 (ср. также VI, 1905, Heft 3, S. 281 Anm. 1) склонен относить этот собор к еще более раннему времени, к 328 или 329 году.   А. Б.

218

 

 

вил имеют значение в этом случае 20, 12, 15 и 14. Первое из этих правил твердо поддерживает епархию в значении церковной единицы: оно определяет, чтобы два раза в год собирались епархиальные соборы: 1-й после Пасхи на четвертой неделе (праздник «преполовение» получил название на языке эфиопском «rákab», что значит «встреча»), 2-й предполагался осенью 15 октября (по дате римской, но по сиромакедонской дате 10 октября — видимо, древняя ошибка: δεκάτη неправильно вместо πεντεκαιδεκάτη). 12 правило говорит о бóльшем соборе епископов (ἡ μείζων ἐπισκόπων σύνοδος). Это поясняется правилами 15 и 14. Если собор по делу епископа,— епархиальный собор,— придет к единогласному решению, то это решение окончательно и безапелляционно. Если на соборе большинство признает виновным епископа, а меньшинство не признает этого, то митрополит — председатель на соборе — приглашает некоторых епископов из соседней епархии, и этот собор и должен решить дело. Этот собор в существе своем был тот же епархиальный, но только расширенный (дополненный новыми членами). Но как быть, если и этот собор не придет к окончательному решению, этого правило не предусмотрело.

Таким образом, Антиохийский собор вовсе не свидетельствует о возглавлении епархиального союза через диоцезальный. И речи нет о соборе, представляющем полный диоцез. Председатель на этом Антиохийском соборе был Евсевий кесарийский, умудренный опытом, приветствовавший новые отношения государства к церкви. Но на этой почве скоро появились и тернии. Недовольные собором епископы начали обращаться к суду императора. Это вело, конечно, к вмешательству гражданской власти в церковные дела. Против этого явления и восстает Антиохийский собор с его многоопытным председателем. Постановляют: если какой низложенный епископ (пресвитер, диакон) вместо апелляции к большему собору досаждает царю, то ipso facto епископ утрачивает всякую надежду на восстановление. Таким образом, собор заботится только о том, чтобы создать апелляционную церковную инстанцию для пересмотра решений епархиальных соборов, чтобы отнять raison d'etre у апелляций к императору. Вот и все. Учреждение «большего собора» не имеет еще точных очертаний. Не сказано определенно, из какой именно епархии нужно вызывать епископов для нового собора.

219

 

 

Представим такое положение. В Каппадокии II возникло такое дело, для решения которого необходимо пригласить соседних епископов. Такими соседями могли считаться епископы Каппадокии I и Киликии; и те и другие относятся к восточной префектуре, но к различным диоцезам. Обязан ли был митрополит дать предпочтение епископам из Каппадокии? Раз это правило было неопределенно, то усмотрению митрополита представлялся широкий простор. Если лица расходились в вопросе о виновности епископа, то могли расходиться и в определении тех лиц, которых должно было вызывать. Митрополит мог вызвать тех лиц, в которых надеялся встретить себе союзников. Предположим, что епископа судят за то, что он перешел на другую кафедру по причинам, по его мнению, основательным. Можно было пригласить таких епископов, которые принципиально были против перехода епископа на другую кафедру. Так, например, случилось и на II вселенском соборе, когда прибытие египетских и македонских епископов уже наперед решало дело против Григория Богослова. Таким образом, уже неясность правила делала необходимым его дальнейшее разъяснение в истории.

Итак: «больший собор», о котором идет речь в правилах антиохийского собора, еще не был собором диоцезальным.

Антиохийский собор 333 г. знает еще только митрополитов. Главной формой епархиального союза является еще епархия, не диоцез. Над епархиальным собором возвышается, как апелляционная инстанция, больший собор, на который приглашались епископы соседней епархии,— зародыш, из которого развились потом правильные соборы диоцеза; но еще не видно, чтобы это был собор целого диоцеза. Но собор Константинопольский 381 г. во 2 правиле ставит уже вопрос о диоцезе как административной единице, хотя и не совсем ясно. Это постановление второго правила имело прецедентом образ действий Петра александрийского. По переписке с Григорием Богословом он, можно думать, был согласен, чтобы епископ сасимский занял константинопольскую кафедру. В действительности же, как епископ египетский, Петр был против перехода, и не без его инициативы египетские епископы поставили в Константинополь Максима Киника. Так как Константинополь в со-

220

 

 

став египетского диоцеза не входил, то вмешательство египтян в константинопольское дело нарушало границы не только епархиальные, но и диэцезальные. Поэтому на соборе и постановлено, чтобы епископы не вмешивались в дела других диоцезов, но чтобы епископы фракийского диоцеза ведали бы дела только своего диоцеза, асийского, понтийского — тоже; епископ антиохийский и подведомые ему епископы — дела диоцеза восточного; епископ александрийский — дела египетские. Но определенной организации для заведования диоцезальными делами не указано было и в 381 г.; лишь правило антиохийского собора пояснено в том отношении, что епископов следовало брать на больший собор из соседних епархий в своем же диоцезе.

Таким образом, первое образование высшей единицы церковного союза падает на смутное время канонических отношений, какое представляет эпоха арианских споров. Эти высшие единицы носят названия архиепископий, экзархатов, наконец, патриархатов. Титул архиепископа становится общеупотребительным в приложении к епископам римскому, константинопольскому, александрийскому, антиохийскому около времени Ефесского собора. Экзархом в первый раз называется в актах собора Антиохийского 448 года Домн антиохийский, здесь же называемый архиепископом. Титул патриарха сперва (в сочинениях Григория Назианзина) прилагается ко всем епископам, преимущественно же к престарелым и особенно уважаемым; в актах собора Халкидонского употребляется в смысле, близком к тому, который утвердился за ним впоследствии; но здесь есть речь о патриархах каждого диоцеза, следовательно, «патриарх» еще не отличается строго от экзархов или архиепископов. Сократ [V, 8],— едва ли, впрочем, не по ошибке,— прилагает его к тем епископам, которые, как испытанные в своей вере, получили от константинопольского собора 381 г. полномочия принимать заблуждавшихся в общение с церковью.

Соответствующее этим названиям положение вырабатывается мало-помалу. Начатки экзархатов встречаются уже в IV веке. Так, уже Василий В. действует не только как митрополит каппадокийский, но и как экзарх всего понтийского диоцеза, и это влияние его на церковные дела других епархий было, видимо, юридической природы. Он

221

 

 

простирает церковное попечение на великую и малую Армению, считает своей обязанностью поставление епископа в митрополию галатийской епархии — Анкиру. Преемник Василия В., Элладий, ставит митрополита вифинского (епископа никоиндийского). Митрополиты в различных епархиях Понта между тем существуют, и некоторые из них простирают свое влияние даже на дела других провинций. Так, митрополит анкирский по древнему обычаю ставит митрополита в Гангру пафлагонскую. Что касается асийского диоцеза, то первенствующий митрополит его, епископ ефесский, также имеет власть, напоминающую экзарха. По крайней мере, современник Златоуста, Антонин ефесский, ставит епископов в лидийской епархии. Первенствующий митрополит фракийского диоцеза, митрополит ираклийский, около времени Ефесского собора простирает свое церковное влияние, по крайней мере, на Гемимонт. Наконец, факт поставления Флавиана антиохийского епископами не только его епархии, но и целого восточного диоцеза, свидетельствует о значении антиохийского иерарха, простирающемся дальше пределов его епархии.

Таким образом, наметились 4 церковных центра, из которых могли бы образоваться экзархаты или патриархаты, границы которых могли бы совпадать с границами диоцезов. Но церковная и политическая жизнь сложилась так, что в пределах восточного диоцеза возник новый центр, патриархат иерусалимский, а развитие экзархатов понтийского, асийского и фракийского было подавлено образованием патриархата константинопольского. Халкидонский собор, положивший твердые основы патриархальному строю своим определением об отношении между патриархами и митрополитами, санкцировал и эти перемены.

Дальнейшее развитие вопроса о церковной организации и дано на Халкидонском соборе. Диоцез существует не только как определенная единица, но имеет и свое назначение. На решение митрополита можно апеллировать или к экзарху диоцеза (по прав. 9 Халкид. собора), или к престолу царствующего града. Таким образом, к 451 году экзархаты-диоцезы были определенными величинами. Но с диоцезальной формой церковного союза это правило, в сущности, уже кончает. Представляется такая альтернатива: или апеллировать к экзарху, или в Константинополь, а 28 правило разъясняет эту альтернативу.

222

 

 

Патриархаты.

а) Константинопольский патриархат.

Константинопольская церковь не могла похвалиться ни древностью происхождения, ни апостольским основанием (sedes apostolica). Сказание об основании в Константинополе апостольской церкви было заявлено позднее. Следовательно, Константинополь в чисто церковном смысле не имел таких привилегий, какие падали на долю других церквей восточных. В основе возвышения константинопольской кафедры лежало положение ее как столичной. В первые десятилетия IV в. сведения о состоянии константинопольской кафедры очень смутны. Григорий Назианзин (перед вторым вселенским собором) застал мало православных в Константинополе, так как в то время там господствовали ариане. Но уже второй вселенский собор уравнял константинопольского патриарха с Римом и другими апостольскими кафедрами.

Возвышение новой кафедры вообще встречалось несочувственно со стороны апостольских кафедр. Доказательством этого может служить история Ювеналия иерусалимского, а особенно история охридского патриархата. С подобным чувством было встречено и возвышение константинопольского патриарха, особенно со стороны александрийского патриарха, который пользовался самым большим авторитетом на востоке. Возвышение константинопольского епископа прямо затрагивало права патриарха александрийского. Поэтому, когда начала образовываться единица, авторитет которой утверждался не на древности, а на близости к светской власти, в Александрии стали тревожиться. Уже когда Евсевий из Вирита перешел на никомидийскую, в то время столичную кафедру, александрийский патриарх обратил на это внимание. Александр александрийский указывал, что напрасно Евсевий думает, будто от него все зависит. Тот же Евсевий переменил Никомидию на Византию, когда столица перешла туда.

В своих претензиях александрийский патриарх не мог, однако, опираться на какие-нибудь права или практику кроме того случая, когда Афанасий В., возвращаясь из ссылки, поставил в некоторых местах епископов вне пределов

223

 

 

александрийского патриархата. В этом, однако, нельзя видеть указания на власть александрийского патриарха, но только то, что для многих местностей в то время нельзя было другим способом получить канонически правильно поставленных епископов. Несмотря на это, уже Петр александрийский заявил притязания на авторитет и в Константинополе. Он задумал дать Константинополю епископа в лице Максима Киника. Для этого в Константинополь отправился целый собор александрийских отцов. Так как открыто им нельзя было осуществить свой план, то они прибегли к уловке: задумали поставить Максима ночью, но граждане помешали хиротонии. Тогда хиротонию окончили в доме какого-то флейтиста. Максим, однако, не утвердился в Константинополе и оказался неудобным для самого Петра: стал интриговать против него в Александрии с целью занять его место.

Факт этот весьма ясно говорит о притязаниях александрийской кафедры по отношению к константинопольской. Против этого, собственно, и направлено 3 правило второго вселенского собора, хотя и выражено в деликатной форме. 3 правилом требуется, чтобы епископы вообще не выходили в деле власти из пределов своего диоцеза. Но ясно было, против кого направлено было это правило: притязания на власть вне своего диоцеза заявил в то время только александрийский епископ. Как отнесся к этому постановлению Тимофей александрийский, точно неизвестно. Есть указания, что он уехал с собора, не подписав, по крайней мере, части его определений.

Со второго вселенского собора константинопольский патриарх занял второе место; первое предоставлено было римскому епископу. Египет, в пору расцвета своей церковной жизни, никак не мог помириться с этим правилом, так как оно направлялось против епископа александрийского. Несмотря на то, что это правило не затрагивало, по-видимому, римского епископа, ибо оставляло за ним первенство, тем не менее, оно и его било, и тем обиднее, что било, так сказать, негласно. По особенностям своего положения римская кафедра должна была стремиться обосновать свои прерогативы на церковном своем значении, а здесь, в правиле второго вселенского собора, римский епископ провозглашался первым только по значению самого города Рима как древней

224

 

 

столицы. С этой точкой зрения Рим никак не мог помириться. Таким образом, создавались два союзника против возвышения Константинополя: Александрия и Рим. Точка зрения римских епископов в данном случае была очень странна. Ополчаясь против вселенских преимуществ Константинополя, Рим говорил, что он отстаивает никейский канон. Но этот канон вовсе не затрагивал указанного церковного вопроса, так как в 325 году и самого Константинополя, как нового Рима, еще не существовало, и было, следовательно, очень странным ссылаться на никейский канон, когда сам объект, т. е. Константинополь, в последнем смысле в правиле не упоминается. Никейский собор лишь обсуждал положение александрийского епископа в его диоцезе, а никак не устанавливал распорядка главных кафедр; он говорил лишь о древних привилегиях. И, однако, борьба велась под знаменем стояния за 6 канон I вселенского собора.

Буквальный смысл 3 канона Константинопольского собора предоставил константинопольской кафедре весьма большую честь, но ни малейшей власти: епископ столицы не был изъят даже от иерархической зависимости от своего митрополита, епископа ираклийского. Но Нектарий константинопольский умел повести дела так, что буквальное толкование канона скоро сделалось невозможным. Еще арианские епископы столицы создали достаточное количество прецедентов, которыми можно было воспользоваться и их кафолическим преемникам. Еще Македонии ставил епископов в соседние епархии с Константинополем; митрополия Геллеспонта, Кизик, с давних пор была замещаема из Константинополя: открывалась, следовательно, возможность вмешательства в дела асийского диоцеза. Сам Нектарий получил от Амвросия медиоланского письмо — с просьбой о низложении митрополита никомидийского Геронтия, поставленного Элладием кесарийским; следовательно, от запада исходило косвенное признание прав Константинополя над понтийским диоцезом.

Несомненно, что стремления антиохийских отцов (333) потерпели неудачу: как ни старались они воспретить апелляции к императору, но сама жизнь и обстоятельства не давали фактически осуществиться их стремлениям. Известен случай с Порфирием газским. Его церковное стадо подвергалось всевозможным гонениям со стороны язычников, и он,

225

 

 

естественно, принужден был искать защиты у императора: не к собору же ему обращаться в этом случае. А император, естественно, мог осведомиться у константинопольского епископа о таком или ином положении церковных дел, как у лица, близко стоявшего к церковной жизни вообще. Таким образом, в ведении константинопольского епископа оказалась целая совокупность дел. А так как по древним церковным правилам епископы, даже облеченные привилегиями, должны были решать дела synodaliter, а не единоличной властью (это отразилось даже и на языке посланий: обыкновенно в начале последних употреблялось 2 лицо ед. ч., а далее имелось обращение в роде «вы», или «вы, святейшие»), то и константинопольский епископ должен был выработать такой собор. Созывать же собор было не во власти константинопольского епископа, ибо он был лишь ἐπαρχιώτης (суффраган) епископа ираклийского, от которого и зависело созвание собора. Таким образом, собор константинопольского епископа не мог быть ни епархиальным, так как на него не приглашались все епископы провинции, ни диоцезальным, ибо на нем не участвовали все епископы фракийского диоцеза: это был лишь σύνοδος ἐνδημοῦσα. По смыслу греческой терминологии ἀποδημεῖν значило отсутствовать. Посему и σύνοδος ἐνδημοῦσα состоял только из тех епископов, которые в данный момент почему-либо находились в столице, и компетенция такого собора не могла иметь определенных границ. Сюда могли попадать дела самых разнообразных диоцезов, и подобные явления начались очень рано.

Нужно иметь в виду, что выбор, упавший на тарсского сенатора Нектария (381—379), был удачен. В лице его восшел на константинопольскую кафедру не великий богослов, а человек, умудренный опытом, умевший вести дела чрезвычайно тактично. При нем в 394 г. был собор при участии епископов, между прочим, и александрийского Феофила и антиохийского Флавиана,— под председательством самого Нектария. В этом можно видеть возвышение константинопольского патриарха. На это, впрочем, можно возразить то, что собор был в его епархии, и поэтому председательство принадлежало ему по праву. Подобное же явление мы наблюдаем и в споре из-за боцрской кафедры двух епископов, Агапия и Вагадия. Обсуждалось на константинопольском соборе дело, касавшееся диоцеза Oriens. Решение

226

 

 

его,— достойно замечания,— принимается даже такими лицами с сепаратистскими мнениями, как Феофил александрийский.

При Златоусте (398—405) права Константинополя фактически распространялись на Фракию с 6 провинциями, Асию с 11 и Понт с 11,— всего 28 провинций. Таким образом, фактически Константинополь перешел границы, указанные собором 381 года. Златоуст проявлял свою деятельность фактически: он должен был прибыть в Ефес, чтобы поставить там епископа или, лучше сказать, экзарха; здесь же он низложил и 6 епископов асийских, повинных в симонии. В конце концов, состоялся собор в Дубе (403), низложивший Златоуста. Этот собор был глухим протестом против константинопольского епископа с его привилегиями и попыткой возвратиться к начальным (древним) порядкам. Присутствовавший на соборе Феофил александрийский делал вид, что он как будто присутствует на обычном епархиальном соборе — под председательством епископа Павла ираклийского. Однако все это не отразилось на власти константинопольского епископа.

При Аттике (406—425) власть Константинополя проявлялась в тех же размерах. Он назначил епископа в Никею (в Понте асийском); он, наконец, преемственно переводил епископа Сильвана сначала на кафедру филиппопольскую, а затем в Троаду. Дело в этом направлении зашло так далеко, что в 421 году был выхлопотан у императора Феодосия младшего закон, по смыслу которого никакие церковные действия в Асии, Фракии и Понте не могли происходить без ведома константинопольского епископа. При римском папе Бонифатии I (418—422) были даже попытки подчинить константинопольской кафедре восточный Иллирик.

При Сисиннии (426—428), муже, по сказанию историков, святой простоты и простой святости (vir sanctae simplicitatis et simplicis sanctitatis), дело было, приняло обратный ход. Город Кизик не принял поставленного константинопольским епископом епископа. Скоро представителем древнего строя александрийским патриархом одержана была новая победа. При Кирилле александрийском был низложен константинопольский патриарх Несторий (428—431) как еретик. Инициатива принадлежала александрийскому епископу; он же председательствовал и на соборе. Это выдвигало значение александрийского патриарха. Что в этом деле руководила по-

227

 

следним не одна догматическая сторона дела, это можно выводить из предшествовавшего. Преемник Нестория, Максимиан (431—434), человек не особенно деятельный, стоял в нравственной зависимости и даже, может быть, пользовался руководством александрийского патриарха.

Но уже при св. Прокле (434—447) дело константинопольского патриарха пошло опять на повышение. Впрочем, из Рима косвенно поддерживали Александрию. Там высказывали то мнение, что с Проклом согласны в догматическом отношении, но не в отношении управления. Последний удар против константинопольского патриарха направлен был на разбойничьем соборе (449), когда осужден был Флавиан (447—449), а епископом константинопольским был поставлен Анатолий.

Можно сказать, что возвышение константинопольской кафедры до положения действительного экзархата является делом Анатолия константинопольского (449-458). В первый раз Анатолий явился в Константинополь в качестве диакона и апокрисиария александрийского патриарха Диоскора. Это был человек дела, отлично пользовавшийся обстоятельствами времени, прошедший настоящую практическую школу. Решившись бросить своего архиепископа (который никак не мог ожидать такого шага от своего апокрисиария), Анатолий извлек из обстоятельств все возможное для возвышения своей кафедры.

Правило 28 Халкидонского собора послужило краеугольным камнем значения и могущества константинопольской кафедры, хотя оно, собственно, только разъясняет 3 правило II вселенского собора. Особенно важно самое начало 28 правила Халкидонского собора, в котором отцы собора точно и подробно выяснили, какой смысл нужно соединять с кратко выраженными понятиями 3 правила II вселенского собора, и установили, в частности, что римская кафедра обязана своим возвышением столичному положению города. На этом основании решили, что константинопольская кафедра стоит того, чтобы ее почтить равным преимуществом и сделать вторым Римом. За константинопольским патриархом права его были утверждены в отношении к трем диоцезам: фракийскому, асийскому и понтийскому. Митрополиты в них поставлялись константинопольским епископом.

Не для всех отцов этот заключительный результат предносился, когда начался собор. По поводу нескольких

228

 

 

дел в предшествующих правилах Халкидонский собор предоставил константинопольскому патриарху преимущества не довольно твердые (пр. 9). Против опасения, что какой-нибудь епископ причислит к своей епархии соседние приходы, сказано, что этот епископ, бесспорно, удерживает власть над ними, если управлял ими в течение 30 лет. А если другой епископ считает себя обиженным,— говорится далее,— то он имеет право жаловаться на соборе. Если же и сам митрополит присвояет приход, то жаловаться на соборе неудобно: митрополит председательствует. На него предоставляется жаловаться или экзарху, или кафедре константинопольской. Этим были поставлены в concursus константинопольский патриарх и экзарх. Выражение, употребленное здесь, было такого рода, что, если, например, во фракийской епархии возникало пререкание между адрианопольским Митрополитом и епископом, то епископ обращался в Ираклию или в Константинополь, т. е. или к экзарху или к константинопольскому патриарху. Точно также, если возникали пререкания между архиепископом тианским и его подчиненным епископом, то опять можно было обращаться в Кесарию к экзарху или в Константинополь. Но в 28 правиле IV вселенского собора права константинопольской кафедры в пределах трех диоцезов были твердо установлены, и в этом пункте не могло быть недоразумений. Вообще положение кафедры к этому времени было таково, что Анатолий легко воспользовался обстоятельствами для ее возвышения.

На Халкидонском соборе выяснилось, какие громадные успехи сделал епископ Константинополя в распространении своей власти. 1) Многие епископы ефесские были рукоположены в Константинополе или .константинопольским патриархом, хотя это и возбуждало неудовольствие в ефесянах. 2) Фалассий, епископ Кесарии каппадокийской, также был избран и рукоположен константинопольским патриархом Проклом, и перед избранием его являлись в Константинополь кесарийцы просить себе епископа.

Таким образом, два экзарха стояли в фактической зависимости от константинопольской кафедры и поэтому могли быть рассматриваемы не как равноправные с константинопольским архиепископом, а как зависящие от него митрополиты. Многие митрополиты асийского и понтийского диоцезов

229

 

 

заявляли, что и они и их предшественники поставляемы были патриархом константинопольским. Было сказано даже, что в каждую область митрополит рукополагается от этого престола, что по правилам и давнему обыкновению константинопольский престол имеет эти права. И Анатолий константинопольский в письме ко Льву I ссылался в защиту такой практики на 60—70-летнюю давность. Равным образом епископы никомидийский и никейский (Вифиния I, II) по спорному вопросу обращаются к суду не епископа кесарийского, а в Константинополь. Таким образом выясняется, что слагавшиеся экзархаты и понтийский и асийский уже фактически не существовали, находились в состоянии разложения, что диоцезы представляли теперь не сплоченное целое, а слабый агрегат отдельных митрополий, тяготевших не к своему диоцезальному центру, а к Константинополю.

Этого мало: права и виды Константинополя шли еще дальше,— проникали во внутренние дела отдельных митрополий. Например, в вифинской митрополии существовала василинопольская епископия (пригород Никеи), стоявшая в зависимости не от Никомидии, а от Константинополя. Митрополит анкирский добровольно отослал митрополита гангрского на поставление в Константинополь, не желая подвергать себя суду (вероятно, за нарушение закона императора Феодосия в пользу Аттика константинопольского).

Таким образом, Халкидонский собор представляет нам константинопольскую епископию в такой ее момент, когда выясняется ее тенденция превратиться в обширную, обнимающую три гражданских диоцеза, митрополию. И Анатолий константинопольский мог, поэтому, не без эффекта, с видом правдивости утверждать, что по определениям Халкидонского собора константинопольская кафедра скорее теряет, чем приобретает, что по обычному праву епископ константинопольский совершал больше хиротоний, чем сколько предоставлено ему святейшим собором.

Наконец, выясняется, что, не имея собственной митрополитанский области, константинопольский епископ не мог держать и епархиальных соборов, но зато он держал так называемые σύνοδοι ἐνδυμοῦσαι, на которые приглашались епископы, проживавшие в Константинополе по своим делам. Очевидно, состав их мог быть самый неопределенный; не обнимая в целом ни одного диоцеза, они имели случайных

230

 

 

представителей от нескольких, и потому присвояли себе весьма широкую компетенцию. Отцы собора с удивлением, далеким от удовольствия, узнали, что Анатолий константинопольский, следуя этому обычаю, принял к рассмотрению дело епископов Фотия тирского и Евстафия виритского, подлежавших юрисдикции архиепископа антиохийского,— и решил это дело, и Максим антиохийский, присутствовавший в это время в Константинополе, не был даже приглашен на разбор дела; что еще прежде, когда клирики, отлученные Ивою эдесским и апеллировавшие к законному экзарху, Домну антиохийскому, прежде чем он мог произнести приговор, перенесли свое дело на суд Флавиана константинопольского, последний не отказался от его расследования и не возвратил процесса ad forum legitimum, но передал его на суд уполномоченных епископов Финикии, на соборе которых в качестве посла присутствовал и константинопольский диакон Евлогий. Если мы прибавим ко всему этому, что Максим антиохийский, вопреки всяким обычаям, посвящен был в Константинополе Анатолием, то увидим, как далеко за границы канонически дозволенного простерли свою компетенцию архиепископы константинопольские. Очевидно, правило константинопольского собора 381 г. о диоцезах к тому времени стало мертвой буквой, перешло в разряд законов давно умерших.

Образ действий константинопольских епископов имел за себя и давность, и обычай, и целесообразность, и собор Халкидонский дал лишь санкцию этим нелегальным прецедентам, когда по просьбе константинопольских клириков издал знаменитое 28 правило о преимуществах константинопольской кафедры. И нельзя не отдать чести: момент был выбран удачно. Патриарх александрийский был к этому времени низложен, и эта кафедра оставалась не замещенной. Ювеналий, патриарх иерусалимский, вследствие связи с Диоскором едва ли твердо сидел на своем вновь созданном престоле. Экзарх ефесский Стефан, от которого можно было ожидать более сильного сопротивления, был низложен. Митрополит ираклийский вовсе не присутствовал на соборе. Максим антиохийский находился в таком состоянии, что малейший поворот пера привел бы его к лишению престола: его предшественник Домн был жив, хотя на его кафедру и возвели Максима. А новый проект, видимо, имел на своей

231

 

 

стороне симпатии простых митрополитов, предпочитавших непосредственную зависимость от Константинополя подчинению Ефесу или Кесарии. И предложение константинопольского клира было принято и подписано. В ряду подписей мы не встречаем имени Фалассия кесарийского. И это довольно понятно: нелегко ему, сменившему сан префекта претории на степень епископа кесарийского, было отказаться навсегда от древних привилегий своей церкви и стать в разряд простых митрополитов. Фалассий кесарийский, не подписываясь под 28 правилом Халкидонского собора, надеялся на более благоприятные результаты от того сопротивления, которым должны были встретить это правило легаты папы Льва В.; но его надежды оказались совершенно напрасными, а собственное положение не дозволяло ему поддерживать оппозицию. Сам Фалассий был поставлен в Константинополе, и к тому же его репутация была потрясена его союзом с Диоскором. Сопротивление с этой стороны, поэтому не могло быть упорно и продолжительно.

И действительно, Фалассий примкнул к канону при его вторичном чтении на соборе. Он выразился неопределенно в том предположении, что можно пойти к архиепископу Анатолию и устроить свои дела. Но и это ему не удалось, и 28 правило получило утверждение на соборе.

Правила Халкидонского собора определяют патриархат с диоцезальным собором как третью церковную инстанцию, к которой можно апеллировать на приговоры митрополитов и епархиальных соборов. В соответствии с этим, предоставляя святейшему престолу нового Рима, удостоившегося чести быть городом царя и сената, равные преимущества с престолом древнего Рима, так, чтобы константинопольский был вторым по римском, собор усвояет константинопольской кафедре и власть вполне аналогичную с правами древнего Рима: подчиняет ему три диоцеза — понтийский, асийский и фракийский. Но права митрополитов в этих диоцезах остаются неприкосновенными: «каждый митрополит упомянутых диоцезов с епископами своей епархии да рукополагает епископов епархии, как предписано божественными канонами». Все митрополиты избираются по канонам епископами своих епархий и представляются константинопольскому патриарху, который утверждает и рукополагает их. Исключение сделано только для епископов у варваров, у инородцев, поселившихся в этих диоцезах. Неустроенность этих епархий

232

 

 

заставила непосредственно подчинить их Константинополю, а не митрополиту. Замечательно, что на этом правиле основывалось (впоследствии) право Константинополя на русскую церковь, хотя тогда русской церкви еще не существовало. Сделано было перетолкование этого правила: проведена была черта на север через Черное море; все народы направо от черты (к востоку) отнесены к диоцезу понтийскому, а жившие налево (к западу) к диоцезу фракийскому.

Таким образом, митрополиты кесарийский, ефесский и ираклийский по своим правам ничем от других митрополитов не отличаются; их неокрепшие прерогативы теперь были погребены навеки. Взамен действительных прав впоследствии их наградили только звонкими титулами: митрополит кесарийский — экзарх Понта и Каппадокии и πρωτοθρόνος; ему усвоено право поставлять константинопольского патриарха в случае болезни или отсутствия митрополита ираклийского. Второе место занял митрополит ефесский, носивший титул экзарха асийского диоцеза. Митрополит ираклийский удержал за собой обычную привилегию — поставление константинопольского патриарха, если он избирался не из епископов, в противном же случае совершал обряд настолования,— и получил титул: экзарх всей Фракии и Македонии.

Как третья церковная инстанция в церковных делах своих диоцезов, константинопольский патриарх в принципе стоит совершенно на равной степени со своими собратьями — другими патриархами. Но на деле сделано одно весьма важное ограничение, которое, несомненно, должно было повести к возвышению константинопольского патриарха над всеми другими. В спорных вопросах от суда митрополитанских соборов дозволено было (9, 17) апеллировать или к экзарху соответствующего диоцеза и его собору, или же к престолу царствующего града Константинополя,— альтернатива, открывавшая для последнего весьма широкую возможность вмешательства в дела других патриархов и — проявления своего первенствующего авторитета над ними. С тех пор как экзархи стали в указанное положение, апелляция к ним перестала быть даже вероятной. Халкидонский собор был созван в такую эпоху, когда термины: экзарх, патриарх и другие, не были строго установлены и разграничены и не получили еще своих характерных черт; так, например,

233

 

 

Домна, патриарха антиохийского, называли и патриархом и экзархом. В этой параллели названий заключалось зерно развития власти и значения константинопольского патриарха. Открывалась возможность, чтобы лица, недовольные своим экзархом, обращались в Константинополь, и таким образом константинопольский патриарх становился апелляционной инстанцией всего востока даже по делам всех других патриархов. Не доставало лишь того, чтобы константинопольская кафедра формально была объявлена апелляционной инстанцией по делам других патриархов. Эту прерогативу предоставила ей новелла Юстиниана от 530 г., и тогда константинопольский епископ стал к другим патриархам в отношение, напоминавшее авторитет praefecti urbis или praefecti praetorio в отношении к викариям диоцеза.

А до этого времени константинопольские патриархи успели проявить свой авторитет над александрийским в низложении Иоанна Талайи и возведении на его место Петра Монга, потом в поставлении на ту же кафедру в 519 г. Павла. В Константинополе всеми мерами пытались добиться того, чтобы новый патриарх рукоположен был в самой столице, но ввиду решительного протеста папского легата Епифаний константинопольский должен был отправиться для хиротонии в Александрию. Над патриархатом антиохийским авторитет Константинополя проявился в рукоположении Стефана антиохийского и затем Иоанна, митрополита тирского, без всякого ведома антиохийского патриарха Каландиона.

Таким образом, невидный суффраган митрополита ираклийского стал во главе иерархов востока, преемников Петра и евангелиста Марка, и даже выше их, и кафедра, которая в доказательство своих прав могла предъявить лишь политическое значение столицы, но ничего чисто церковного, затмила собой древние апостольские престолы Александрии и Антиохии.

Борьба, которую вели против Константинополя александрийские архиепископы, была столь же упорна, сколько и бесплодна — потому, что они были в ней одиноки. Значение константинопольской кафедры не было делом личных дарований ее отдельных предстоятелей: оно было плодом церковного состояния востока, или лучше — недостатков греческой расы. Александрийские иерархи могли одерживать какие угодно блестящие частные победы, но корень возрастающего зна-

234

 

 

чения Константинополя заключался в слабости правовых инстинктов восточного населения и в недостатке единства действия. Против этого зла были бессильны все стратегические таланты патриархов Александрии.

В самом деле, начало внутреннему усилению константинопольской епископии положено тем, что многие митрополитанские города отказались от выборов местных епископов и передали это дело в Константинополь. Это было такое самоограничение, которое на западе едва вероятно. Правда, за константинопольским епископом стояла сильная власть императоров востока, готовая поддержать авторитет его в этом деле. Но нельзя преувеличивать значения этой поддержки. Могли же антиохийские павлиниане поддерживать свой раскол до тех пор, пока он не пришел к своему естественному исходу. Равным образом могли же жители Кизика отстоять избранного ими епископа, несмотря на давний обычай и императорский закон, и поставленный константинопольским архиепископом Прокл должен был остаться в Константинополе, а Далматий удержал за собой кафедру. Таким образом, и на востоке можно было сохранить избранного епископа, несмотря на противодействие властей; но все несчастье состояло в том, что греки способны были поддержать любимого пастыря уличной демонстрацией или даже бунтом, но не способны были выдержать продолжительную осаду за свои нарушенные церковные права. В Риме Либерия отстояли, несмотря даже на целые годы его ссылки. В Константинополе из-за низложенного Павла произошло восстание, но затем примирились и с Македонием. После первого изгнания Златоуста волнение приняло столь опасные размеры, что он был восстановлен на кафедре; но когда его низложили во второй раз, то за его интересы стала только ничтожная горсть иоаннитов: большинство примирилось с Арсакием. За Македония II в Константинополе произошло восстание, которое едва не стоило Анастасию короны; но затем патриарх был все-таки низложен и его кафедру занял Тимофей. Словом, греки умели стоять за догматические идеи, которые не умирают и могут храниться в глубине сознания до их торжества целые десятилетия, но им не доставало выдержки в борьбе за людей, которые умирают, и за права, которые выходят из употребления вследствие наращения фактов противоположного характера.

235

 

 

Другое явление, также предполагающее слабое развитие чувства законности,— это частые апелляции к императору. Это зло должно было поднять значение Константинополя, несмотря ни на какое бескорыстие его предстоятелей: императоры, естественно, поручали разбор подобных апелляций епископам столицы, даже вопреки их желаниям. Против этого явления борьба могла вестись успешно только снизу, а не сверху. На западе соперничествующие епископы боцрские, конечно, поплатились бы самым объектом своего спора за апелляцию в Константинополь помимо диоцезального собора, и эдесские клирики погубили бы свое дело безвозвратно своей апелляцией к Флавиану.

Не то было на востоке. Здесь епископы, видимо, равнодушно относились к таким правонарушениям. Поэтому архиепископы константинопольские имели против себя единичные голоса затронутых непосредственно иерархов, и за себя — апатию огромного большинства епископов, которые привыкли тянуть врознь, и не расположены были к коллективному сопротивлению. И победа осталась за иерархом столицы.

 

б) Александрийский патриархат.

Александрийская церковная жизнь исторически сложилась своеобразно. Существует сказание о том, что ев. Марк учредил 12 пресвитеров, которые одного главного поставили во епископа. Отсюда получается такое воззрение, что пресвитеры в Александрии имели право хиротонии. Но в этом сказании употреблена не нынешняя терминология. Все епископские силы были сосредоточены в Александрии, и здесь церковная жизнь Египта имела свой центр. Остатком древнейшего строя было то, что епископ александрийский выступил митрополитом для всего диоцеза египетского, хотя христианство из Александрии уже распространилось по всему огромному пространству Египта. В Фиваиде ближайшие епископы собирались на соборы, обсуждали дела, избирали епископов, но хиротония все-таки принадлежала епископу александрийскому, который, таким образом, был в строгом смысле митрополитом Египта. Поэтому, как только против александрийских церковных отношений произошло в начале IV в. восстание, Мелитий ликопольский принял титул архиепископа и приступил к рукоположению епископов, поста-

236

 

 

вляя их не только в отдаленных, но даже и в ближайших к Александрии местах. Возникший отсюда спор на первом вселенском соборе решен был в пользу александрийского епископа. Последний был признан стоящим во главе всей египетской Церкви, а другого, подобного ему епископа, там не было.

Тот, кто впоследствии назывался патриархом александрийским, во время мелитианского раскола и вообще в цветущую пору церкви александрийской именовался архиепископом, обычно же он назывался в Египте папой. Архиепископом он называется и в веронских документах; этот титул архиепископа в приложении к александрийскому епископу встречаем и у Афанасия. В сущности, в приложении к александрийскому епископу наименование патриарха — неудобно: оно не соответствует объему его власти. Константинопольские патриархи только еще стремились к подчинению своей власти трех диоцезов, а александрийские епископы имели уже такую власть в Египте, Ливии Пентаполе, и власть самую сильную. Но это не была «potestas ordinaria». Они имели право рукополагать всех подчиненных епископов. Potestas ordinaria подчиняет епископу всех лиц, и мирян и пресвитеров,— власть, к которой в древности никто не смел и стремиться, и только Ватиканский собор с обычной эквилибристикой мог посягнуть на это преимущество, канонически обосновать его. В древнее время клирики подчинялись власти епископа, но не митрополита; распоряжения последнего они имели право не исполнять; следовательно, в древнее время архиепископы могли стремиться к меньшему объему власти, не к власти епископа, а к власти митрополита. В диоцезе египетском все епископы подчинены были папе александрийскому: фактически до 100 епископов получали его хиротонию. Это преимущество принадлежало папе александрийскому если не всегда de jure proprio, то — de jure delegato. Где нет митрополитов, там не может быть и патриархов. Александрийский папа был поэтому (фактически) митрополитом над огромной вверенной ему территорией, но не мог быть и не был патриархом, ибо не было подведомственных ему митрополитов.

Некоторые ученые, даже согласные с тем, что в IV веке дело обстояло именно так в Александрии во время Никейского собора, предполагают, что эта система впослед-

237

 

 

ствии изменилась и так получились митрополиты. Если действительно дело не сводится только ко времени арабского и турецкого владычества, когда митрополиты и патриархи держались только номинально, а относится к эпохе процветания Александрии, то, в сущности, понятие митрополит употреблялось [в применении к порядкам египетской церковной жизни] или по недоразумению, или по произвольному перенесению отношений одного места на другое.

Недоразумение покоится, главным образом, на одном месте послания Синесия, епископа птолемаидского, к Феофилу александрийскому, где Синесий прилагает себе титул митрополита [ер. 66: τὰ μητρῷα τῆς πόλεως δίκαια]. В действительности же оказывается, что это имя прилагали ему пасомые, а не он сам. Он заявляет, что одного заштатного епископа он принимал частным образом с таким почетом, что его собственные пасомые отзывались с негодованием и говорили, что он не должен так поступать. Граждане Птолемаиды вправе были назвать свой город митрополией, потому что она была таковой в гражданском отношении и для них епископ их города имел большее значение, чем епископ принимаемый. Здесь, очевидно, простой счет между городами, а не доказательство того, что Синесий был митрополитом.

Второе основание заключается в том, что, читая пригласительную сакру императора Феодосия Младшего на Ефесский собор, где повелевается взять митрополитов и епископов, выводят, что тогда существовал в Александрии митрополит. Но это предположение совершенно произвольно. Если бы Ефесский собор собирался в порядке нашего времени, то в Константинополе было бы заготовлено большое количество бланков, а в канцелярии надписаны были бы имена. Совершенно случайно сохранился до нашего времени бланк, адресованный Кириллу александрийскому 1). Но текст был выработан не для одного епископа, а для всех; следовательно, невозможно предполагать, что там предусмотрены были все епископские отношения и что дело изменилось при преемниках Кирилла.

Что митрополитов в Египте в это время действительно не существовало, на это указывают многие факты. Прежде

1) Ср. В. В. Болотов, Из церковной истории Египта. Вып. III. Архимандрит тавеннисиотов Виктор при дворе константинопольском в 431 г. Христ. Чт. 1892,1, 343-346 (отд. отт. 216-219).   А. Б.

238

 

 

всего, митрополитство предполагает при митрополите епархиальный собор, но в Египте он не был собираем. От Феофила сохранилось несколько посланий, разъясняющих порядок суда в то время. Чтобы оценить значение заключающихся в них данных, нужно не упускать из виду, какие права и обязанности в этом случае обычно соединялись со званием митрополита. Было уже упомянуто, что епископ есть potestas ordinaria, т. е. лицо, хиротонисующее пресвитеров и диаконов в пределах своей епископии и имеющее право духовного суда над клириками и мирянами. Миряне, правда, могли быть судимы и пресвитерами, а епископ являлся апелляционной инстанцией, в которой можно было обжаловать решение пресвитеров. Но в спорах пресвитеров епископ являлся непосредственным судьей. Митрополит же, кроме того, что он был епископом, являлся двойной инстанцией: он во-первых, являлся судебной инстанцией по суду над епископами, и, во-вторых, апелляционной инстанцией по жалобам клириков и мирян на суде епископов. Кроме права хиротонии и суда, митрополиту принадлежит еще право «визитации» — известного надзора за епископами. Он притом делал распоряжения на всю епархию в делах, не терпящих отлагательства, но потом заявлял об этом на следующем соборе, который утверждал или отвергал его распоряжения, так что все они носили провизорный характер. Когда епископ имел подчиненных епископов, которых рукополагал, судил и принимал апелляции, такой епископ был уже митрополитом.

В городе Никополе (ныне Сиут) возникло дело по многим жалобам на несправедливые действия местного епископа Аполлона. Если бы в Никополе был свой митрополит, то епархиальный собор должен бы был высказаться по этому поводу. Все дело касалось Аполлона, совершившего несколько хиротоний поспешно: рукоположенные лица оказались связанными браками, незаконными с точки зрения церковной, но вполне законными с точки зрения гражданской власти. Дело пошло на суд Феофила александрийского, который для решения этого дела послал Аммона, снабдив его своей инструкцией о том, что он должен исследовать. Например, одно хиротонисованное лицо обвинялось в том, что было женато на близкой родственнице, что и не оспаривалось. Но брак был заключен до крещения и до крещения

239

 

 

умерла жена. По мнению Феофила, обвинение против Аполлона в этом случае несостоятельно. Если бы затем оказалось, что клирик показал неверно, то он сам подлежал низвержению, а Аполлон опять-таки не виноват, если бы доказал, что это ему не было известно и при хиротонии ему об этом никто не заявил. Таким образом, для решения дела, не затрагивающего каких-либо отношений между епископами, посылается делегат от александрийского епископа. Но это был не единственный случай. Если бы в Александрии были митрополиты, то они должны были решать дела или собственной властью или на местных соборах.

То же явление наблюдается в переписке Синесия. В одном местечке [в селениях Палевиске и Идраке] по случайным обстоятельствам открылась кафедра епископа, так сказать, самовольно, помимо воли александрийского епископа [и был поставлен туда без соблюдения обычных канонических требований Филоном киренским Сидирий]. Во время арианских смут на киренскую кафедру потребовался энергичный человек, боец. Такой и был избран Афанасием александрийским в лице Сидирия. Но когда этот епископ состарился, он опять удалился в отдаленный уголок Ливии. Никогда до него в этом месте не было епископов. Когда упомянутый епископ скончался, то жители заявили, что они желают быть причисленными к Эритре, епископом которой, Павлом, они были довольны. У Феофила возникла мысль открыть кафедру в этих деревнях, и Синесию было поручено уговорить жителей, чтобы они избрали себе нового епископа. Но они умоляли не делать их сирыми при жизни отца. Несомненно, что и учреждение кафедры подлежало бы ведомству Синесия, если б он был митрополитом. Однако он являлся лишь делегатом по поручению Феофила александрийского. Здесь пришлось ему согласиться с воплями жителей и просить Феофила не открывать новой кафедры. Затем он решил здесь другое дело между Павлом и Диоскором дарданским. Дело шло о владении каким-то спорным пограничным местечком. Здесь Павел оказался неправым и сознался. Диоскор пошел на всевозможные сделки, и дело кончилось миром. Но потом еще явилось дело о церковной растрате, которое он мог решить своей властью; но и об этом деле он донес Феофилу александрийскому [ер. 67].

В другом письме дело касалось хиротонии епископа. Не

240

 

 

в городе, а в селении (κώμῃ) Ольвии скончался епископ. Надо было подыскать заместителя. Сюда опять прибыл Синесий по поручению Феофила. Кандидатов было много, но все остановились на одном достойнейшем, замечательном святостью своей жизни, который был известен и Синесию,— Антонии. Кроме Синесия здесь были налицо еще два епископа; один из них уже хиротонисал избранного во пресвитера и дал о нем самую лестную аттестацию. Таким образом, было все для законности поставления епископа, было получено утверждение и со стороны присутствовавших епископов, а их было три, что по правилам вполне достаточно для хиротонии епископа. Если бы Синесий был птолемаидским митрополитом, то он мог бы утвердить избрание и хиротонисать избранного, между тем в письме к Феофилу он говорит: «Теперь для совершения этого дела не достает самого главного — твоей священной руки; в ней нуждаются ольвиаты, а я — в твоих молитвах». Это свидетельствует, что Синесий, как не митрополит, не пользовался ни митрополичьим правом суда, ни митрополичьим правом хиротонии [ер. 76].

Таким образом, нет данных утверждать, что в Александрии были в то время митрополиты. Остается во всей силе тот тезис, что александрийский патриархат был громадной митрополией. Здесь александрийский епископ добился того, к чему стремились все, но не достигали. Папа александрийский есть лишь номинальный патриарх, в действительности же он был митрополитом.

Этот строй александрийской церкви имел важное влияние и на другие стороны церковной истории. Весьма вероятно, в историческом ходе было бы меньше путаницы, если бы строй александрийской церкви не был так своеобразен. На Ефесский собор вызваны были митрополиты с немногими епископами. Кто был знаком со строем александрийской церкви, тот понимал, что, если строго руководствоваться буквой императорского предписания, то Кирилл поступил неправильно: он должен был явиться с немногими епископами. И когда он явился с 50 епископами, то восточные закричали на это, как на нечто незаконное. Однако с высшей исторической точки зрения здесь не было ничего особенного. Это была лишь случайность, что александрийская церковь была всего только митрополией. Ее вполне можно

241

 

 

было разделить на 9 митрополий, так что 45 епископов (9x5) как раз соответствовали тому числу, с каким явился Кирилл.

Таким образом, в александрийском экзархате патриаршество не привилось. Египет остался при прежней форме правления. Убеждение в главенстве александрийского епископа было убеждением всех епископов египетских, и когда Диоскор александрийский впал в ересь, египетские епископы оказались как бы без вождя. Без александрийского епископа они отказывались от участия во всех важных делах: так, между прочим, они отказались подписать ὅρος Халкидонского собора на том основании, что они все делали под руководством своего архиепископа александрийского. И отказались не только сторонники Диоскора, но даже и противники его. Таким образом, здесь для развития патриархата был положен предел.

 

в) Антиохийский и Иерусалимский патриархаты.

В Антиохии дела обстояли с идеальной правильностью. Развитие антиохийского патриархата не подвергалось никаким потрясениям. Но, к несчастью, Антиохии как бы на роду было написано не расти, а малитися. Заняв не второе, а третье место в списке патриархатов, она была сдвинута и с этого места вследствие возвышения Константинополя. Кроме того, она должна была выделить из себя новый патриархат — иерусалимский.

Происхождение иерусалимского патриархата является делом одного лица — Ювеналия иерусалимского, хотя прецеденты были и раньше, только неудачные. Возвышение иерусалимского епископа имело в своей основе чисто церковные воззрения. Разрушенный до основания при Адриане, Иерусалим влачил жалкое существование под именем Элии Капитолины. Значение — политическое — этого городка было так ничтожно, что епископ иерусалимский должен был занять скромное место суффрагана митрополита Кесарии палестинской. Но память о древней славе этой скромной кафедры живо сохранялась в христианской церкви: здесь Элию Капитолину игнорировали и знали только Иерусалим. Поэтому епископ «апостольского иерусалимского престола» разделял с кесарийским митрополитом честь председательства на соборах; Оригена

242

 

 

вместе рукополагают и кесарийский Феоктист, и иерусалимский Александр. На соборе Антиохийском 272 года иерусалимский епископ занимает место выше кесарийского. И замечательный факт: Евсевий, сам митрополит кесарийский, в своей истории сообщает непрерывный ряд епископских преемств на иерусалимской кафедре — и не делает этого относительно кафедры кесарийской. Авторитет иерусалимской церкви в его глазах был так велик, что он представляет собой превосходящую славу пред какой-то Кесарией.

Никейский собор по собственному почину санкционировал это освященное преданием уважение к иерусалимской кафедре, предоставив епископу Элии последование чести с сохранением канонической власти над ним кесарийской митрополии. Вероятно, в силу этого преимущества епископы иерусалимские поставляли епископов кесарийских. Вскоре затем обстоятельство, по-видимому, случайное высоко подняло значение епископа иерусалимского. Это было путешествие Елены в Святую землю. Последовавшее затем построение базилик обратило на епископа иерусалимской парикии внимание императора: Макарий иерусалимский получил от Константина золотошвейную столу и в письмах к нему император титуловал его епископом Иерусалима и Палестины. Начавшиеся путешествия в Святую землю возвысили богатства иерусалимской кафедры еще более. И иерусалимские епископы очень скоро позволили себе вторжение в канонические права своего митрополита. Макарий рукополагает епископа диоспольского, его преемник Максим без всяких сношений с Кесарией созывает собор и принимает Афанасия в церковное общение. Тот и другой факт правонарушения остался без последствий. Но когда по стопам своих предшественников пошел и Кирилл и также вступил со своим митрополитом в состязание о первенстве, то был низложен — по какому-то пустому поводу — Акакием кесарийским. Кончилось, однако, тем, что Кирилл на соборе Константинопольском 381 г. был признан епископом Иерусалима, «матери всех церквей», и сидел выше епископа кесарийского. В 415 г. на соборе в Лидде епископ иерусалимский должен был занять второе место после кесарийского.

Главенство кесарийского митрополита над епископом иерусалимским долго было бесспорным фактом. Когда возникло

243

 

 

дело вследствие спора Иеронима с Руфином о мнениях Оригена, и Иоанн иерусалимский, несомненный оригенист, обратился к посредству Феофила александрийского, то сам Иероним указал на неправильность его действий. Он говорил, что должно было бы обратиться к кесарийскому епископу; а если он считал его не беспристрастным, то перенести дело на суд следующей инстанции, к епископу антиохийскому, но никак не александрийскому. Итак, факт подчинения иерусалимского епископа митрополиту кесарийскому не подлежит сомнению.

Дальнейшие шаги были таковы, что кесарийский митрополит стушевался. После споров оригенистов и Пелагия с Целестием наступило временное затишье, прерванное несторианской ересью и созванием Ефесского вселенского собора. На соборе мы не видим кесарийского митрополита, а значительное количество палестинских епископов явилось сюда под начальством Ювеналия, епископа иерусалимского. Дело ведется так, что Ювеналий занял высокое положение; епископы палестинские отзываются о нем, как о своем главном вожде. Так как Ювеналий сразу стал на сторону Кирилла александрийского, то он создал этим исключительное положение себе; он стал persona gratissima среди александрийцев, отстаивающих православное исповедание. Так как он стоял в зависимости от антиохийского епископа и стал на сторону его противника александрийского епископа, то этот шаг вменили ему в заслугу; за догматическую борьбу он был вознагражден на счет восточного патриархата. После вопросов догматических был поставлен вопрос о границе епархий, и несколько областей, ранее подвластных антиохийскому епископу, очутились у иерусалимского.

Предвидеть это было нетрудно. Побочная сторона вопроса обрисовалась очень скоро. Возник вопрос об автокефальности кипрской церкви. На Кипре было несколько епархий, составлявших целую митрополию, и вопрос состоял в том, зависели ли они от антиохийского епископа, или были самостоятельны. Дело началось с жалобы кипрских епископов на антиохийского епископа, что он вмешивается в их дела. Если прочитать внимательно их заявления, то окажется, что кипрянам не удалось дать удовлетворительного ответа: они не подтверждали фактическими данными, что кипрские церкви

244

 

 

были самостоятельны и сами ставили себе митрополита, а только заявляли, что так всегда было. Невозможно было в Ефесе собрать точные и подробные свидетельства по этому делу, и собор должен был принять их голословные заявления на веру и объявил кипрскую митрополию автокефальной, признав вторжения Иоанна неправильными.

Это являлось указанием на то, что все епископы, могущие представить доказательства своей независимости, могут воспользоваться благоприятными обстоятельствами. Таким был Ювеналий иерусалимский. Он повел дело столь решительно, что подчинил своей власти не только палестинские епархии, которые едва ли были в зависимости от антиохийского епископа, но также Финикию и Аравию. Иоанн антиохийский протестовал, но Ювеналий подкрепил себя императорским эдиктом, который наложил на Иоанна молчание. Такой образ действий возмутил даже Кирилла александрийского, который писал в Рим, побуждая к восстанию самого папу, чтобы он потребовал status quo первого вселенского собора, что было неблагоприятно для Ювеналия. Но Ювеналий понимал силу обстоятельств. Догматический спор был не окончен, и Кирилл александрийский ради союза смотрел сквозь пальцы на этот захват.

Но антиохийские епископы не успокоились и воспользовались благоприятными обстоятельствами. Так как Ювеналий скомпрометировал себя союзом с Диоскором на разбойничьем соборе и на Халкидонском соборе подвергался опасности низложения, то он сделался уступчивым. Когда на Халкидонском соборе начались икономические рассуждения, то состоялось между антиохийским и иерусалимским епископами полюбовное соглашение, причем Ювеналий возвратил антиохийскому епископу Финикию и Аравию, а сам удовольствовался тремя Палестинами. Отцы собора с удовольствием встретили это проявление духа мира и утвердили их соглашение. Уступчивость Максима антиохийского объясняется тем, что положение его было непрочно, так как предшественник его Домн был еще жив, и могло возникнуть дело, которое повело бы к тому, что законным епископом сделался бы Домн, а Максим должен был бы ждать на покое, пока Господь не призовет к себе Домна. Так как его положение было неблагоприятно, то ему желательно было, чтобы на него смотрели, как на человека уступчивого и приятного. Но когда после

245

 

 

Халкидонского собора Максим утвердил свое положение, а Домн монастырское уединение предпочел общественной деятельности, Максим понял, что сделал промах, что мог потребовать большего, и другие епископы были недовольны его уступчивостью. Максим хотел дать делу обратный ход, завел сношения с римской церковью, но ему не удалось подвигнуть папу. Соглашение на Халкидонском соборе было достаточно ярким, чтобы образовать пятый патриархат.

О титуле, конечно, не могло быть и речи, но, во всяком случае, сделался очевидным конец того порядка, который был установлен на первом вселенском соборе. Если от епископа Воскресения Христова зависели три Палестины, то он из епископа-суффрагана делался сам архиепископом. Таким образом, Халкидонский собор доставил торжество иерусалимскому епископу: прибывши на собор епископом, он возвратился архиепископом или патриархом, хотя эти названия и не были легализированы.

На первых порах это доставило ему много хлопот: он должен был порвать связь с Диоскором и монофизитами, за что те обвиняли его в том, что он продал веру за патриаршество; они не желали видеть его в Иерусалиме, устроили несколько диких выходок против него, так что он должен был бежать из Иерусалима. Но он возвратился при помощи военной силы, восторжествовал и утвердился патриархом в Иерусалиме. Итак, пятый патриархат остался фактом.

 

г) Патриархат Justinianae Primae.

В истории была еще попытка основать шестой патриархат или пятый восточный. Он обязан своим происхождением желанию императора Юстиниана I почтить место своего рождения, селение Ταυρήσιον. Он сделал его важным городом и назвал Justiniana Prima. Местоположение этого города неизвестно, но, может быть, он находился около Ахриды (древней Лихниды). С возвышением гражданского положения этого города, он возвысил и церковное значение его.

Дело создалось на чисто гражданской почве. Сделана была историческая справка, по которой praefectus praetorio per Illyricum имел свое пребывание в Сирмии, а под натиском

246

 

 

варваров он перешел в Фессалонику. Епископы Фессалоники пользовались правами патриарха (об этом говорит Феодор Чтец). Место рождения Юстиниана лежало в области, подчиненной епископу фессалоникскому. Юстиниан поставил на вид, что, так как нашествие варваров отражено, то нужно перенести местопребывание префекта претории на север, но не в Сирмий, а в Юстиниану Первую. В то же время он почтил Юстиниану в церковном отношении. 15 апреля 535 г. он написал к епископу ее Кателлиану новеллу, объявляя эту кафедру независимой от фессалоникского епископа. Она приобрела права над обширными епархиями, куда еще отходили некоторые епархии западного Иллирика. Но этим фессалоникская кафедра ей не подчинялась и права ее не затрагивались. Император хотел устроить в Юстиниане не то митрополию, не то патриархат. Таким образом, эта кафедра создана императором.

В Риме раздались протесты, но они были подавлены Юстинианом, и патриархат создается по соглашению с папой Вигилием.

Вероятно, Вигилий был прижат к стене и купил свободу в догматических делах уступками в канонических — признанием Justinianae Primae патриархатом. Но если Юстиниану удалось уладить те возражения, которые предъявлялись из Рима по поводу утверждения новой кафедры, то он не в силах был устранить всех препятствий, ибо кафедра эта была утверждена произвольно. Второму представителю ее, Бененату, пришлось впутаться в поднятый Юстинианом вопрос «о трех главах». Крупной роли играть епископу не пришлось, а самое вмешательство в это дело окончилось для него довольно печально. Епископ Юстиниан Первый не имел мужества стать на сторону своих епископов, но примкнул к партии, которая осуждала «три главы», и защищал judicatum Вигилия. Но свои же епископы проучили его: они составили собор и произнесли над ним отлучение. Поэтому на пятый вселенский собор он не явился, и положение его оказалось слишком неопределенным. Он не имел поддержки сверху—от императора, и твердой опоры снизу — от епископов. Третьему епископу Иоанну папа римский послал pallium. Тот не отказался от этого почетного, но унизительного дара, и, следовательно, сам подчинился власти папы.

Таким образом, выдуманный Юстинианом I патриархат

247

 

 

существовал недолго, ибо другие епископы не желали возвышения кафедр, не имевших ни религиозного, ни гражданского значения. Усилия Юстиниана разбились о несочувствие старейших патриархов к новому патриархату.

 

д) Римский патриархат и развитие папства.

Запад сам по себе не создал системы, соответствующей положению дел на востоке. История патриархата на западе сводится к истории одной римской кафедры. Римские иерархи были епископами Рима и его окрестностей, а также митрополитами над «ecclesiae suburbicariae». В этих пределах их юрисдикция была бесспорна. Кроме того, они были патриархами над Италией, и этот патриархат имел тенденцию расширяться все далее и далее. Пока римские епископы развивали свои права только на западе, они стояли на почве канонической. Но они захотели уже быть папами на востоке и в этом стремлении своем сошли с историко-канонической почвы на почву догматическую. Их положение, как пап, составило предмет оживленной полемики и повело, в конце концов, к разделению церквей.

Носителями централизации на западе являются римские епископы, большей частью дети того миродержавного Рима, который поставил своей исторической миссией — властвование над народами, и в своей исторической жизни заявил, что он в совершенстве одарен теми духовными качествами, которые были столь необходимы для выполнения такой задачи. Римские епископы были мастерами своего дела: национальный инстинкт в их действиях нашел блистательное выражение. Что их победы были делом их национального гения, или — лучше — того направления церковной жизни, импульс к которому дан воздействием романского на христианское, это видно из того, что огромное большинство римских епископов принадлежит скорее к разряду посредственностей, чем личностей высоко даровитых. Но осуществлять свои централизационные планы им приходилось среди народов романских или романизованных, в которых правовые и властительные инстинкты были столь же тонко и полно развиты, как и в самих римских первосвященниках. Задача последних была поэтому весьма трудная, и история ее осуществления возбуждает интерес даже эстетической природы,

248

 

 

как состязание достойных друг друга соперников, борьба равных с равными, где каждый пункт приходится брать с бою и после упорного сопротивления.

Национальный инстинкт выразился самым блистательным образом в действиях римских епископов. Но, признавая это объяснение удовлетворительным для целостной истории папства, приходится задумываться, когда речь идет о начале его обнаружений. Дело в том, что в настоящее время доказано, что церковь римская в начале своего существования была скорее церковью греческой, чем латинской. Христианство сначала здесь распространялось в низших слоях общества — между рабами, которые были нелатинского происхождения. В первые два века существования церкви епископы в Риме были не римляне, а греки, и язык греческий был средством официальной переписки. Первое послание римской церкви — папы Климента написано на греческом языке: Ипполит известен как один из выдающихся греческих писателей. Только с половины III века, со времени папы Корнилия, римская церковь начала пользоваться латинским языком для сношения с западными церквами.

Таким образом, первые толчки римской централизации дали лица не латинского происхождения. Из каких же теперь начал исходили первые римские епископы, выразившие те претензии, которые впоследствии развились в папистические?

Перечитывая послание Климента к Коринфянам, можно убедиться, что оно написано от церкви, которая о себе не низкого мнения, которая при всем христианском смирении и любви знает, что она представительница огромного нравственного значения. Нужно при этом принять во внимание обстоятельства, среди которых оно написано. Оно послано не от имени римского иерарха; из послания мы не узнаем даже имени автора, можно догадываться только, что пишущий послание — один из предстоятелей римской церкви. Он представляется пишущим от лица мирян, говорит во множественном числе и употребляет такие выражения: «мы сами повинуемся начальству». Послание к Коринфянам писано по поводу беспорядков в коринфской церкви. Но кто пишущего уполномочил ввязываться в посторонние смуты? В Риме получено было только известие о неустройстве в коринфской церкви, и вдруг предстоятель римской церкви бе-

249

 

 

рет на себя дело улажения посторонних смут. Самое послание не отзывается высокомерностью, автор его заявляет, что он не учит, что он не авторитет для церкви апостольской; но, тем не менее, пишущий, хотя и во имя Божие, требует принятия его послания и повиновения. «Если не послушаетесь повелений,— говорит автор послания к Коринфянам,— то подвергнетесь немалой опасности: мы посылаем послание, чтобы вы знали, что мы заботились, чтобы у вас скорее был восстановлен мир. Если же кто не послушает, то лица, посланные нами, да будут свидетелями между нами и вами. Если же послушаетесь, то это доставит нам радость». «Свидетелями между вами и нами» — эта библейская форма есть форма очень торжественная (например, у Иис. Нав. XXII, 27). Таким образом, автор послания говорит с авторитетом, требует повиновения, усвояет себе право заботиться об умиротворении посторонних церквей. Это, так сказать, первое отношение римской церкви к другим церквам.

Прошло несколько времени и при римском епископе Пие I (140—155 г.) братом его было написано сочинение «Пастырь» Ерма. Автор его не был иерарх, был женат, происходил из торгового сословия, и названное сочинение назначил для церкви римской; при этом экземпляр его послал некоему Клименту, но с тем, чтобы он сообщил его всем церквам. Последнее было поручено Клименту; правда, это еще не говорит об авторитете Климента, но все же это было очень лестно для исполнителя этого поручения.

Через одного преемника Пия мы встречаем на римской кафедре Сотира, от которого сохранилось послание к коринфской церкви во время епископства здесь лица, известного своей литературной деятельностью, Дионисия коринфского. Послание Сотира замечательно тем, что в нем имеются интересные штрихи, которыми обозначается своеобразное положение римской церкви среди других церквей. Она занимает в отношении к ним как бы покровительственное положение; она посылает помощь бедствующим в рудниках и слабых духом поддерживает словом увещания. Почему римская церковь посылает материальное пособие церкви коринфской — это в послании Сотира не разъяснено; может быть, эта последняя церковь просто нуждалась в деньгах. Послание Сотира было принято торжественно и с почетом прочи-

250

 

 

тано в церкви коринфской. Указание на такое выдающееся положение церкви римской встречается еще у Игнатия антиохийского; у него она называется «предстоящей в любви». Таким образом, уже в первые времена христианства мы находим авторитетное положение церкви римской, до известной степени признанное.

На чем же этот авторитет держался? Разумеется, имело значение то обстоятельство, что на западе одна только римская церковь была «sedes apostolica» и «ecclesia matrix» для большинства других, так что отношения ее к западным церквам понятны. Но здесь мы видим, что стремления римской церкви направлены на греческие церкви, которые света Христова учения от нее не приняли и сами были апостольского происхождения, так что здесь апостольский авторитет церкви римской не мог падать на весы особенно сильно. Тот факт, что церковь римская, так сказать, гордилась мученичеством апостолов (особенно, если заметить отличие «μάρτυς» от нашего «мученика»), получает важное значение. Здесь апостолы сказали свое последнее слово, пострадав за Иисуса Христа. Однако это не особенно выделяло римскую церковь и у лица, жившего и действовавшего на западе, говорившего и писавшего по-гречески.

Св. Ириней лионский и был таким лицом. Этот пастырь церкви в борьбе с гностиками и их учением говорит, что представители этого учения не могут доказать происхождение его от апостолов, а кафолическая церковь может доказать происхождение своего учения от «апостолов, и именно через преемство епископов. Но так как,— говорит Ириней,— долго перечислять епископов всех церквей, то мы укажем на предстоятелей великой и древней церкви, устроенной и основанной от славных двух апостолов Петра и Павла,— церкви римской. Предание, которое она имеет от апостолов, хранит она через преемство епископское, и, указывая на него, мы победим тех, которые по человекоугодию, тщеславию, злоупотреблению делают недолжное (qui praeter quam oportet [= греч. δεῖ] colligunt), потому что необходимо к этой церкви, вследствие ее преимущественного перевеса, сходится вся церковь, т. е. все верующие, и в этой церкви сохраняется предание. Ad hanc enim [к римской церкви] propter potentiorem [Massuet ex conj: potiorem] principalitatem necesse est [по-греч., вероятно, стояло: διὰ τῆν ἱκανωτέραν πρωτείαν συνέρχεσθαι

251

 

 

ἀνάγκη omnem convenire ecclesiam, hoc est eos qui sunt undique fideles, in qua semper ab his qui sunt undique conservata est ea, quae est ab apostolis, traditio (Adv. haer. III, 3,2).

Вот чем мотивируется положение римской церкви. Значение ее лежит в том, что в ней легко сохраняется предание, и хранителем этого предания является не римский епископ сам по себе, а сходящиеся в Риме — qui sunt undique fideles («Верующие отовсюду»). Такому вселенскому преданию естественно должен подчиняться каждый; но «схождение» к римской церкви всей церкви вселенской означает не это. Здесь стоит не «oportet» (= δεῖ), как выше, а простое «necesse est» (= ἀνάγκη), т. е. св. Ириней указывает не на долг, а заявляет простой исторический факт, совершающийся в силу практической необходимости. К этой церкви собирались все, собирались вследствие первенства Рима как столицы, и потому римская церковь была естественным сборным пунктом для всех христиан — хранителей предания. А что должно разуметь под тем, что «все необходимо сходятся к римской церкви», разъясняет 9-е правило Антиохийского собора (IV в.). Здесь говорится: τοὺς καθ' ἑκάστην ἐπαρχίαν ἐπισκόπους εἰδέναι χρὴ, τὸν ἐν τῇ μητροπόλει προεστῶτα ἐπίσκοπον καὶ τῆν φροντῖδα ἀναδέχεσθαι πάσης τῆς ἐπαρχίας διὰ τὸ ἐν τῇ μητροπόλει ἀπανταχόθεν συντρέχειν πάντας τοὺς τὰ πράγματα ἔχοντας· ὅθεν ἔδοξε καὶ τῇ τιμῇ προηγεῖσθαι αὐτὸν, μηδέν τε πράττειν περιττὸν τοὺς λοιποὺς ἐπισκόπους ἄνευ αὐτοῦ — что «епископы каждой епархии должны знать, что епископ, предстоящий в митрополии, приемлет на себя попечение о всей епархии, так как в митрополию отовсюду стекаются все, имеющие дела; поэтому показалось нам благоугодным, чтобы епископ митрополии предшествовал и честью, и чтобы другие епископы без его согласия ничего не делали». Таким образом, митрополит как бы стягивал вокруг себя всех епископов известной области. И Лев В., передавая власть митрополита епископу Арля, мотивирует это тем, что здесь бывает стечение (concursus) из всех городов (ер. 65: ad hanc [civitatemex omnibus civitatibus multarum utilitatum causa concurritur).

Таким образом, Рим являлся центром потому, что он — столица всего мира. Отсюда несомненна его выгода. Сюда стекались со всех концов христианского мира, почему епископ его мог лучше всех других знать о состоянии церквей,— мог знать нужды и удовлетворять их,— мог знать смуты и

252

 

 

умиротворять их; и, наконец,— в догматическом отношении он мог проверять свои местные богословские воззрения, справляясь, как мыслят другие церкви о том или ином догмате. Таким образом, человек, обратившийся в Карфаген, мог бы узнать только воззрение этой церкви, а обратившийся в Рим мог бы узнать воззрение всей вселенской церкви. Заимствуя сравнение из нашей обыкновенной практики, можно сказать, что римский хронометр потому имел такое преимущество, что он всегда был проверен по вселенскому времени, тогда как другие хронометры показывали только местное время. Вот как сложились исторические преимущества римской церкви, опираясь на которые, ее последующие предстоятели пошли прогрессивным путем.

При папе Викторе (первом с латинским именем) был первый случай обнаружения римского авторитета. Неизвестно, под каким влиянием, но можно догадываться, что под влиянием сектантов с востока, римский епископ признал, что восточные (малоазийские) церкви не как должно (не в воскресный день весеннего полнолуния) празднуют праздник пасхи. Отменить эту практику Виктор и решился. Он пытался даже отлучить восточные церкви, но эта первая претензия встретила сильный отпор. Во главе практики восточных церквей стоял епископ церкви ефесской Поликрат. Он от имени всех малоазийских (восточных) церквей и дал этот отпор. Он дал понять Виктору, что здесь празднуют так пасху по преданию апостолов, и что он, 8-й из своих родственников — епископов ефесских, прочитал все Писание и угроз не боится. И св. Ириней, в письме к Виктору, указывал на существование этого спора еще при св. Поликарпе смирнском и Аниките римском, и что — значит — тревожиться нечего. Так этот спор и окончился ничем.

При преемниках Виктора началась смута [из-за вопросов о церковной дисциплине], которая произвела даже разделение на западе. Тертуллиан восставал против римского епископа за то, что он прощал за покаяние и тяжкие грехи. Корнилию, епископу римскому, пришлось вести борьбу с Новатианом. И Новатиан, и Корнилий обратились к суду церкви вселенской; писали, например, Дионисию александрийскому и другим. Оттуда уговаривали Новатиана отказаться от своих претензий на римскую кафедру. При втором преемнике Кор-

253

 

 

нилия, Стефане, между римской и карфагенской церковью вышло столкновение и смута, которые могли охватить собою всю вселенскую церковь. Дело поднялось из-за крещения еретиков; последних, отказавшихся от своих заблуждений, римская церковь принимала в свое лоно без перекрещивания, церковь же карфагенская таковых обыкновенно перекрещивала. Стефан, епископ римский, надменно потребовал, чтобы церковь карфагенская оставила свою практику и, при принятии в церковь еретиков, следовала практике церкви римской. В споре этом принял участие Дионисий александрийский, который сказал свое примирительное слово, результатом чего было то, что распря, возникшая было между церквами, мало-помалу совсем прекратилась. Таким образом, уже в первый период христианской церкви мы видим со стороны римских епископов попытки утвердить свой авторитет. Замечательно здесь то, чем кончились эти попытки: Виктор и Стефан потерпели во время самого спора поражение, но, тем не менее, они защищали такую практику, которая впоследствии была принята вселенской церковью. С течением времени оказывалось, что для поместных церквей следовать практике римской церкви гораздо безопаснее, чем какой-либо другой церкви. Что же касается до таких фактов, которые могли набросить некоторую тень на римских епископов, то они скоро были забыты. Так, учение папы Каллиста, отзывавшееся савеллианством, было забыто еще в половине IV века. Темное дело антипапы Ипполита тоже скоро было предано забвению; Ипполита представили даже епископом города Порта и только открытие «Философумен» разъяснило все дело.

Очевидно, для того, чтобы выполнить задачу, хотя с относительным успехом, нужны были благоприятные обстоятельства и богатые средства. Действительно, римские первосвященники вырастают не из ничтожества, как это было с константинопольскими патриархами; они в своей борьбе отправляются от весьма прочного, высокого, исторически сложившегося положения. За них было обаяние первого иерарха в христианском мире. Они были первостоятелями той церкви, которая в тяжелые годы гонений приобрела себе славу практического благочестия,— того центра, который был образцом в культурном отношении. В продолжение трех столетий на римском престоле сменилось 28 епископов, и ни

254

 

 

один из них, насколько помнили люди нашего периода, не помрачил славы своего православия. Были примеры, что они выступали с претензиями, которые встречали сильный отпор со стороны их современников, но — замечательная историческая случайность: то мнение, которое они отстаивали, в конце концов, одерживало победу. Так было с вопросом о праздновании пасхи, о дисциплине относительно падших, о крещении еретиков. Все это не могло не импонировать на весь христианский мир. Еще прочнее поставлен был авторитет римских епископов на западе. Римская церковь была единственная «sedes apostolica» на западе, и это высокое определение стало для нее обыкновенным названием, почти собственным именем, через что она являлась как бы апостольской кафедрой по преимуществу. Для большей части западных церквей Рим был «ecclesia matrix». Предание о независимом происхождении некоторых церквей с востока было скоро забыто, и папа Иннокентий I (416) мог уже не боясь возражений высказывать такую мысль, что во всей Италии, Галлии, Испании и Африке не проповедовал никакой другой апостол, кроме св. Петра.

Таким образом, римские епископы уже в предшествующий период достигли весьма многого. Но свою задачу они разрешили еще далеко не в полном объеме и в рассматриваемый период: таковы были ее размеры и такова была сила встреченного ими противодействия.

 

Римский епископ как патриарх Запада.

Первый вселенский собор в 6 правиле, утверждая против притязаний мелитиан власть александрийского епископа над Египтом, Ливией и Пентаполем согласно с древними обычаями, указывает на подобные же права и обычаи епископа римского. «Да хранятся древние обычаи, существующие в Египте, Ливии и Пентаполе, чтобы александрийский епископ имел власть над всеми ими, потому что и римскому епископу это обычно; равным образом и в Антиохии и других епархиях да хранятся привилегии церквей (τὰ πρεσβεῖα)».

Правило это способно вызвать и вызывало много толкований. Римская церковь старалась всегда основывать на нем свои притязания на первенство, и в начале правила интерполировала строчку: Romana ecclesia semper habuit primatum.

255

 

 

При этом забыто, что говорить о распорядке вообще церквей на соборе не было никакого повода: правило имеет в виду лишь александрийскую церковь. Эта прибавка, как показывает греческий текст соборных актов, не только не подлинна, но даже и глупа: она показывает только, quali fronte одарены были некоторые римские деятели, если они не только основывали первенство Рима на фальшивой прибавке, но и осмелились прочитать ее на IV вселенском соборе после позорного обличения по делу Апиария еще 30 лет тому назад.

Дело перетолкований осложняется еще одним обстоятельством. Латинский историк Руфин изложил содержание 6 правила так: «чтобы древний обычай сохранялся в Александрии и в Риме и чтобы александрийский епископ имел попечение об Египте и римский епископ о suburbicariae ecclesiae». Понимание последнего термина не установлено с точностью, история его сама по себе довольно своеобразна.

При Августе вся Италия была разделена на 11 regiones. Некоторые (северные) regiones назывались annonariae; другие, в отличие от них,— urbicariae или suburbicariae. (Так, например, различали Picenum annonarium от Picenum suburbicarium). На почве такого деления и возникает вопрос об объеме субурбикарных провинций. При Диоклетиане Италия была поделена на 17 провинций, а эти провинции — на 2 диоцеза. Система управления была очень проста. Непосредственно после императора во главе управления стоял praefectus praetorio. А при Диоклетиане было 4 императора и 4 префекта претории, которые в этом числе были и во все последующее время существования римской империи. Префекты сделались гражданскими начальниками, хотя в правительственной системе Рима не было строгого различия между гражданскими и военными чиновниками. Слово «militare» поэтому было приложимо ко всякому лицу, стоящему на государственной службе. Таким образом, префекты претории были высшими сановниками в государстве, и на них невозможно было приносить апелляцию, пока префект не был смещен со своей должности. За префектами следуют их наместники, vicarii диоцезов, а последним были подчинены praesides, которые носили разные названия. Из 17 провинций 7 северных составляли диоцез италийский: во главе этого диоцеза стоял vicarius Italiae. Остальные десять были подчинены викарию in urbe Roma. Но самый Рим находился на особом положении:

256

 

 

во главе столицы стоял praefectus urbis Romae, сановник равного ранга с praefecti praetorio. Это положение префекта города Рима подало повод к особым осложнениям в схеме управления южной Италией. Vicarius in urbe Roma, как и все викарии, был подчинен префекту претории Италии. Но префект города Рима, конечно, не подчиненный викарию, своей властью вторгался в дела викария in urbe Roma. 10 провинций, составлявшие диоцез викария in urbe Roma, известны были под названием provinciae suburbicariae. Нужно, однако, заметить, что в предшествующее время, может быть, название provinciae suburbicariae распространялось не на все 10 провинций диоцеза, включавшего, между прочим, и острова Сицилию, Сардинию, Корсику и др.

Возникает вопрос, тожественны ли понятия: provinciae suburbicariae и ecclesiae suburbicariae? Обыкновенно решают его в том смысле, что они тожественны. И мне в свое время такое решение казалось вероятным. Но, кажется, здесь надо стать на другую точку зрения 1).

Префект города Рима обладал странными привилегиями. Провинции, лежащие близко к городу Риму, были подчинены префекту этого города. Еще в отдаленные республиканские времена можно было подвергать граждан наказанию изгнания (exilium) из города, в котором их лишали воды и огня, так что осужденные поневоле должны были оставлять Рим. Предельный пункт, за которым изгнаннику licet esse, был определяем на каждый особый случай специально: то было этим пределом 100 камней, то более 2). И, таким образом, ultra centesimum lapidem сделалось ходячим выражением относительно изгнанных из города.

Местности во всех провинциях, находившиеся внутри сотого камня (intra centesimum lapidem), были в ведении

1) Из курса 1898/9 гг. О разных мнениях по этому вопросу см. К. Lübeck, Reichseinteilung und kirchliche Hierarchie des Orients bis zum Ausgange des vierten Jahrhunderts. Münster i. W. 1901. А. Б.

2) По этому поводу известен даже курьез с Цицероном. Когда Цицерон приговорен был к изгнанию за 400 миль от города, он, как умный и образованный человек со связями, своевременно осведомленный о том, что против него предпринимают, уже наметил для себя местопребывание в одном из городов южной Италии. Но правительство вовремя спохватилось, и в окончательной редакции приговора было сказано, что Цицерон удаляется за 500 миль от города, и, вследствие этого, он должен был удалиться из Италии.

257

 

 

префекта города Рима. Преступления в этих пределах разбирались местными властями, а апелляция шла не к префекту претории Италии, а к префекту города Рима. Таким образом, этот высший римский сановник обладал своеобразной властью принимать апелляцию на расстоянии сотого камня от Рима. Эта территория и называлась regiones suburbicariae. При этом, когда префект выходил из Рима, то лишался своей власти, и лишь оставаясь в Риме, пользовался своеобразной привилегией.

Рост населения большого города естественно увеличивался, и потому осложнялись своеобразные экономические условия. В сакральных вопросах границей Рима всегда считалось pomoerium, та борозда, которую провел Ромул, но в правовых вопросах нужно было сделать послабления. Город кончается там, где кончаются смежные неразрывные строения. Очень важен был вопрос, кого из граждан Рима нужно было считать присутствующим в городе. Правительство расширило понятие о городской черте и признало присутствующими в Риме тех, которые находились на расстоянии одной мили от города, считая от центра, а потом и это понятие пришлось расширить, и расстояние одной мили от города стали считать от того пункта, где кончаются городские здания. Римское население питалось привозным хлебом, и какое-либо неустройство речной системы причиняло ему много зла. Немало беспокойства причинял Риму и недостаток воды. Самый важный водопровод, aqua Marcia, которым снабжался Рим, находился в 39 милях от города. На основании всех этих экономических потребностей, власть префекта города Рима следовало распространить на всю сферу интересов Рима. Жизнь побудила признать такой границей 100 миль. Если городу угрожал голод, то, по распоряжению префекта, все бесполезные иностранцы, а затем челядь низшего разряда, рабы, опозоренные высшей мерой наказания, выселялись за 100 миль от Рима. Затем, правовое понятие тесно связывало отношения между освобожденным рабом и его господином. Этот раб становится libertus — свободным, но не вполне. Господин становился по отношению к нему patronus, а раб назывался libertus. На либерте лежали по отношению к патрону некоторые нравственные и юридические обязанности. В случае недолжного поведения со стороны libertus'a к своему патрону последний мог удалить его из

258

 

 

Рима за сотый камень — стоило только сказать об этом префекту. Все подобные мероприятия с успехом применяли потому, что власть находилась в руках префекта.

Таким образом, в римском управлении было оригинальное понятие о «сотом камне». Фигура сотого камня не может быть начерчена в виде правильной геометрической фигуры: нельзя, например, отмерить этот сотый камень, установив ножку циркуля в Риме, а другой, очертив круг, радиус которого равнялся бы ста камням. На самом деле сотый камень считался только по дорогам, которые вели в Рим или шли из Рима. Это была весьма условная фигура. Только в настоящее время с достаточной математической и географической точностью выяснено (Pertsch), где на различных дорогах лежал этот сотый камень. Римская миля равняется нашим 693 саженям. Ultra centesimum lapidem лежали, например, Perusia (ныне Perugia — город, архиепископскую кафедру которого занимал Лев XIII до избрания в папы), Capua — метрополия Кампании. Площадь intra centesimum lapidem равна всего 27800 кв. километрам.

Спрашивается, ecclesiae suburbicariae лежали ли в 10 provinciae suburbicariae, или же в regiones suburbicariae intra centesimum lapidem? В пользу второй альтернативы говорит уже то, что римский епископ здесь ставится в аналогию с высшим гражданским сановником (vir illustris praefectus praetorio Romae), а не со средним (как vicarius). Затем, слишком мало вероятности в том, чтобы в Сицилии и южной Италии не привилось митрополитанское устройство. Ведь оно являлось выражением епископского самоуправления и, например, в близкой к Риму Африке получило в известном виде широкое применение. Таким образом, естественно предположить, что особые отношения римского епископа к «церквам подгородным» практиковалось intra centesimum lapidem, а не в 10 provinciae suburbicariae.

Римский иерарх был епископом для города Рима, митрополитом по отношению к ecclesiae suburbicariae. В этих границах его юрисдикция была вне всякого спора. В настоящий период папы стремятся подчинить ей всю западную церковь, т. е. развить ее в той территории, границами которой на севере были епископии германские, на юге — церкви Африки, на западе — Галлия и Испания, и на востоке — границы префектуры иллирийской. Таким образом, западная церковь

259

 

 

настоящего периода начиналась весьма недалеко от Константинополя: нынешние города Никополь и Филиппополь принадлежали востоку, но Сердика (ок. нынешней Софии), Фессалоника, в каких-нибудь 400 верстах от стен Константинополя, со всей Грецией, причислены были уже к западу.

Распространение в этих границах патриаршей власти римского епископа представляет то любопытное явление, что она скорее и прочнее утверждается в церквах, отдаленных от Рима географически или этнографически.

Прежде всего, на севере Италии римскому епископу удалось утвердить в древний период власть весьма относительную. Он встретил отпор со стороны церквей медиоланской (с 17 подведомыми епископиями), аквилейской (с 14) и равеннской (с 6).

Значение Медиолана возвышалось преданием о древности распространения здесь христианства ап. Варнавой, политическим значением, так как Медиолан был сделан императорской резиденцией, и, наконец, церковной славой, благодаря высокой личности Амвросия медиоланского. Не вступая в резкий конфликт с Римом, медиоланская церковь относилась к римской с братской свободой, исключавшей ее подчиненность. Подле великой личности Амвросия исчезала такая посредственность, как Дамас. Было дано немало доказательств незначительности для медиоланской церкви авторитета Рима. Авксентий медиоланский был осужден в 371 г., но оставался на кафедре и умер епископом в 374 г. Потом на аквилейском соборе при Амвросии, хотя были представители из верхней Италии, западного Иллирика и даже Галлии, но официальных представителей от римской церкви не было. Амвросий действовал свободно и в делах своей собственной кафедры. В 381 году на медиоланском, вероятно, соборе он председательствовал, и решения этого собора были утверждены им самим без доклада в Рим. И далее медиоланские епископы действовали в том же направлении. Во время спора о трех главах медиоланская церковь формально отделилась от Рима. Поставлялись медиоланские епископы, не получая утверждения и паллиума из Рима. Лишь во время лангобардского гнета Григорию В. († 604) удалось провести юрисдикцию над этой церковью, когда низверженный Лаврентием II медиоланским пресвитер Магн обратился с апелляцией в Рим и был восстановлен в 593 году.

260

 

 

Аквилейская церковь, стоявшая во главе 14 епископий, возводила свое начало к св. Марку и знать не хотела о подчинении Риму. Митрополиты ее усвояли даже себе титул патриархов. Во время спора о трех главах она тоже отделилась от Рима, и ни лангобардские завоевания, ни централизаторские таланты Григория В. не смогли подчинить ее Риму. Формально она подчинилась в 698 году при Павлине аквилейском. Но предания об автокефальности сохранились до XI века.

В равеннской церкви протест был слабее. Значение Равенны возвысилось с 408 года, когда Гонорий перенес сюда перед нашествием вестготов свою столицу. Кульминационный пункт ее процветания был в третьей четверти VII столетия. Несмотря на позднее усиление ее, она с успехом отстаивала свою самостоятельность.

Наоборот, в церквах, отдаленных от Рима, власть римского епископа признавалась охотно. Самых преданных римским епископам сынов можно было встретить на востоке — в Греции, в иллирийской префектуре. Центром римского влияния была здесь Фессалоника 1). Еще во времена Дамаса фессалоникские епископы получили звание викариев апостольского престола — vicarii sedis apostolicae. Первым викарием был Ахолий; его преемники, Анисий с 383 г. и Руф с 412 г., также были утверждены в этом звании римскими епископами. В качестве римских викариев фессалоникские епископы действовали, как настоящие патриархи; они собирали диоцезальные соборы, решали дела, превосходившие компетенцию провинциальных соборов,— только дел большой важности они не могли решать без сношения и согласия с Римом,— рукополагали митрополитов и утверждали кандидатов на епископские кафедры. Таким образом, в Фессалонике римская централизация пустила глубокие корни. Иннокентий I говорил с епископами Македонии в тоне бесспорного авторитета по случаю вопроса о некоторых разностях с римской церковью и видел обиду апостольскому престолу в самом вопросе.

Объясняется такое странное положение Фессалоники довольно легко. Фессалоника, несомненно, в гражданском от-

1) Ср. П. Лепорский, История фессалоникского экзархата до времени присоединения его к константинопольскому патриархату. Спб. 1901. А. Б.

261

 

 

ношении имела большое значение; это видно из того, что проконсулы Ахаии издавна имели здесь свою резиденцию, а при Константине этот город чуть не сделался столицей всей империи. Это, конечно, поднимало и значение фессалоникского епископа. Александр фессалоникский представлял из себя величину высокой важности. Но возникновение Константинополя — новой столицы империи сравнительно в близком расстоянии от Солуни, заставляло догадываться, что, когда значение Константинополя окрепнет, этот близкий центр произведет притягивающее влияние на Солунь и в конце концов нужно ожидать подчинения фессалоникского епископа константинопольскому. Таким положением воспользовались римские епископы. Римская церковь, поставив Ахолия викарием апостольского престола, тем самым установила зависимость Фессалоники от Рима и предоставила ей много прав и свой нравственный авторитет против ограничений ее значения со стороны Константинополя. Естественно было предвидеть, что зависимость Фессалоники от удаленного Рима будет менее стеснительна, чем от Константинополя. Удаленность Фессалоники от Рима и различие ее жителей по языку и были поводом предоставления фессалоникским епископам широких компетенций. В самом деле, нелегко было человеку греческого происхождения нести апелляцию в Рим.

Своевременно учрежденное викариатство пустило глубокие корни. Отсюда становится понятным, что когда в 379 году часть иллирийской префектуры была присоединена к восточной империи и сам Феодосий В. поселился в Солуни, то солунские епископы не только не порвали связи с Римом, но проявляли эту связь даже демонстративно. Когда епископу Ахолию представлялась возможность ехать на собор или в Константинополь, или в Рим, то он поехал в Рим и тем показал, что принадлежит к системе западных церквей, а в Константинополь прибыл только к концу заседаний. Такое положение дел поддерживалось долго. Эдикт Феодосия II (421) о подчинении восточного Иллирика в церковном отношении Константинополю остался без последствий, и только Лев Исаврянин в 732 г. насильственно заставил фессалоникский экзархат присоединиться к восточной системе церквей.

С такой же преданностью к Риму относились епископы

262

 

 

отдаленной Испании. Если так было там, в благополучную пору, то эти отношения еще более усилились, когда на Испанию обрушился гнет ариан-завоевателей. Испанская церковь весьма дорожила нравственной поддержкой Рима и, благодаря этому, власть Рима над Испанией окрепла рано. Первое подлинное декретальное послание 385 года представляет собой ответ папы Сирикия епископу испанскому Имерию тарраконскому на его дисциплинарные вопросы.

Иначе шли дела в Галлии 1). Дух независимости времен св. Иринея и до сих пор оказывал сильное влияние на церковные сношения с Римом. Обращения к папам за разрешением различных церковных вопросов не беспримерны и в Галлии; но самый тон папских декреталий лучше всего говорит о том, как слабо был еще утвержден папский авторитет в Галлии. Известно, как папа Иннокентий принял предложенные ему вопросы епископов Македонии. Вот в каком тоне он отвечает на подобного рода обращения подчиненным ему епископам итальянским. «Мы не можем дивиться тому, что любовь твоя, следуя установлениям отцов, обращается к нам, как главе и вершине епископства, за разрешением недоуменных случаев; но мы изумлены, что ты, разумный муж, хочешь советоваться с нами о том, что несомненно известно всем и каждому..» (Felici nuceriano). «Церковные правила должно знать всякому епископу, потому что не знать их архиерею тем более неприлично, когда благочестивые миряне знают их и считают нужным соблюдать наделе» (Maximo et Severo epp. per Brutios). Но вот как тот же самый папа на подобные же запросы отвечает галльским епископам. «Хотя тебе, любезнейший брат,— пишет он епископу руанскому,— известны все церковные правила о жизни и учении и нет ничего в священных книгах, что было бы тебе непонятно,— за это ручаются те заслуги и та святительская честь, которыми ты в высокой степени обладаешь,— но так как ты неотступно просишь, чтобы я прислал тебе дисциплинарные правила римской церкви, то я вполне повинуюсь (morem admodum gerens) твоему желанию». «На твои вопросы, любезнейший брат,— пишет Иннокентий к епископу тулузскому,— отве-

1) Ср. Н. Малицкий, Борьба галльской церкви против пап за независимость. М. 1903.   А. Б.

263

 

 

чаю по мере моего разумения, что представляется сообразным со здравым смыслом, или что я вычитал в св. Писании, или, наконец, что известно из предания. Твоя любовь, следуя мудрым отеческим установлениям, предпочитает лучше обратиться к апостольскому престолу за указаниями в недоуменных случаях, чем действовать по собственному усмотрению. И не стыднее ли совсем не знать чего-нибудь, чем научиться у другого? А и мне самому полезны подобные запросы: отвечая на них, лучше выясняешь и для себя их разумные основы, так что всякий раз, как учишь кого-нибудь, и сам узнаешь что-нибудь». Учреждение папского викариата в Галлии, по-видимому, доказывает, что папы там пользовались общепризнанным авторитетом. Однако же первый опыт в этом роде при Зосиме (Патрокл арльский) был весьма неудачен, и потому последующие папы должны были разрушить свое создание, предоставив дела их естественному течению.

Одним из самых обыкновенных поводов для папского вмешательства везде служили апелляции в Риме низложенных. Галлия в этом отношении представляет замечательное явление. Между 346 и 444 гг. известны 8 случаев низложения епископов галльскими соборами, и, однако же, ни один из пострадавших не апеллировал к папскому престолу. Невозможно утверждать, чтобы дело каждого из них представлялось вполне безнадежным в его собственных глазах, или что посторонние обстоятельства воспрепятствовали апелляции. Вернее, галльские епископы в общем так дорожили своей автономией, что апелляция в Рим погубила бы низложенного во мнении его собратий.

Насчитывают три случая до Льва В., когда папы вмешивались в дела галльской церкви. 1) Ввиду возвысившегося (политического) значения города Арелата (Арля) епископы этой кафедры стали домогаться себе митрополитанских прав. Поддерживаемого могущественным Константием Патрокла арльского папа Зосим (417) назначил даже своим викарием. Митрополиты нарбоннский, вьеннский и марсельский отстаивали свои права против папской креатуры. Прокула марсельского Зосим в 418 г. объявил даже низложенным, но он удержал свою кафедру и действовал как признанный всеми епископ. Бонифатий I в 422 г. наконец ограничил права Патрокла в пользу митрополитов. 2) Второй раз вмешался

264

 

 

в церковные дела Галлии Бонифатий по жалобе клириков на епископа валенсского Максима (419), но он имел осторожность передать дело на суд галльского собора. 3) Наконец, когда Целестин позвал своему суду по жалобам с востока некоего Даниила, человека, по-видимому, сомнительной нравственности, то по странной случайности, может быть не совсем непреднамеренной, Даниила в это время поставили в епископы (428).

Таким образом, до самого Льва В. папский авторитет в Галлии был крайне относительным. Лишь этому великому представителю папства удалось проявить свою власть над Галлией со значительным успехом. Иларий арльский, пользовавшийся высоким уважением, строгий аскет, но едва ли свободный от властолюбия, на одном соборе низложил некоего Келидония, епископа, как полагают, безансонского. Имел ли над ним Иларий права юрисдикции, это остается сомнительным, и во всяком случае, если он был и прав в этом, то его компетенция опиралась не на папские декреты. Келидоний был низложен за то, что, бывши прежде судьей, произнес несколько смертных приговоров и был женат на вдове или, лучше сказать, на девушке, которая была невестой другого. В высшей степени темный вопрос, действительно ли был виновен он в том, что на него возводили. Но низложенный, он апеллировал в Рим, и здесь нашли обвинение совершенно недоказанным. Сюда же пешком прибыл и Иларий. В своих объяснениях с папой Иларий, по мнению его сторонников, высказал только правду во всей ее резкой неприкровенности, совсем неприкрашенную, а папа находил, что Иларий объяснялся с ним языком невозможно дерзким. Сколько известно, Иларий заявил прямо, что он явился в Рим вовсе не для того, чтобы поддержать свое обвинение против Келидония или вести с ним судебный процесс, а чтобы протестовать против вмешательства Рима в дела Галлии. Протест его уважен не был, дело предложено было на суд римского собора (445). На Илария посмотрели как на беспокойного человека, с претензиями на юрисдикцию во всей Галлии; задумали было даже арестовать его. Но до окончания суда Иларий спасся бегством. Римский собор восстановил Келидония, лишив Илария власти над вьеннской провинцией и права хиротонии епископов, но не епископской кафедры. Кон-

265

 

 

ституция Валентиниана III, писанная едва ли не под диктовку папы, придала легальное значение этому приговору. Однако же это не повредило тому высокому авторитету, каким Иларий пользовался у своей паствы. Попытка его примириться с папой была, сколько известно, неудачна. В 449 году он умер и причтен западной церковью к лику святых.

Таков был первый сколько-нибудь заметный успех пап в распространении своего авторитета над Галлией. Келидоний, судя по всему, был восстановлен по приговору римского собора, и в этом самая важная для пап сторона дела. Но как видно из других подробностей всего этого процесса, эта победа папского авторитета была одной из скромных. Уже одно то, что возможно было так резко отстаивать автономию галликанских церквей, говорит, что папская церковная власть здесь не пустила еще прочных корней. Иларий выступает решительным противником пап; его подозревают в стремлении подчинить своей церковной власти всю Галлию и в полнейшем отрицании авторитета апостольского престола; он бежит из Рима, не дожидаясь соборного решения, и ео ipso — комментирует папа — как бы сам отсекает себя от общения с римской церковью, которого он не достоин; папа в своем послании изображает его самыми темными красками, и — однако, Иларий умирает, окруженный общей любовью и уважением, с ореолом святого. Пожалуй, еще важнее другая подробность: такого-то рьяного противника папа лишил только известной части митрополитанских прав, но — по милосердию апостольского престола, pro sedis apostolicae pietate — не только не произнес на него отлучения от церкви, но не попытался даже лишить его епископской кафедры,— умеренность для Рима весьма замечательная. И даже в своем послании галликанским епископам папа нисходит почти до заискиваний и заботливо отмечает в своих распоряжениях ту подробность, что он не присваивает себе права хиротонии в Галлии, как это, может быть, солжет по своему обыкновению Иларий, для того чтобы сбить с толку галльских епископов, а только охраняет законные митрополитанские права от посягательства таких наглых людей, как Иларий; что он, папа, ратует не столько за свою честь, сколько за привилегии самих галльских епископов, что во всем этом деле апостольский престол ничего не выигрывает, кроме

266

 

 

чувств признательности и любви со стороны Галлии за восстановление возмущенного церковного мира.

После этого борьба галликанской автономии с римской централизацией не повторялась. Галльские епископы поддерживают добрые отношения к Риму. Папы последовательно посылают арльским епископам паллиум и усвояют им права апостольского викария. Таким образом, сами папы восстановляют преемников Илария в тех привилегиях, которых они лишили этого последнего, и таким образом утверждают свой авторитет, примыкая к существующим уже отношениям.

Наиболее стойкими борцами с римскими епископами оказались африканские отцы. В практике борьбы с римскими епископами африканские епископы оставили несомненные образцы тактики борьбы, и сомнительно, удалось ли бы римским епископам стать тем, чем они стали, если бы они не воспользовались благоприятными историческими обстоятельствами,— именно, если бы вандалы не сломили силы Африки.

По политическому делению римской империи Африка входила в состав префектуры Италии. Но провести здесь свое влияние римской церкви было трудно. Христианство в Африке распространилось рано и выработало здесь своеобразный церковный строй в такой форме, в какой более нигде не встречается. Как и в южной Италии, здесь было очень много епископов. Главным епископом в Африке был епископ карфагенский — primas по самой кафедре; в провинциях во главе епископов стоял senex, старший по хиротонии епископ; перемещения с одной кафедры на другую не допускались. Чтобы знать, кто из епископов старше, велись особые списки, хранившиеся в церковных архивах, куда заносились год и число хиротонии каждого епископа. Каждый епископ в Африке прекрасно понимал, что кафедра сама по себе ничего не значит; все зависело от лет епископа. Епископ какой-либо деревушки нисколько не чувствовал себя ничтожным в сравнении с епископом какого-либо большого города, если он был современником ему по хиротонии. Таким образом, африканская церковная система способствовала тому, чтобы между епископами воспитывался дух равенства. Поэтому нелегко было в Африке провести идею, что все епископы должны подчиняться римскому.

267

 

 

В этом отношении в Африке наблюдается такое явление. В Африке римский авторитет признается и провозглашается с давних пор, но только теоретически,— провозглашается, что Рим есть центр христианского единения и решения римской кафедры должны считаться окончательными, но только тогда, когда Рим стоял на одной стороне с африканскими епископами. Когда же Рим стоял на противоположной точке или шел даже против, тогда африканские епископы давали себя чувствовать довольно заметно римским епископам. Каким образом римские претензии терпели поражения со стороны африканских епископов, совершенно удовлетворительную иллюстрацию этого представляют несколько дел.

В 416 году карфагенские епископы отправили в Рим послание, желая заручиться авторитетом римского первосвященника по вопросу о ереси Пелагия и Целестия. Папа Иннокентий воспользовался этим случаем, чтобы показать свой авторитет, и благодарил африканских епископов за то, что, следуя отеческим преданиям, несмотря на отдаленность, они исполнили долг по отношению к апостольскому престолу, к которому они и должны обращаться. Тенденциозность подобной благодарности очевидна. Отдаленность африканской церкви от Рима вымышлена, чтобы сильнее подействовать на африканских епископов, ибо известно, что финики, привезенные из Африки в Рим, бывают так свежи, что, казалось, их срывали в Италии. Равным образом и почтительность африканских епископов к Риму слишком преувеличена. Дело в том, что почти одновременно с посланием африканских епископов в Рим пять африканских епископов делают Иннокентию конфиденциально замечание, что он недостаточно энергично боролся с пелагианами.

Преемник Иннокентия Зосим наделал еще более ошибок. Как неважный догматист и не понявший хорошо данного вопроса, он попался в ловушку. Ересиархи апеллировали в Рим. Они обстоятельно изложили все, что не относится к делу, а о благодати они выразились более чем лаконически; зато выражением почтительности и покорности к папе они совершенно очаровали его. И папа Зосим, ничего не подозревая, делает самый строгий выговор африканским епископам за то, что они из-за мелочей спорят и осуждают благочестивых людей вроде Пелагия и Це-

268

 

 

лестия, и передал при этом, как многие при чтении последними православного исповедания веры проливали искренние слезы. На такой выговор папы последовала сильнейшая оппозиция, так что папа даже согласился отсрочить свое дальнейшее решение впредь до получения подробных разъяснений из Африки. Оппозиция эта выразилась затем на Карфагенском соборе 418 года. Отцы этого собора, не заботясь о папском суде, представили свое решение против еретиков на утверждение императора Гонория и, помимо всяких сношений с папой, исходатайствовали эдикт против пелагиан. Папа очутился в положении весьма прискорбном и, не вдаваясь в какие-либо расследования, поспешил задним числом примкнуть к императорскому эдикту, вслед за которым разослал свой циркуляр против еретиков (epistola tractoria).

Около того же времени в Африке возникло новое дело. Африканский пресвитер Апиарий был низложен сиккским епископом Урбаном (учеником и другом блаж. Августина). На основании 5 правила I вселенского собора и по практике африканской церкви, осужденный, если и мог апеллировать, то только к собору местных епископов. Эта же мысль, по внушению Евсевия кесарийского, была проведена и на Антиохийском соборе. Одним словом, заморские суды в Африке не признавались, и то лицо, которое обращалось со своей апелляцией ad transmarina judicia, никто не должен принимать в церковное общение. Апиарий в 418 году апеллировал в Рим к папе Зосиму. Папа посмотрел благосклонно на апелляцию и принял его под свое мощное покровительство. С канонической точки зрения трудно было оправдать незаконный поступок Апиария. Однако в Риме были подобраны в пользу его некоторые канонические пункты. 1)17 правило Сердикского собора: если кто-либо из клириков будет несправедливо осужден, то он может обращаться к соседним епископам за правосудием, но пока его никто не должен принимать в общение. 2) 3 правило того же собора предоставляло епископам право обращаться к римскому епископу Юлию. 3) На основании 5 и 7 правил римская церковь имеет право на поместные соборы посылать легата из своих пресвитеров. Зосим, хотя совершенно некстати, но привел еще одно правило: епископы не должны обращаться к суду императора. Приведенные

269

 

 

здесь правила, относящиеся к епископам, римская церковь применила к пресвитерам.

Папа послал на собор в Африку своих легатов, епископа и двух пресвитеров. И вот в 418 г. этот римский протеже явился в Африку в сопровождении трех легатов апостольского престола: Фаустина, епископа потенцского (ecclesiae potentinae, provinciae Italiae Piceni) и пресвитеров Филиппа и Азелла (Asellus). Инструкция (commonitorium), им врученная, облекала их полномочием вести дело так, как если бы в их лице в Африке присутствовал сам он, папа,— ita ас si nostra, imo quia nostra ibi in vobis praesentia est, cuncta peragite. Кончалась она категорическим требованием — Апиария восстановить, Урбана отлучить (excommunicando) и даже вызвать в Рим на суд папы.

Но как только в 418 году началось в Карфагене разбирательство этого дела, сейчас же и обнаружилась слабость канонических основ, на которых покоились эти властные распоряжения. Сердикские каноны в инструкции папы названы были никейскими. Конечно, это могло произойти без всякой злостной цели, а по чисто археологическому недоразумению. Правил псевдо-никейского собора, на которые Зосим ссылался, отцы никак не могли найти в своих кодексах, сколько ни искали. В этом смысле они ответили в Рим Зосиму, который вскоре (26 декабря 418) умер. Его преемник Бонифатий должен был выдержать борьбу с антипапой Евлалием. Пока его положение было не упрочено, бездействовали в Африке и римские легаты. Наконец, весной 419 года Бонифатий подтвердил их полномочия и поручил вести дело по инструкции Зосима, как бы по его собственной.

Тогда 25 мая составился в Карфагене собор, на котором присутствовало более 217 епископов. Председательствовал Аврелий карфагенский. Представлявшие лицо римского епископа легаты занимали — Фаустин третье место, Филипп и Азелл — самые последние. Фаустин для славы римского имени хотел бы свести дело главным образом на почву устных наставлений, данных ему римским епископом, и затем добрых обычаев, существующих наряду с канонами и управляющих церковной практикой. Епископы африканские стояли на том, что, прежде всего, следует подвергнуть рассмотрению текст мнимых никейских правил, как он

270

 

 

записан в римской инструкции. Фаустин желал бы, чтобы вопрос, как о спорных канонах, так и об апелляции пресвитеров и диаконов не был предметом пререканий, а был решен в духе братской любви — charitate fraterna — передачей его на благоусмотрение римского епископа. Африканские отцы думали несколько иначе. Нумидийский легат Алипий, епископ тагастский, обратился к «святому папе Аврелию» с заявлением, что следует непременно послать уполномоченных не только в Константинополь, но и в Александрию и Антиохию, чтобы они у епископов этих мест взяли копии с постановлений Никейского собора. Их согласие между собой безапелляционно решит вопрос о спорных канонах. Следует просить и Бонифатия сделать то же самое. Это предложение было одобрено. Августин установил почву для расследования дела в данную минуту, заявив, что африканские епископы признают обязательными для себя каноны никейские, и последуют и правилам, читаемым в папской инструкции, коль скоро они окажутся действительно никейскими. Канон об апелляции пресвитеров и диаконов был принят лишь в строго буквальном его значении — в смысле дозволения апеллировать к «соседним епископам». О результатах соборных рассуждений дано было знать Бонифатию в послании отцов собора. Урбан, епископ сиккский, относительно которого в папской инструкции заключались самые строгие требования — или отлучить его или отправить на суд в Рим, если он не исправится,— сделал все возможное для исправления. Сам Апиарий извинился в той смуте, которую причинил, и был прощен и восстановлен. Но так как репутация его все-таки была потрясена, то отцы решили восстановить его в сане пресвитера absolute, без права жить в Сикке, т. е. он должен был искать себе такого епископа, который бы согласился его принять. Предложение было принято и дело закончено на время. Апиарий удалился к епископу в Табраке. Африканские отцы дали обещание добросовестно исследовать дело.

Действительно, известно, что они отправляли послов в Константинополь, к Аттику, и в Александрию, к Кириллу. Относительно же Антиохии неизвестно,— посылали ли они туда послов или нет, так как никаких документов на этот счет не осталось. Аттик константинопольский, показав им правила Никейского собора, добавил, что больше никаких

271

 

 

правил нет под именем никейских. Впрочем, из церковной истории известно, что на этом соборе было рассуждение о времени празднования пасхи. Посольство возвратилось в Африку с копиями никейских правил и посланиями Кирилла александрийского и Аттика константинопольского. Все эти документы, в переводе на латинский язык, 26 ноября 419 года были препровождены в Рим Бонифатию — без комментария. Что инструкция Зосима цитировала правила не никейские, было, таким образом, доказано.

Между тем Апиарий, уже пресвитер табракский, был снова низложен и снова апеллировал в Рим. Целестин I принял его под свое покровительство, и опять Апиарий явился в Карфаген в сопровождении того же легата Фаустина. На соборе (после июля 425 г.) Фаустин держал себя как истый адвокат Апиария и ревностно отстаивал права римского епископа (принимать апелляции). Три дня продолжались заседания; наконец Апиарий сознался в таких преступлениях, что о восстановлении его в пресвитерском сане не могло быть и речи. Таким образом, Фаустин должен был сознаться, что он защищал несправедливое дело.

В результате получилось новое послание африканских отцов Целестину римскому. Ему рекомендовали не слишком поспешно принимать апелляции и возвращать церковное общение осужденным. Никейский собор не только пресвитеров, но и самих епископов подчинил местному суду. Интересы справедливости достаточно ограждены уже тем, что обиженный может апеллировать провинциальному собору, или даже собору всеобщему (concilium universale). Африканская церковь имеет полную каноническую власть решать церковные дела в своей области; transmarinum judicium — не удовлетворительная гарантия правосудия уже потому, что на такой суд не могут являться все свидетели. Отцы надеются, что более к ним не будут присылать легатов a latere для исполнения римских приговоров: такая посылка не предписана канонами и слишком явно показывает мирское властолюбие.

Подобное же дело возникло в Африке около того же времени. Блаж. Августин открыл новую кафедру в Фуссале и назначил туда епископом некоего пресвитера Антония, потому что он знал нумидийский язык. Но новопоставленный епископ оказался человеком недостойным во всех

272

 

 

отношениях: это был жестокий человек, позволявший себе невозможные излишества. Поэтому он был низложен с кафедры с сохранением сана, по предложению блаж. Августина, а иначе его присудили бы к сложению сана. Антоний апеллировал к папе Целестину. Кафедра была закрыта. Дело апелляции обошлось в данном случае мирно, потому что и по решению африканских епископов кафедра должна была закрыться.

Лишь вандальское завоевание (429) подломило могучую крепость местной жизни африканской церкви и ослабило в ней чувство ее независимости. Лев В. был первый епископ римский, проявивший свою юрисдикцию за пределами Европы; он писал в авторитетном тоне декреталии и в Африку. Но вспышки прежней стойкой независимости были здесь и в последующие эпохи.

Притязания римского епископа на главенство в Церкви Вселенской: Римский епископ как ПАПА.

Развивая свою власть патриарха в пределах намеченной территории, римские епископы не сходили с пути общего историко-канонического развития. Другой природы были их стремления к образованию папства. Патриаршая власть покоится на естественном тяготении периферий к своим центрам. Власть папы, как episcopus universalis (причем прочие епископы становятся к нему в положение его делегатов), держится на предположении особых, дарованных преемникам Петровым, полномочий. Патриарх говорит о себе только, что он есть; папство полагает, что оно должно быть. Патриарх есть факт, папство — уже догмат.

Но историческое папство и патриаршество не только развивались параллельно, но и переплетались между собой до неузнаваемости, и нельзя сказать, чтобы они когда-либо становились в противоречие одно к другому. Стремления папства сначала всегда прикрывались стремлением к утверждению патриарших прав, а потому и оставались незаметными для современников. Если иллюстрировать подобное положение дела, то можно указать на следующее. Когда дело идет о займе и кредитор желает проверить имущество своего должника, то для него безразлично, насколько имущество последнего превышает сумму долга. Раз римский епископ

373

 

 

мотивировал свои права римского патриарха, не обращали внимания на выводы из этих прав, прямо не вытекавшие из них, как из посылок. Но для будущего это не было безразлично; ибо, когда живое предание церкви тускнело и приходилось обращаться к памятникам, то все подобные плюсы сослужили важную службу для возвышения римского епископа; то, на что прежде не обращали внимания, сыграло весьма важную роль. Преимущества, которыми фактически пользовались римские епископы, хотя и не утверждались на каких-либо непреложных основаниях, которые можно бы усмотреть в письменных памятниках, в силу своей обычности, представлялись вполне законными, и для фактической власти римского епископа стало безразличным, покоится ли она на том, что римские епископы — преемники ап. Петра, или на каких-либо других основаниях.

С IV в. положение папской власти начинает изменяться параллельно с изменением политического положения Рима. В начале этого века резиденция римского императора переносится с запада на восток — в Константинополь; с разделением империи на восточную и западную императоры западной империи проживают то в Галлии, то в Милане и Равенне. Изменение политического положения Рима сослужило немаловажную службу римскому епископу: папа остался единственным представителем высшей власти в Риме. Но в этом была и своя опасная сторона. В глазах истых римлян Рим возвышался над всеми городами Рима, и понятие вселенной — orbis отождествлялось с понятием Рима — urbis; и когда при нашествии готов пал urbs Roma, то говорили, что скоро должен пасть и orbis. Что Рим перестал быть центром жизни древнего мира, еще ясно не сознавалось, но инстинктивное чувство заставляло пап применяться к своему новому положению. Могло статься, что к Риму, после потери им политического значения и перенесения его в другие центры, перестанут стягиваться частные провинциальные церкви, а потому нужны были римским епископам другие прерогативы, которые бы не зависели от исторических колебаний. С IV в. папы и начинают это дело. Иннокентий I в письме к Александру антиохийскому как на особенное преимущество римской кафедры указывает на то, что римские епископы — преемники ап. Петра. Развить это воззрение, мотивировавшее права пап, таким образом,

274

 

 

было важно потому, что эти права были правами римской церкви. Римские епископы с древнейших времен признавали, что Рим есть место кончины двух апостолов Петра и Павла. Но с течением времени имя Павла как бы стушевывается и выдвигается на первое место имя Петра, от которого римские епископы и начинают выводить свое преемство.

Собственное понятие о римском епископе как папе составляется из нескольких звеньев. Каждое звено подлежит особой проверке. Первая основа догмата о папстве есть то, что апостол Петр — princeps apostolorum, и, как таковой, имеет особые полномочия. Второй тезис заключается в том, что эти полномочия, дарованные ап. Петру, должны были существовать всегда. А так как Петр должен был умереть как личность, а учреждения должны существовать непрестанно, то должны быть преемники его. Раз это допущено, нужно было доказать, что этими преемниками являются именно римские епископы. Это третий тезис папства.

1) Решение вопроса о полномочиях ап. Петра сводится к толкованию известного места Матф. XVI, 18: «Ты ecu Петр, и на сем камени созижду церковь Мою, и врата адова не одолеют ей». Этими словами Христос будто бы утвердил главенство Петра в кругу апостолов.

Одно из самых энергичных объяснений этого места находится в XII книге комментария на евангелие Матфея Оригена. Этот толкователь, всегда столь спокойный, в данном случае принимает полемический тон. В конце концов Ориген отрубает всякие дальнейшие выводы и утверждает, что Христос не учредил среди апостолов ничего подобного главенству. По мнению Оригена, «камень — всякий ученик Христов», и мы становимся (γενόμεθα) Πέτρος, когда исповедуем Христа подобно Петру, и к нам относятся слова: «ты ecu Петр», ибо все питаемся от духовного камене (1 Кор. X, 4). «Если ты думаешь, что вся церковь основана только на Петре, то что ты скажешь об Иоанне, сыне громовом, или о всяком другом апостоле? Если Петру сказано, что врата адовы не одолеют его, то разве других одолеют? Так ли это? Если одному Петру даны ключи царства небесного, то никто из блаженных не получит их? Если эти изречения имеют общее значение, то почему не толковать все сказанное так, что все тезоименны (παρώνυμοι) Христу — духовному камню, что

275

 

 

сказанное Петру сказано всякому Петру (λέλεκται τῷ Πέτρῳ, καὶ πάντι Πέτρῳ), а, следовательно, Петр есть лишь имя для всякого ученика и всякому ученику даны ключи царства небесного».

Даже западные отцы не отвечают на вопрос о полномочиях Петра с удовлетворительной для притязаний Рима ясностью. Киприан († 258), допуская, что на Петре основана церковь, вовсе не думает о каком-либо первенстве его власти. Когда Павел вступил с Петром в рассуждение, он не заявил никаких надменных и исключительных притязаний, не сказал: «Мне принадлежит первенство, и прочие должны мне повиноваться». Амвросий медиоланский († 397) употребляет, правда, выражение: «ubi ergo Petrus, ibi ecclesia», и называет Петра «petra et fundamentum»(«Где Петр, там и церковь» ... «камень и основание») церкви. Но так он называет Петра в таком месте, на которое римским епископам неудобно ссылаться, именно — в утреннем гимне, где говорится, между прочим, что ап. Петр искупил свое отречение слезами. Амвросий explicitissime приписывает Петру primatum confessionis utique, non honoris primatum fidei, non ordinis — первенство исповедания, а не чести, веры, а не чина. В похвальном слове в день ап. Петра и Павла он не решается поставить Петра выше Павла, называя обоих «principes ecclesiae».

Бл. Иероним († 420) камнем и главою церкви называет Христа, который дал имя камня Петру, как представителю апостолов, и вместе с ним всем апостолам. По его мнению, первенство Петра имеет лишь дисциплинарное значение — для предотвращения сектантских разделений. Он с особенным ударением выставляет равенство сана всех епископов, и фактическое различие авторитета их объясняет из различия политического значения их городов. Он не знает епископа, который стоял бы ко всей вселенской церкви в таком же отношении, как каждый епископ к своей церкви, или как император к империи, а в отношении к прочим епископам занимал бы такое положение, как, например, архипресвитер к пресвитерам. Он знает одного капитана на корабле, одного генерала в армии, одного императора в государстве, одного епископа в городе,— но ничего не говорит об одном духовном центре в Риме. Поэтому и его почтительное отношение к папе Дамасу не имеет догматического характера.

276

 

 

Бл. Августин († 430) приводит два мнения относительно значения слов Мф. XVI, 18. Одни, говорит он, считают Петра камнем,— например, Амвросий медиоланский в своем утреннем гимне: «при пении петуха и самая скала церкви оплакивала свою вину». Другие, наоборот, под камнем разумеют Христа. Сам Августин не решает вопроса аподиктически, но обращает внимание на то, что Петр назван в греческом тексте Πέτρος, а церковь основана πί ταύτῃ τῇ πέτρα, и что от последнего слова происходит Πέτρος, подобно тому, как слово «христианин» от имени «Христос». Основным камнем церкви, по нему, служит Христос, Петр же сам основан на этом камне. Выражение «дам ти ключи» указывает его преимущество (excellentia), так как он носит образ всей церкви (quia ipsius universitatis et unitatis ecclesiae figuram gessit). Об олицетворении церкви в Петре бл. Августин говорит не раз. Но все же ключи, по Августину, получил не homo unus, sed unitas ecclesiae (Не «один человек, но единство церкви»). Петру дается то же, что дано всем, ибо всем сказано: «пришлите Дух Свят» (Ио. XX, 22). К universa ecclesia и относится то преимущество несокрушимой твердыни, благодаря которому она не падает. В Петре Августин не видит ни главу, ни начальника церкви, но все же высшее средоточие преимуществ церкви и, кажется, средоточие необходимое. В ап. Петре — начало вселенского епископата. О преемстве высокой позиции Петра бл. Августин не думает.

Бл. Августин, как известно, был душой карфагенских соборов, которые отстаивали свою свободу против римской централизации. Но в его сочинениях есть оттенки, которыми могли бы воспользоваться папы. Сторонники Рима с удовольствием читают слова Августина: римская церковь, в которой «всегда процветало первенство апостольского престола» (semper apostolicae cathedrae viguit principatus). Возникает вопрос: как возможна у такого ума, как ум бл. Августина, такая непоследовательность? Это объясняется тем, что в древности в полемике часто допускалась излишняя широта взгляда, допускалось то, что не было бы допущено при положительном проведении учения. Бл. Августин пользовался с большим высокословием (μεγαλοφωνία) авторитетом Рима, когда нужно было направлять речь против сектантов. Особенно часто защитники папизма истолковывают в пользу своих воззрений его изречение по поводу дела о пелагианах. Авгу-

277

 

 

стин рассказывает своей пастве, что сделано в церкви в отношении к пелагианам [sermo 131]. Составлены два собора; их постановления отправлены ad sedem apostolicam; получены оттуда rescripta. Таким образом «causa finita est» — «дело кончено»; «utinam aliquando error finiatur» («О, если бы однажды кончилось заблуждение!»). В позднейшее время пред «causa finita est» прибавлено: «Roma locuta est», «Рим сказал — и дело кончено». Как будто Риму принадлежит последнее слово, и как будто выражается в этих словах принцип, а не отдельный факт.

Таким образом, первая посылка римско-католических воззрений далеко не прочна.

2) Вторая посылка также не отличается особенной прочностью. Если Христос и учредил принципат, даровав особые полномочия Петру, то на все ли времена, или как личную прерогативу апостола Петра? Всякий понимает, что проверить этот тезис святоотеческими мнениями трудно. Отцы и учители редко имели повод высказываться относительно пределов этого преимущества. Поэтому совершенно случайным является, что по этому вопросу подан один голос, и этот голос принадлежит Тертуллиану в его сочинении о целомудрии (de pudicitia с. 21). Как известно, это сочинение было вызвано тем, что римский епископ произвел ослабление древней практики в отношении к согрешившим плотскими грехами. «А по поводу твоего приговора я спрошу, откуда ты взял такое право в решении церковных дел? Кто ты, что ниспровергаешь и изменяешь, самоочевидное намерение Господа, который предал это лично (personaliter) Петру? На тебе, сказал, созижду церковь Мою, и дам тебе ключи, а не церкви, и которых ты разрешишь или свяжешь, а не которых разрешат или свяжут». Таким образом, допуская, что ап. Петр занимал в кругу апостолов чрезвычайное положение, нельзя отсюда выводить преимуществ римской церкви, так как со смертью Петра эти преимущества, как думает Тертуллиан, и окончились.

3) Третий вопрос: действительно ли эти преимущества усвоены по преемственному наследству римской кафедре? По методу остатков его можно решать в пользу римской церкви. Римский епископ, как преемник ап. Петра, пользуется и его преимуществами. Вопрос сводится к тому, был ли ап. Петр епископом Рима? Следует признать, что те протестанты, которые говорили, что ап. Петр никогда не был в

278

 

 

Риме, неправы и [слишком] страдают недостатком консерватизма, потому что предание о пребывании и смерти Петра в Риме стоит твердо, и отвергать его значило бы перестроить всю историю церкви. Евсевий, с другой стороны, ничтоже сумняся, предполагает, что ап. Петр 25 лет епископствовал в римской церкви и здесь умер мученической смертью. Но в настоящее время для всякого, прошедшего сносную историческую школу, ясно, что это легендарное сказание.

Здесь выдвигается еще вопрос, можно ли апостолов считать епископами местных церквей. В этом случае ап. Петр являлся бы епископом церквей всех тех городов, где он проповедовал. Он действовал и в Антиохии, где он встретился с ап. Павлом; следовательно, Петр и антиохийский епископ. Являются две кафедры Петра. С какой же соединены чрезвычайные преимущества? Если с той, к которой относится более продолжительное пребывание апостола, то в Св. Писании нет указаний на продолжительное пребывание ап. Петра в Риме. Вопрос о вавилонской церкви является таким, который никогда не может найти себе удовлетворительного разрешения. Предание о кончине в Риме можно понимать в том смысле, что он явился сюда только перед кончиной. Апостол Павел считает себя обязанным сделать нечто и для Рима, а он держится такой тактики, чтобы не создавать на чужом основании. Ставится вопрос, через чье посредство — Петрово или Павлове — занесено христианство в Рим. Преемство римского епископа на кафедре Петра является, таким образом, довольно условным. История не усматривает достаточных оснований считать римского епископа преемником ап. Петра. Древние церковные писатели не выделяли Петра, как единственного основателя римской кафедры, а подчеркивали, что римская церковь основана двумя апостолами. Вводя Павла, они уничтожали римские претензии. Риму стоило больших хлопот заставить забыть, что в основании римской кафедры участвовал и Павел. А Златоуст представляет антиохийского епископа преемником ап. Петра в смысле отнюдь не менее возвышенном, чем в каком мог так назвать себя римский епископ.

Что касается самих римских первосвященников, то они при всяком удобном случае стараются напомнить, что они — преемники ап. Петра, князя апостолов, и им принадлежит

279

 

 

право и обязанность очень широкого блюстительства в делах церковных. Сирикий († 399) писал в Испанию, что он имеет больше, чем все другие, ревность о христианской вере, major cunctis zelus, и носит тяжести всех; но он верует, что в лице его носит их и ап. Петр, который поддерживает своих наследников во всех делах их управления. Иннокентий († 417) напоминает итальянским епископам, что они во всем должны следовать римской церкви и только ей одной; она основана князем апостолов и верно хранит все его предания; что епископы поступают правильно, когда доносят о церковных делах ему, как главе и вершине епископства (ad nos quasi ad caput atque ad apicem episcopatus referre). Свои фактические преимущества они основывают именно на преемстве ап. Петра. Они не могли игнорировать, конечно, что своим высоким положением они много обязаны гражданскому значению Рима; но зато они постоянно доказывают, что политический момент в церковных делах имеет второстепенное значение. И вопреки существовавшей на востоке практике, они нимало не заботились о том, чтобы согласовать церковное деление провинций с гражданским. В их отношениях к другим епископам проглядывал известный церковный аристократизм, потому что они обращали внимание не на апостольское происхождение церквей, а на их происхождение от князя апостолов Петра, и с этой точки зрения расположены были смотреть как на равных себе лишь на епископов александрийских и антиохийских, оставляя за собой то преимущество пред антиохийской церковью, что она имела Петра своим епископом как бы на перепутье, а Рим — при самом завершении его земного подвига. Эти воззрения со всей ясностью высказываются в переписке Иннокентия с Александром антиохийским, и бесспорно, сообщают римской теории церковного строя величавый и устойчивый характер, какого не могло иметь фактически более правильное представление о нем на востоке. В общем папская теория высказывается здесь еще весьма скромно и прикровенно.

Все эти незаконченные мысли и выражения о первенстве епископа римского получают, наконец, завершение в замечательно ясной, сильно выраженной и полной системе первого doctor ecclesiae на римской кафедре, Льва В. (440—461). Это учение излагал он, главным образом, в своих церковных проповедях, произносимых им die natali ipsius

280

 

 

день его хиротонии) пред собранием итальянских епископов. Некоторые места повторены в этих словах буквально. Вот главные пункты этого учения.

1. Апостол Петр а) есть princeps всего чина апостолов, превосходящий всех других и по власти (при равенстве чести и избрания — par electio, in similitudine honoris — между апостолами было и quaedam discretio potestatis (некое различие власти)). Опасность падения угрожала всем апостолам, но Христос особенно, proprie, speciali cura (с особой заботой), молится о Петре: пребудет непоколебим princeps apostolorum,— и твердость других обеспечена в его твердости, б) Ап. Петр есть основание всей церкви. Он сам опирается на несокрушимую крепость единого основания, Христа, но эта твердость, свойственная Христу рrоpria potestate (по собственной власти), сообщается Петру participatione (по причастности). Петр воспринят в теснейшее общение нераздельного единства со Христом — in consortium individuae unitatis assumptus — и представляет посредство между Христом и всей церковью. Связанный с последней как голова с телом, он в себе сосредоточивает благодатные дары, которые только через него нисходят и на самих апостолов. Полнота благодати и власти изобильно сообщается вполне прежде всего Петру, и уже через него, как главу, органически переливается, manat, и на все тело церкви, в) Таким образом, Петр есть totius ecclesiae princeps («Князь всей церкви»), primas всех епископов. Ему вверено попечение о всех овцах, на него возложены заботы, sollicitudo, всех пастырей церкви.

«Все,— говорится в sermo IV,— земля и небо, было покорно воплощенному Слову; все служило целям божественного домостроительства. Однако же из целого мира избирается один Петр и поставляется выше всех апостолов и всех отцов церкви. Всех апостолов Господь спрашивает, что думают о нем люди, и лишь до тех пор они отвечают все вместе, пока передают колеблющиеся мнения человеческого неведения. Но лишь только спрашивается, что думают сами ученики, является первым в исповедании Господа тот, кто был первым в апостольском достоинстве. И когда он сказал: «Ты — Христос, Сын Бога живого»,— отвечал ему Иисус: «Блажен ты, Симон, сын Ионин,— потому блажен, что Отец Мой научил тебя, что Я — единородный Сын Его. И как Отец Мой открыл тебе божество Мое, так и Я исповедую тебе твое превосходство.

281

 

 

Ты — Петр. Т. е., Я — несокрушимая скала, Я — тот краеугольный камень, который творит обоя едино, Я — то основание, кроме которого никто не может положить иного. Однако же и ты — скала, потому что утверждаешься Моею силою, так что свойственное Мне в силу Моей власти у Меня обще с тобою по участью. И на этом камне Я созижду вечный храм, и возносящаяся к небу высота Моей церкви воздвигнется на твердости этой веры». Таким образом, «в награду за веру Господь предоставил блаженнейшему ап. Петру первенство апостольского достоинства, на этом крепком основании, на твердости Петровой, устрояя вселенскую церковь». Следовательно, между апостолами не было полного равенства: «И между блаженнейшими апостолами при сходстве чести было некоторое различие по власти, и хотя избрание всех было одинаково, однако же одному было предоставлено преимущество пред прочими». Петр есть князь апостолов, их глава и центр, в котором органически сосредоточены духовные интересы и преимущества их собора, и таинственное посредство между Христом и ими. Всем апостолам пред страданиями Христа предстояла общая опасность искушения и соблазна. «И однако же Господь преимущественно заботится о Петре, о его вере собственно молится, как бы показывая тем, что положение других будет безопаснее, если ум (их) князя останется непоколебимым. Итак, в лице Петра ограждается твердость всех, и помощь божественной благодати распределяется так, чтобы та крепость, которую дарует Христос Петру, чрез Петра сообщилась апостолам». С этой целью, воспринятый в общение нераздельного единства с Христом, Петр был облагодатствован по преимуществу: он один получил многое, и ничто не сообщается никому другому иначе, как через общение с ним. В нем, как верховном апостоле, сосредоточены, прежде всего, общие всем апостолам права и обязанности апостольства, и от него, как главы, эти дары текут и на все тело. Петр же есть органическое средоточие священства и пастырства. «Господь удостоил его такого общения в Своей власти, что если есть у Петра что-либо общее с другими начальниками церкви, этим последним не иначе как через самого Петра Он дает то, в чем им не отказано». «Он есть князь всей церкви, и ему принадлежит попечение всех пастырей о вверенных ему ов-

282

 

 

цах, так что, хотя в народе Божием есть много священников и много пастырей, но в собственном смысле всеми управляет Петр, равно как и Христос в преимущественном смысле управляет ими».

2. Все другие пастыри церкви, апостолы и священники, получили свою власть от Самого Христа. Он — ее источник. Следовательно, они не делегаты верховного апостола. Но а) все дары и прерогативы апостольства, священства и пастырства даны вполне и прежде всего Петру и уже через него и не иначе, как через его посредство, подаются Христом и всем другим апостолам и пастырям, б) Хотя в народе Божием много священников и много пастырей, но всей вселенской церковью управляет principaliter Сам Христос и proprie ап. Петр. На этих пунктах jus proprium episcopatus (собственное право епископства) приближается к jus delegatum (делегированному праву) (не в принципе, а de facto).

3. Primatus, principatus aп. Петра есть учреждение не временное, а постоянное, потому что вечна истина его исповедания: «Ты — Христос, Сын Бога живаго». И как Христос есть Сын Божий во веки, так и Петр, взявши бразды правления церковью, не оставляет их. Невидимо, вне всякого сомнения, он и ныне (лично сам) пасет стадо Христово, и теперь-то даже полнее совершает порученное ему и всесторонне отправляет свои обязанности в Самом Христе и с Самим Христом, его прославившим. А видимо он пасет церковь через своих преемников на римской кафедре, в которой живет власть и сияет авторитет его.

4. Общение римских епископов с верховным апостолом весьма близко — и по глубине, и по результатам — воспроизводит consortium potentiae («Общность власти») ап. Петра со Христом, а) По глубине, потому что это общение почти личное: римская церковь в лице нового епископа принимает Петра на кафедре Петровой; нравственное достоинство не оскудевает в преемниках апостола, несмотря на их нравственные личные недостатки; Петр говорит устами своих преемников, б) По результатам, потому что дарованная Петру благодатная сила через это consortium se transfundit («Общность изливается»), переливается и на его преемников: они наследники его plenitudo potestatis («Полнота власти»). Не наряду с другими, а прежде всех епископов они преемствуют Петру. Римская кафедра есть духовный центр всего христианского мира. Тогда как другие епис-

283

 

 

копы обязаны заботиться лишь о вверенных им паствах, от преемника Петрова требуется та многообъемлющая любовь, которой вверена вся вселенская церковь, и «сиrа cum omnibus communis» («Забота, общая со всеми»), и нет такой церковной единицы, в управлении которой он не принимал бы участия.

Таким образом, взору Льва В. предносится вселенская церковь, управляемая по частям епископами, обобщаемая в митрополитах, через посредство викариев апостольского престола входящая в соприкосновение со своим центром и в нем объединяемая. Весь церковный строй является отображением отношений, существовавших между апостолами. Как там при равенстве избрания не было равенства власти, так и епископы равны между собой по (иерархическому) достоинству, но не по своим каноническим правам, но не по своему участью в церковном управлении. Есть между ними митрополиты, юрисдикция которых ограничивается отдельной провинцией. Над ними возвышаются те, которых римский епископ назначил своими наместниками, призвав их к участью в трудах по церковному управлению, хотя и без полноты власти. Они должны быть посредниками в сношениях провинций с единым центром вселенской церкви, кафедрой Петровой, на которой восседает облеченный plenitudo potestatis преемник первоапостола. Попечение о всех церквах принадлежит римскому епископу principaliter ex divina institutione («По преимуществу на основании божественного установления»). Но и митрополитанскую власть Лев В. признает за «divinitus data» («Данную божественность»), и лишь викарии папы обладают своей властью в строгом смысле jure delegate Episcopatus universalis римского первосвященника, намеченный Львом В., не исключает иерархического (сакраментального) равенства всех епископов, последним не принадлежит только plenitudo potestatis.

Из этой теории Лев В. извлекал такие практические следствия (против Илария арльского):

1) Так как вся церковь основана на твердости Петровой, то удаляющийся от этой твердыни ставит себя вне таинственного тела Христова — церкви.

2) Кто посягает на авторитет римского епископа и отказывает в повиновении апостольскому престолу, тот не хочет подчиняться блаженному апостолу Петру.

3) Кто отвергает власть и первенство, principatum ап. Петра, тот ничуть не может уменьшить его достоинства,

284

 

 

но надменный духом гордости, низвергает самого себя в преисподнюю.

В то же время Валентиниан III (от 8 июля 445 г.) под влиянием Льва В. писал в Галлию: «Пусть никто не покушается на что-нибудь недозволенное этим престолом, и для всех пусть будет законом то, что постановил авторитет апостольского престола. Епископа, вызванного на суд в Рим, должна принудить явиться гражданская власть. Ибо только тогда возможен повсюду мир церковный, когда вся вселенная будет признавать своего правителя... И разве есть что-нибудь в делах церковных, превышающее авторитет такого первосвященника?»

Выражения других римских епископов бледны сравнительно с этой развитой системой и лишь из нее получают полное освещение.

Если мысль о непогрешимости римского епископа и была вне представлений Льва В., то на юридической почве все же были уже даны все прерогативы, какие потом были утверждены на Ватиканском соборе. Суд над римским епископом и не нужен: хотя бы он и имел недостатки, но они искупаются, покрываются достоинствами Петра, который был на римской кафедре епископом. Таким образом, предполагается, что серьезных прегрешений и не должно быть в римском епископе. Как смотрел Лев В. на своих предшественников, из которых некоторые отрекались даже от истинной веры, это было бы весьма интересно знать, но Лев В. об этом не высказывается.

Речи Льва в день его посвящения должны были получить тем более важное значение, что епископы ближайших к Риму областей приезжали сюда и приносили папе поздравления. Из позднейших памятников видно, что считалось даже неприличным для епископов не быть в Риме в годовщину хиротонии папы. Папа Григорий В. писал некоторым епископам даже увольнительные письма. Поэтому Лев В. говорил, взвешивая каждое слово. Если некоторые его выражения не отличаются желательной определенностью, то надо помнить, что церковь в то время жила еще в формах классического образования, и Лев В. был отдаленным преемником Цицерона и Юлия Цезаря. Особенностью этого образования служит эстетичность языка. Математичность и логичность нашего изложения для тогдашних понятий были

285

 

 

безвкусными. У нас один и тот же термин в целях точности употребляется на всем протяжении речи, а всякая прибавка является попыткой изменить его смысл. Папа же для эстетических целей, во избежание повторений, варьировал слова. Лев В. высказал положение, что все апостолы получили от Иисуса Христа высшие полномочия, но получили через посредство ап. Петра, как своей главы, и свое отношение к другим епископам папа ставит в аналогию с отношениями ап. Петра, но неясно. Мы ожидаем от папы ответа на вопрос: полномочия других епископов передаются на них через римского епископа, или нет? Папа не дал ответа, а это было бы очень важно. Свои полномочия подданные получают от государя и их теряют с его смертью; преемник должен восстановить их. И легат пользовался полномочиями папы лишь при его жизни, а после его смерти он должен был ожидать новых полномочий. Если все полномочия получались через живого папу, то как объяснить состояние церкви по смерти папы? Все эти вопросы, столь необходимые для нас, для современников Льва не выступали или выступали не с такой настойчивостью.

Сказанного достаточно для того, чтобы обозреть широту выводов, вытекавших из взглядов Льва В.. Если полномочия Петра исключительны, то папы необходимо имеют plenitudo potestatis не только по отношению к западу, но и к востоку. История должна ответить, насколько эта необходимость сознавалась и проводилась в жизнь.

Остаются два вопроса: а) насколько подобные воззрения были признаны на западе, и б) насколько эти тенденции были заявлены и признаны на востоке?

 

а) На Западе.

1) Собор Сердикский (343 г.), вселенский по первоначальному намерению, бывший голосом большей части западного христианства, составляет одну из светлых страниц в истории римского престола. Юлий I сам под известными предлогами на собор не явился. «В высшей степени целесообразно,— говорит сам собор,— что епископы о делах отдельных провинций будут докладывать главе (ad caput), т. е. кафедре ап. Петра» (начало проповеди, что папа важнее собора?). Отцы собора предоставили римскому епископу

286

 

 

преимущество — от всех епископов, считающих себя несправедливо низложенными, принимать апелляции с тем, чтобы или утвердить состоявшийся приговор, или кассировать его и передать дело на пересмотр собора из местных епископов с правом посылать туда римского пресвитера в качестве легата a latere (пр. 3).

Значение этого правила не следует ни преувеличивать, ни ослаблять, аа) Отцы собора по своему свободному усмотрению (si vobis placet, honoremus) даровали римскому епископу это преимущество как новую почесть, а не констатировали только существующее право «главы» церкви, бб) Привилегия дана правилом Юлию римскому лично и ввиду исключительного положения данного момента (над всем востоком тяготело подозрение в арианстве; для православных епископов на востоке не было апелляционного беспристрастного трибунала). Но вв) этой прерогативой чествовали собственно «память св. ап. Петра»: эта привилегия могла, следовательно, перейти и к преемникам Юлия. С нашей точки зрения здесь противоречие: с одной стороны, упоминают Петра, будто указывая на нечто вечное, а с другой — Юлия, как будто это имело временное значение. Несомненно, что данное правило с его последствиями было продумано плохо его составителями, но факт был вызван обстоятельствами: среди арианских волнений один Рим мог иметь решающее значение. Представим, что в целой провинции был лишь один православный епископ. На соборе арианские епископы могли придраться к какой-либо канонической его вине и поступить с ним несправедливо. Понятно, что такой епископ мог найти управу только при вмешательстве западного православного епископа. Поэтому ограничивать указанные привилегии одним Юлием нет смысла, тем более что во времена Сердикского собора Юлий был стар и мог скоро умереть, гг) Собор препроводил Юлию правила с поручением (disponere debet) опубликовать их в подведомом Риму митрополитанском округе (ergo римский епископ не важнее собора, а подчиненный собору митрополит?), дд) В Африке правила сердикские не только не были приняты к руководству, но были даже забыты. Но в Риме о них не забыли, а смешали их даже с никейскими, и пользовались ими как точкой опоры для развития своей власти.

2) Еще более важное признание сделал римский synodus

287

 

 

Palmaris (502 г., 4-е заседание 23 октября), созванный Теодорихом В. для решения спора между двумя папами Симмахом и Лаврентием. Теодорих просил отцов восстановить церковный мир Италии и произнести приговор sive discussa sive indicussa causa, или, входя, или не входя в расследование самого вопроса, так как в епископах возникло сомнение в своем праве — соборно судить папу. И они, исполняя заповеди Божий, дали Италии ее правителя (в лице Симмаха), totam causam Dei judicio reservantes, «предоставив самое спорное дело суду Божию». Принцип, которым руководствовался собор, диакон Эннодий († 521 епископом тичинским) защищал в особом апологетике. «Кто может сомневаться,— писал он,— в святости того мужа, который стоит на высоте такого сана? Да если бы ему и недоставало добрых дел личных, их восполняют заслуги его предшественника (ап. Петра). Может быть, Богу угодно, чтобы дела других людей оканчивались здесь людским судом; но не может быть и вопроса, что Он своему суду предоставил архипастыря этой кафедры (sedis istius praesulem suo, sine questione, reservavit judicio)». Как ни лестно для папского престола решил synodus Palmaris, но в Галлии епископы были недовольны уже и тем, что дело папы было передано на суд епископов (поэтому потребовался апологетик Эннодия). Это говорит о том, какой успех сделал папский авторитет в сознании западного христианства.

3) На римском соборе 531 года Феодосий эхинунтский из Фессалии (следовательно, греческий епископ) заявил как о вещи всем известной (constat), что «престол апостольский по праву усвояет себе первенство (principatum) в целом мире и к нему одному необходимо отовсюду подавать апелляции по церковным вопросам».

 

б) На Востоке.

По системе Льва В., власть римского папы простирается на всю вселенскую церковь, следовательно, и на восточную. Знали ли на востоке, что думают о себе римские епископы, и признавали ли справедливость таких воззрений?

Как отнеслась восточная церковь к выводам Льва В.? Восточная церковь никак не отнеслась. Самое трудное для

288

 

 

историка в истории разделения церквей, что оно явилось не ex abrupto, как deus ex machina («Внезапно», как «бог из машины»), а подготовлено всей предыдущей историей. Нельзя смотреть на общение между церквами восточной и западной в древнее время, как на полное. Таковым оно было лишь в первые три века. Но это объяснялось, во-первых, одинаковостью языка: церковь римская была в сущности греческой. Греческий язык был непонятен лишь на глухих окраинах запада и был языком документальным. Большая часть галльских церквей были греческими. В церквах Карфагена язык употреблялся греческий 1). С конца III в. церкви западные все более и более делались латинскими. Самое худшее было то, что восток мало знал о жизни запада. Может быть, разделение церквей и не состоялось бы, если бы восток интересовался жизнью окраин запада. Запад же очень горячо и с интересом относился к востоку. После разделения церквей многие ученые аббаты на западе толковали об одной церкви, не зная, что церковь разделилась. Доказательством такого интереса служит, далее, греческий элемент в западной литургической практике — в мессе (Κύριε ἐλέησον). Епископы захудалых западных епископий, побывавшие на востоке, подробно и с интересом описывают то, что они там видели. А на востоке ничего этого не было.

Надо отметить и другую черту запада. Восточные императоры были старейшими в империи. Папы отправляли в Константинополь референдариев и апокрисиариев для докладов императору или его министру о церковных делах запада. Папы через них были хорошо осведомлены о константинопольских патриархах и о жизни на востоке. Для константинопольских же патриархов не было нужды обращаться в Рим, сношения Константинополя с Римом были

1) Ср. В. В. Болотов, К вопросу об Acta Martyrum Scilitanorum. «Христ. Чт.» 1903, II, 60-68 (отд. оттиск 34-42) («Язык актов.— На каком языке совершалось богослужение в Карфагене?»). Мнение об употреблении латинского языка в богослужении западной церкви уже в древнейшее время высказывает А. И. Садов, Латинский язык в Богослужении древней западной Церкви. «Христ. Чт.» 1912,1, 157—179. По вопросу вообще о греческом влиянии в северной Африке ср. W. Thieling, Der Hellenismus in Kleinafrika. Der griechische Kultureinfluss in den römischen Provinzen Nordwestafrikas. Leipzig und Berlin. 1911.  А. Б.

289

 

 

случайны, и константинопольские апокрисиарии в Риме — явление немыслимое, а они могли бы своему патриарху сослужить большую службу. Затем, возникавшие в Риме беспорядки из-за выбора епископа улаживались местными властями, а не всей церковью. Причиной этого невмешательства востока в дела запада были отчасти бурные споры из-за ересей на востоке; важнейшие церковные недоразумения на западе происходили по разделении церквей.

Таким образом, обстоятельства сложились так, что запад в лице Рима изъявлял желание контролировать церковную жизнь востока, а последний должен был противиться этому. Восток же не вмешивался в жизнь запада не по нравственным только причинам, но и по равнодушию, а главным образом, по крайнему неведению обстоятельств церковной жизни запада. В отношениях восточных и западных церквей исторически установилось неравенство, и лишь в пользу одного Рима.

Замечательно, что случаи вмешательства запада в церковные дела востока были еще и до Льва В., и его предшественники находили возможным отправляться прямо от второй посылки, не нуждаясь в полных воззрениях Льва. Для запада идеи папизма были фактами, а для востока лишь красивыми риторическими фразами.

Первый случай папского вмешательства был при Афанасии В., но и этот случай был таков, что дело началось прямо со второй посылки. Афанасий В. должен был удалиться из Александрии, иначе его вытеснила бы вооруженная сила. В Риме он не походил на просителя, что видно из его энциклики, где он не считает себя подлежащим суду Рима; он просто уведомил папу о факте своего изгнания и говорил, что если бы новый александрийский епископ прислал грамоту общения, то епископы должны ее разорвать. В то же самое время на востоке произошли весьма важные обстоятельства. В надежде на симпатии императора Константия, восточные собрались в начале 340 года на собор в Антиохии и на место удалившегося Афанасия избрали какого-то каппадокийца Григория, который под прикрытием военной силы вступил в Александрию и после многих кровавых насилий овладел церковью. Отцы антиохийского собора, сделавши это, послали к Юлию послание, в котором извещали об этом событии. Расчет отцов был тот, что их послы

290

 

 

найдут Юлия неподготовленным, но случилось иначе: они столкнулись с послами Афанасия В., и эти изобличили их. Срам был так велик, что один из восточных послов постыдно бежал, а остальные смиренно просили Юлия отложить расследование дела на год. Ни Афанасий В., ни отцы антиохийского собора не требовали суда,— послы просили его ex tempore без ведома пославших.

Когда Юлий через год напомнил восточным отцам об этом, они продержали послов Юлия до истечения годичного срока и затем написали ему послание, в котором третировали его право вмешательства в церковные дела востока. Они представили ему дилемму: быть в общении или со всем востоком, или же с одним Афанасием. Пересмотр восточного дела на западном соборе — дело необычное: восточные отцы не вмешивались в дело между Корнилием и Новатианом; равно и дело Павла Самосатского решено на востоке без вмешательства запада. Епископ римский напрасно предполагает, что он важнее других епископов: если на его стороне преимущество богатства, то на стороне восточных — преимущества высшего богословского знания и добродетели; и не восточным епископам следовать за западными: свет веры с востока распространился на западе. Они провели, таким образом, в своем письме ехидную мысль, что Юлий вмешивается в чужие дела, надменный величием города своей кафедры. Юлий не остался в долгу. Он не стал оспаривать последнего тезиса, а только язвительно напомнил, что если бы на востоке все кафедры были равны, то не было бы переходов с меньших кафедр на большие. Свой вызов он мотивировал апелляцией к собору самих же восточных послов. Наконец, указывал, что обычай (τοῦτο ἦθος ἦν) требовал, чтобы о деле епископа апостольской кафедры александрийской предварительно написали римскому епископу и потом решали его, а не присылали к подписанию уже состоявшийся приговор. Оснований этого «обычая» Юлий нисколько не разъяснял. Таким образом, первая посылка не осветилась и здесь. Дело Афанасия В. было решено Сердикским собором (343), который собрался тогда, когда дело Афанасия осложнилось делами других восточных епископов, изгнанных арианами и искавших защиты на западе.

В эпоху разложения арианства римский авторитет под-

291

 

 

нялся и на востоке. Простые верующие, некомпетентные в догматических тонкостях, стали желать внешних гарантий православия своих епископов, в особенности тех, которых подозревали в арианстве. Общение с Римом считалось такой гарантией, потому что на западе ариане не имели силы, а православие римской церкви считалось незапятнанным. Это мнение было более лестно для Рима, чем основательно: православие римлян выглядело крепким потому, что они не принимали серьезного участия в богословской борьбе против ариан; но в годины испытания Либерии подписал полуарианский символ и Викентий капуйский в Аримине допустил отмену никейского символа. При слабом знакомстве с догматическими партиями на востоке, в Риме принимали всех, кто подписывал никейский символ, и тем нередко только увеличивали восточную смуту. А в глазах лиц высокопросвещенных римская кафедра дискредитировала свой авторитет тем, что не поняла, что во главе кафолического течения на востоке стоит Мелетий антиохийский, а Павлин представляет только секту, и стала на сторону последнего.

Как известно, попытка пап урегулировать своим влиянием постановления II вселенского собора кончилась неудачно. Точно так же Флавиан антиохийский не явился на суд папы по его требованию, и дело его кончилось мирно по влиянию Златоуста. Вмешательство папы Иннокентия в дело Златоуста было безуспешно, главным образом вследствие того, что в этом деле принял участие сам император, хотя повод для вмешательства папы был самый законный. Оно вызвано было посланием к папе самого Златоуста. Самые характерные строки этого послания — его заключительные слова. Показывая, что данное происшествие касается не его только, а есть дело общецерковное, Златоуст прибавляет в конце послания: «... и Венерию, епископу медиоланскому, и Хроматию, епископу аквилейскому, я писал то же. Будь здоров о Господе». Это прибавление весьма неблагоприятно для претензий римского епископа.

Вообще нельзя преувеличивать некоторых сторон в подобных апелляциях к Риму. Нужно помнить, как здесь обыкновенно стояло дело. Когда епископ с востока обращался к папе, то он обычно занимал высокое положение в своей церкви, так что в случае нужды ему некуда было

292

 

 

апеллировать, как только на запад. Таково было положение Златоуста. Он мог обратиться за содействием к Флавиану антиохийскому, который был выше его по положению, но тот ничего не мог сделать для него по своей старости. Естественно, что Златоусту оставалось искать опоры и защиты от своих сильных врагов (Феофила александрийского) только на западе. Многие явления кажутся простыми только потому, что они уже урегулированы. Два истца, заспорившие по поводу вексельной уплаты, обращаются к судье и не благодарят его за разбирательство дела, так как судья поставлен на это. Точно так же отправляющий письма по почте не благодарит почтовых чиновников, потому что они обязаны экспедировать оплаченную корреспонденцию. Но в древнее время, о котором у нас идет речь, отношения не были урегулированы в такой степени. За отсутствием формальных инстанций нужна была живая энергия какого-либо влиятельного лица. В указанном выше случае нужно было такое лицо, которое своим влиянием могло бы содействовать собранию большого собора. Папа являлся именно таким лицом.

Одному из преемников Златоуста, Несторию, также пришлось встретиться с авторитетом папы, которым был тогда Целестин. Может быть, последний держался воззрений Льва на власть папы, но он не выразил этого ясно. Надо заметить, что он не отличался богословским образованием и не мог потому разобраться достойно в споре Нестория с Кириллом. Еще долго спустя на западе смешивали несторианство с пелагианством. Но Несторий и не думал обращаться к Целестину как авторитету. Послы папы явились на соборе по этому делу с инструкцией не особенно корректной. Папа велел держать им себя в качестве судей, но не пускаться в прения. Послы выражались: «Никто не сомневается, но всем векам известно, что святой и блаженнейший Петр, князь (ἔπαρχος = ὕπαρχος, что значит, собственно, префект претории, второе лицо после императора) и глава апостолов, столп веры и основание церкви, приявший от Господа ключи царства небесного, доныне живет и судит в лице своих преемников». Кирилл умолчал на это заявление и дал делу такой оборот, как будто бы легаты высказались так в качестве уполномоченных не одной только римской кафедры, но всех западных епископов.

293

 

 

Такое понимание сильно умаляло проводимую легатами тенденцию.

Участие Льва В. в делах востока по поводу евтихианства представляется особенно интересным. Все, что мы знаем о Льве В., по-видимому, заставляет ожидать, что он со всей полнотой выразит папскую притязательность. Все, по-видимому, сложилось самым благоприятным образом для возможно энергичного заявления этой проводимой им идеи о полноте власти римского епископа. С одной стороны, папа — истинный римлянин, с характером твердым, с богатым запасом многолетней административной опытности, с горячей верой в свое первенство, заявивший себя со славой в деле распространения римской юрисдикции на западе. С другой стороны, никогда еще имя римского первосвященника не стояло так общепризнанно высоко, как в эту эпоху Кирилла и Целестина, когда даже представители интеллигентных кругов на востоке предрасположены были смотреть на папский авторитет с римской точки зрения. А затем — крайняя запутанность в церковных отношениях: неосмысленный страх перед призраком несторианства, до крайности, до ереси утрированные воззрения защитников александрийских воззрений, ревность по вере, разрешившаяся разбойничьим собором. И между тем — доверие к Риму общее: сюда апеллирует монофизит Евтихий; к папе же прибегает Флавиан константинопольский. Один из знаменитейших епископов восточных, Феодорит кирский, в послании, не чуждом даже лести, повергает свое дело на суд римского первосвященника. Анатолий константинопольский добрыми отношениями к Риму пытается загладить подозрительную законность его избрания, свою слишком близкую связь с деятелями второго Ефесского собора.

Несмотря на все эти благоприятные знамения времени, Лев В. действует с поразительной осмотрительностью. Твердо и ясно развивая свои церковно-административные идеи перед теми, от кого нельзя было ждать возражений, перед епископами западными, он весьма умерен в своей переписке с востоком.

Лев В. не высказывался ясно, и если мы встречаемся с некоторыми притязательными фразами, вроде фразы: «св. Петр говорит устами Льва», то эти фразы представляют лишь ораторское украшение, ничуть не выражающее

294

 

 

идей папства. Известно, как последовало самое вмешательство Льва в это дело. Он получил в 448 г. апелляцию от Евтихия, осужденного Флавианом, и должен был что-нибудь сделать. Сначала он не проявлял проницательности и не понял, что Евтихий еретичествует, так что даже принял его под свою мощную защиту. Самое сильное выражение его претензий мы видим в том, что он упрекает, почему ему не были доставлены все сведения о происшедшем соблазне. Но составление сведений об еретиках требовало много времени, а Флавиан не торопился сделать это и получил от папы письмо, в котором Лев В. просил его поспешить, так как он, папа, до зрелого исследования не может высказать решения. «Мы удивляемся, как мог ты умолчать об этом соблазне, а не позаботился, напротив, уведомить нас прежде всего, чтобы никакое сомнение на этот счет не было возможно. Мы желаем знать основания твоего поведения в этом деле. Мы, естественно, озабочены им; поспеши же со всей полнотой и ясностью известить нас,— что тебе должно бы сделать уже и раньше. Ибо мы, считая дела, касающиеся священных лиц, весьма важными, до зрелого их исследования не можем высказаться в пользу той или другой стороны, не выслушав всего со всей справедливостью».

Здесь мы встречаемся с весьма слабым подобием того столкновения, которое вышло у Юлия с антиохийскими епископами. Флавиан писал Льву В. по этому делу лишь для того, чтобы папа не оставался в неведении, что Евтихий на константинопольском соборе отлучен от церкви; константинопольский патриарх просил папу известить об этом и подведомых ему епископов, чтобы кто-нибудь из них по ошибке не принял Евтихия в церковное общение. Словом, Флавиан сообщает папе определение собора лишь к сведению и, пожалуй, даже к исполнению. А Лев В. думает о пересмотре всего этого дела. Но из его слов далеко не ясно, вступается ли он в это дело как третейский судья, как judex ex compromisso, или же в силу принадлежащего ему jure divino права высшего надзора над всей вселенской церковью. С верным тактом, он неясностью фразы прикрывает свои папистические притязания от протеста и возражений.

Халкидонский собор 451 г. в истории римского приматства составляет факт обоюдоострый по своему смыслу.

295

 

 

Здесь церковный авторитет Рима поднялся на такую высоту, до которой он не доходил прежде. И однако же именно здесь нанесен был самый тяжкий и глубокий удар римским притязаниям. По этой двусторонности своей Халкидонский собор есть истинное порождение национального характера греков, непрямого, почти лукавого.

Вся видимость собора, декоративная сторона его, составляет одну из блестящих страниц в истории папства. Льва приглашали на собор: он не явился — по тем же побуждениям, по которым уклонился от участия в Сердикском соборе и Юлий. «Это не согласно было с установившимися обычаями». Легаты папы держали его имя поистине честно и грозно. Слова «такого-то епископа принял в общение святейший папа города Рима»,— являлись предвестником благополучного исхода этого дела. Сам Анатолий заявил, что Диоскор низложен не за веру, а за то, что он осмелился произнести анафему на папу,— и против этого не возражали. Несколько документов, прочитанных на соборе, адресованы «святейшему и боголюбезнейшему вселенскому архиепископу и патриарху великого Рима, и святому вселенскому собору, собранному в Халкидоне», что ставит вселенский собор в положение совещательного собрания при папе. Послание собора Халкидонского к папе — по букве — составляет один из самых неудобных документов для защиты положения, что вселенский собор выше папы. «Ты был для всех истолкователем голоса блаженного Петра. По твоей инициативе мы показали чадам церкви наследие истины». «Ты в лице твоих наместников управлял нами с благосклонностью, как глава членами». «Вот что мы сделали вместе с тобою, который присутствовал с нами духом, братски нам сочувствовал, и почти зрим был в мудрости твоих местоблюстителей. Благоволи, святейший и блаженнейший отец, признать и наше определение о константинопольской кафедре своим, достолюбезным и приличным для благоустройства. Все дело началось от твоей святости, и по всегдашней твоей благосклонности мы и осмелились утвердить, зная, что всякое исправление, производимое детьми, относится к их собственным отцам. Итак, умоляем, почти наш суд твоим утверждением. И как мы заявляли согласие с тобою во всем добром, так и твоя святость да воздаст детям должное». Но — под этою лукаво-льстивою

296

 

 

формою Льву подносили определение собора о том, что константинопольский архиепископ имеет преимущества равные с римским, против чего протестовали со всею решительностью папские легаты, находя в нем ограничение преимуществ апостольского престола, учрежденных будто бы отцами собора Никейского.

Четвертый вселенский собор состоялся отчасти по влиянию Льва, но он склонен был преувеличивать значение своего послания. Восточные епископы подписали это послание в ознаменование его и своего православия, а папа представлял, будто бы им решалось все дело. Против «томоса» (исповедания Льва В.) высказались с сомнением в его полном православии некоторые епископы, подлежащие экзарху фессалоникского викариатства, относящегося к римской же церкви. И нужны были сильные меры, чтобы успокоить эти сомнения. Вообще вопрос о православии означенного послания оставался открытым, пока не признано было вселенским собором, что оно строго православно. На соборе его читали и обсуждали, а потом утвердили голосованием. Только потому оно признано памятником православным, а не потому, что шло от папы.

Самый сильный удар папе был нанесен при утверждении 28 правила. Вопрос о преимуществах константинопольского патриарха на Халкидонском соборе назревал постепенно. Первоначально была намечена иная программа церковного устройства, причем Константинополю не предполагалось дать того высокого положения, какое он занял в действительности. Составлен был проект 28 правила, и при обсуждении его произошли случайно события, вскрывшие ход дела. Если бы не сохранились подробности деяний этого собора, то, по-видимому, можно было бы предположить, что это правило было встречено всеобщим согласием и не встретило препятствий, войдя в церковно-каноническую жизнь. Но оказывается, что папские легаты протестовали против этого правила; они торжественно удалились из заседания, предполагая, что это произведет соответствующее их намерению смущение между отцами собора и что с ними потом согласятся все. Но правило было принято, и такой исход дела возможно было предвидеть. Римские послы держали себя авторитетно и грозно, а это не всегда вызывает сочувствие в собеседниках. Поэтому естественно, что их неудовольствие не встретило отголоска в восточных отцах.

297

 

 

В следующее заседание послы выступили с заявлением, что в их отсутствие сделано было постановление, несогласное с данными им наставлениями Льва В., и что над отцами собора было сделано нравственное насилие. В дополнительном заседании рассматривался этот вопрос, и отцы потребовали от послов, чтобы они указали, с какими мнениями Льва несогласно постановление собора. Послы сослались на инструкцию папы, в которой заповедовалось сохранять существующий в церкви иерархический порядок кафедр и протестовать против его нарушения. Когда у них потребовали канонических оснований, они сослались на 6 правило Никейского собора, начинающееся словами: «Да хранятся древние обычаи». Легатами это правило читалось с прибавкой в пользу первенства римского епископа: «Римская церковь всегда имела первенство». Когда было прочитано подлинное греческое правило, прибавки не оказалось.

Следует отметить, что если бы этот факт случился в Карфагене, то там поступили бы иначе: папских легатов принудили бы там выпить чашу уничижения до дна. Восточные отцы констатировали правильное чтение данного места, но не сделали исторических справок, справки же были бы неблагоприятны для римского престижа. Не прошло 40 лет с того времени, как Рим заявил притязания на господство в Карфагене. Для выяснения точного текста правил Никейского собора африканские епископы послали тогда на восток за подлинными канонами, и они в точном латинском переводе были отправлены в Рим. Но эта сторона дела совсем не была подчеркнута на Халкидонском соборе.

28 правило осталось в силе, несмотря на возражения легатов. Кроме того, отцы заявили, что они сделали это постановление вполне добровольно.

Нелегко было примириться с этим Льву В. Он резко протестовал против этого канона в письмах к императору, императрице и самому Анатолию, но основания его протеста были слабы. Справедливо оценил фальшивое положение, в каком очутился в своей полемике папа, Шафф. «Лев объявил возвышение константинопольского епископа до степени патриарха делом гордости и честолюбия,— он, смиренный и скромный папа — вторжением в права других восточных митрополитов,— он, который себе позволял подобные вторжения в Галлии — и прежде всего в гарантиро-

298

 

 

ванные Никейским собором права римского престола — на основании позднейшей римской интерполяции,— и нарушением церковного мира,— который папы никогда не нарушали» 1). Права, предоставленные Халкидонским собором константинопольскому патриарху, оскорбляли, по мнению Льва, права митрополитов, хотя на самом деле они не превышали прав, например, фессалоникского митрополита, тем более, что сам Лев не заботился о соблюдении прав митрополитов. Он недавно (в 451 г.) просил Анатолия константинопольского позаботиться об Евсевии дорилейском, но Дорилея была подведома митрополиту синнадскому, а последний экзарху ефесскому в асийском диоцезе. Таким образом, Дорилея была вне влияния Константинополя. Папа упорно выдвигал церковное значение кафедр и их возвышение по политическим мотивам считал несправедливым, в то время как политические мотивы были вообще главными основаниями возвышения кафедр, и сам Рим возвысился благодаря именно этому. Один из папских легатов, Юлиан косский, советовал Льву В. признать совершившийся факт, но папа не согласился признать 28 правило. Так кончился первый акт этой борьбы Рима с востоком.

Анатолий константинопольский писал в Рим миролюбивое послание. Это непонятное на первый взгляд обстоятельство будет ясно, если мы припомним этнографические и психологические особенности типов востока и запада. Психология этих типов была совершенно диспаратная. В данном случае восток проиграл, потому что греки вообще были способны уступать. Тяжелое историческое прошлое тяготело над эллинами. Восток не выработал себе твердого исторического характера, так чтобы мог стать лицом к лицу с Римом и защищать себя на правовой почве. Греки переоценивали те стороны своей природы, которые в них признаются самыми характерными: гибкость ума, тонкость наблюдений и веру в силу своего красноречия. Произойди подобный случай в Карфагене, престижу папы был бы нанесен прямой удар, а здесь вышло другое. Собор и Анатолий, решившись твердо стоять за 28 правило, не высказались решительно против папы, так что удар нанесен был косвенно. Папу не оспаривали, как личность, вмешивающуюся не в свое дело,

1) Ph. Schaff, Geschichte der alten Kirche. Leipzig 1867. S. 659.

299

 

 

а его стали умилостивлять, как разгневанного властелина. Собор представил дело так, что папские легаты не поняли его. Папа Лев как будто не посвятил своих легатов в тайну отношений Рима к Константинополю. По мнению отцов собора, Лев будет даже рад возвышению Константинополя, потому что это возвышение клонится к чести самого Рима. Константинополь — второй Рим; возвышая второй Рим, собор этим самым возвышал и первый. Таким образом, все дело имело такой вид, будто собор, с одной стороны, возвышением Константинополя, и с другой — принятием «томоса», почтил папу, и от себя просил его почтить их (отцов собора) утверждением халкидонского определения о Константинополе.

Но такое красноречие нисколько не тронуло папу. Он хотел уничтожить это постановление своим молчанием о соборе. В дело вмешался император Маркиан, который был поставлен в неловкое положение таким отношением папы к делу. Маркиан потребовал, чтобы Лев высказался определенно, и Лев должен был заговорить. Но еще до утверждения папы 28 правило Халкидонского собора на востоке вошло в церковную жизнь, а в Риме на послание Анатолия смотрели, как на обращение к папе за разрешением вопроса о положении константинопольского патриарха. Во время акакианской смуты Геласий цитировал Анатолиево послание, как отказ от определения Халкидонского собора.

Так представляется это дело в истории. Мы, восточные, можем ссылаться на смысл факта, и этот факт говорит в нашу пользу: правило читается в списке постановлений собора, хотя фразы и цветистости говорят не в нашу пользу. Но здесь проявляется лишь различие характеров востока и запада. Головы, оценивающие факты по их смыслу, будут держаться восточного понимания халкидонского определения.

Во всяком случае, мир в этот раз не был нарушен. Но церковный раздор вскоре последовал из-за акакианской схизмы. Акакий константинопольский явление довольно проблематичное. Он более или менее симпатизировал монофизитам и прислуживался гражданской власти. Халкидонский собор издал «ὄρος» и 28 правило. Василиск, желая присоединить монофизитов, вздумал отменить «ὄρος», но Акакий поднял бурю, потому что поколебать Халкидонский собор — значило свести к ничтожеству и значение констан-

300

 

 

тинопольской кафедры. Он наложил траур в церквах, и император должен был первоначально уступить, а потом даже лишился престола вследствие оппозиции Акакия и православных. Дело свелось к тому, что правительству в лице Зинона, нового императора, пришлось считаться с необходимостью действовать в пользу православия. Сам Акакий готов был мирволить монофизитам, но не мог теперь открыто стать на их точку зрения; поэтому он запутался в своих отношениях.

В Александрии патриархом в это время был Петр Монг, умеренный монофизит, находившийся, к сожалению, под влиянием египетских монашеских масс. В Антиохии же патриархом был Петр Гнафевс, монофизит ревностный настолько, что сам Акакий хвалился тем, что никогда не имел с ним общения. На этом основании можно сомневаться в том, что составление ἑνωτικὸν'а принадлежит Акакию. Между тем ἑνωτικὸν послужил основанием для римского епископа к обвинению его в ереси. Осудить Акакия было легко. Он высказался благоприятно о Петре Монге, который принял ἑνωτικὸν и был признан в качестве александрийского епископа. А сей последний был в общении с Петром Гнафевсом, хотя сам Акакий и хвалился, что никогда не имел с ним общения. В Риме не было голов, способных к догматическим тонкостям, но зато были хорошие юристы, тотчас увидевшие непоследовательность Акакия. Они смотрели на ересь, как на contagies — проказу, заразу. Если Акакий и не был в общении с Гнафевсом, то имел соприкосновение с Монгом, имевшим общение с Гнафевсом, и, следовательно, путем контакта, зараза ереси через третье лицо делает и Акакия еретиком.

Поводом к возбуждению обвинений против него послужило бегство Иоанна Талайи в Рим. Личность Иоанна Талайи менее всего достойна сопоставления с Афанасием, в положении которого он очутился. Прошлое его не было из светлых. Он симпатизировал монофизитам, и, может быть, готов уже был открыто перейти на их сторону, но его православные избрали на кафедру св. Марка. Против него были два обвинения: в политическом бунте и клятвопреступлении. Он участвовал в заговоре против императора Зинона и при помиловании дал клятву не занимать александрийскую кафедру. Поэтому-то его избрание в александрий-

301

 

 

ского патриарха в Константинополе не признали законным. Иоанн Талайя отправил своих уполномоченных диаконов за утверждением и дал им секретную инструкцию руководиться во всем советами вельможи Илла. Этот в то время случайно был в Антиохии. Послы, не смея вручить общительную грамоту Акакию без Илла, отправились в Антиохию. Акакий был оскорблен тем, что люди, пришедшие, по-видимому, к нему, скрылись. Между тем из Рима требовали от Акакия вестей о положении египетских дел. Петр Монг, признавший энотикон, был поставлен александрийским епископом, а Иоанн отправился в Рим с жалобой к Феликсу II. Папа осудил энотикон, отлучил константинопольского епископа Акакия от церковного общения, а также Петра Монга, сказав первому: «Знай, что по суду Св. Духа и апостольского авторитета ты никогда не будешь изъят от уз анафемы» (28 июля 484 г.). Это отлучение, доведенное до сведения Акакия, произвело брожение, и начался разрыв между церквами. Преемники Акакия, патриархи константинопольские Македонии и Евфимий, были вполне православны, были низложены за борьбу против монофизитов и даже причислены к лику святых как исповедники. Но Рим, создав схему контагиозности, крепко держался ее.

Во время этой так называемой схизмы Акакия Геласий I римский громко заявил папистические тенденции перед греческими иллирийскими епископами. Акакий, по нему, без позволения Рима не имел права вести дело о восстановлении александрийского епископа Петра Монга, прежде низложенного, так как Акакий только суффраган митрополита ираклийского, а епископ александрийский, как епископ второй апостольской кафедры, подсуден только епископу первой апостольской кафедры, римскому. В силу первенства Петрова епископ римский утверждает приговоры соборов, многое решает и без соборов, принимает апелляции отовсюду, а от римского приговора никакая апелляция невозможна. Это латинское послание Геласия, вероятно, не всем на востоке было известно, и формального протеста не вызвало.

Акакианская схизма кончилась торжеством для римского епископа. Понять это нетрудно, так как так называемые «акакиане» были совсем не монофизиты, а православные, и тяготились такой ненормальностью, как разрыв с право-

302

 

 

славным Римом. Этим недовольством воспользовался отложившийся от императора Анастасия генерал Виталиан, и рядом побед принудил Анастасия завязать переговоры с Римом, которые при Анастасии не имели, однако, успеха. А когда воцарился (9 апреля 518 г.) православный Юстин, то в первое же воскресенье православные настоятельно потребовали от константинопольского патриарха Иоанна Каппадокийского анафемы Севиру, монофизитскому патриарху антиохийскому, и торжественного прославления памяти отцов собора Халкидонского. Анафема была произнесена, σύναξις в честь Халкидонского собора был совершен 6 июля. В этот день народ потребовал, чтобы имена константинопольских патриархов, скончавшихся в изгнании за православие, Евфимия († 5 августа около 500 г.) и Македония II († 25 апреля 516 г.), были внесены в диптихи. И эта просьба была тогда же исполнена. Окончательно это торжество православия над временно преобладавшим монофизитством выразилось на константинопольском соборе (из 40 епископов) 20 июля, который рассмотрел и признал подлежащим удовлетворению прошение из 5 пунктов: 1) имена Евфимия и Македония II восстановить в диптихах и смертные останки их перенести в Константинополь, 2) возвратить на кафедры всех епископов, сосланных за поддержку Евфимия и Македония, 3) внести в диптихи четыре вселенские собора, 4) равно и имя Льва В. римского, и 5) предать анафеме Севира. Такого же характера были и постановления соборов — иерусалимского (6 августа 518 г.), тирского (16 сентября 518 г.) и апамейского.

Православной восточной церкви оставалось только формально восстановить общение с православным западом. С этой целью завязаны были переговоры с Римом, и перед пасхой 519 г. (пасха — 31 марта) прибыли в Константинополь послы папы Гормисды, епископы — Иоанн и Герман, пресвитер Бланд, и диаконы — Феликс и Диоскор, с очень определенной инструкцией, отзывавшейся злоупотреблением выгодами своего положения. Путь легатов до Константинополя походил на триумфальное шествие. Прибыв в столицу, они настояли на том, чтобы патриарх Иоанн подписал принесенный из Рима libellus или, так называемую, formula Hormisdae, в которой читаются, между прочим, следующие строки: «Prima salus est rectae fidei regulam custodire, et a

303

 

 

patrum traditione nullatenus deviare; quia non potest Domini nostri Jesu Shristi praetermitti sententia, dicentis: Tu es Petrus, et super hanc petram aedificabo Ecclesiam meant. Haec quae dicta sunt rerum probantur effectibus: quia in sede apostolica inviolabilis semper catholica custoditur religio. De hac igitur fide non cadere cupientes, sed patrum sequentes in omnibus constituta, anathematizamus omnes haereses.— Anathematizamus similiter Acacium quondam Constantinopolitanae urbis episcopum, complicem eorum [Евтихия — Диоскора — Монга] et sequacem factum, nee non et perseverantes eorum communioni et partieipationi.— Spero in una communione vobiscum, quam apostolica sedes praedicat — me futurum, promittens in sequenti tempore sequestratos a sommunione Ecclesiae catholicae, id est in omnibus non consentientes sedi apos-tolicae, eorum nomina inter sacra non recitanda esse mysteria. Quodsi in aliquo a professione mea deviare tentavero, his quos condemnavi, per condemnationem propriam consortem me esse profiteor». В великий четверток (28 марта), in coena Domini (на трапезе Господней), подписал Иоанн этот libellus. В тот же день в присутствии легатов были вычеркнуты из диптиха имена Акакия и его преемников-епископов, равно как императоров Зинона и Анастасия.

Так Рим торжествовал победу над воображаемыми монофизитами в Константинополе. Но провинция оказалась более стойкой, чем столица: там ничего не имели против анафемы монофизитам, но и слышать не хотели об исключении из диптихов православных епископов только за то, что они имели общение с Акакием и его православными преемниками. И легаты вынуждены были поддаться и не настаивать. К точке зрения провинции примкнула впоследствии и великая церковь: Евфимий и Македонии II причислены к лику святых (5 августа и 25 апреля).

Побежденных обыкновенно возмущает не столько самая победа неприятеля, сколько неумеренное торжество победителей. Это пришлось легатам испытать там, где они, может быть, ожидали всего менее сопротивления,— в Фессалонике, от викария папы, епископа Дорофея. Этот епископ имел общение с константинопольской церковью, и во время проезда легатов в столицу отказался подписать везомый libellus, обещав, впрочем, сделать это после, когда он получит извещение из Константинополя. Послы, вероятно, немало раздражили фес-

304

 

 

салоникскую паству, остановившись у некоего Иоанна, ревностного поборника римских воззрений, который поэтому «semper separatus fuit a communione Dorothei propter synodum Chalcedonensem». Когда, покончив дело в Константинополе, легаты возвращались в Фессалонику отбирать подписку под libellus, Дорофей созвал на собор подведомых ему епископов и по-видимому хотел несколько импонировать легатов народной демонстрацией против них. Во всяком случае, для чего-то было запрещено служить литургию вне городской черты, и массы окрестного населения столпились в Фессалонике. Против libellus Дорофей имел какие-то возражения и будто бы говорил об угрожающей вере опасности. Агитация охватила город. Матерям рекомендовали скорее нести своих малюток к крещению, чтобы, с наступлением гонения, детям не умереть язычниками, и за два дня до прибытия послов, словно в новую пасху, Дорофей окрестил свыше 2000 душ. Запасные св. дары стали раздавать народу (ввиду угрожавшего замешательства) целыми корзинами. Это возбудило чернь так, что когда прибывшие легаты остановились у своего Иоанна catholicus, вдруг вспыхнул против них бунт. Ioannes catholicus убит, легат епископ Иоанн ранен, и все легаты едва могли спастись в баптистерии св. Марка. Возлагая ответственность за все случившееся прямо на «еретика» Дорофея и выдающегося пресвитера Аристида, писали легаты к Гормисде о всем случившемся. Немедленно пришло от папы письмо к возвратившимся в Константинополь легатам: «еретика» Дорофея епископом более не считать; ходатайствовать перед императором о присылке Дорофея в Рим на суд к папе; на вакантное место фессалоникского епископа избрать лицо благонадежное и отнюдь не пресвитера Аристида. Но случилось так, что Дорофей был вызван императором в Константинополь, по-видимому оправдался, и во всяком случае в Рим не был послан, а возвратился в Фессалонику, где и скончался как чтимый народом (ὁ ἁγιώτατος) архиепископ. А преемником его был именно Аристид, как сделалось это известно из изданного в 1887 г. памятника 1).

Несомненно, что при Юстиниане (в начале спора о трех главах) уважение к римскому епископу на востоке стояло весьма высоко, но несомненно и то, что римскому престижу на-

1) V. Rose, Leben des heiligen David von Thessalonike. Berlin 1887.

305

 

 

несен был удар, когда Вигилий, став в решительную оппозицию Юстиниану, был отправлен в ссылку. Пелагий, преемник его, был в хороших отношениях к востоку. Но нельзя сказать этого вообще о западной церкви. Это время можно было бы назвать кризисом, если бы восток имел правильный взгляд на дела запада. На востоке дорожили Римом именно потому, что, входя в церковное общение с этим центром запада, вступали в общение со всей западной церковью. Но с V вселенского собора отношения на западе были таковы, что этим восточным ожиданиям не соответствовали. Отношения между востоком и западом были, так сказать, половинчатые. Римский епископ имел сношения с восточными и западными церквами, но с ним не имели сношения некоторые западные епископы. Собственно оппозиция дольше других областей держалась на севере Италии и закончилась после 681 г. (около 700 г.). Оппозиция к V вселенскому собору в Галлии и Испании затихла ранее и до схизмы не дошла; но во всяком случае испанские соборы в VI и VII вв. игнорируют V вселенский собор.

Несколько штрихов, падающих на промежуток между V и VI вселенскими соборами, уясняют характер отношений Рима к востоку. Известно, что римский епископ и другие из значительных епископов имели в Константинополе своих представителей — ἀποκρισιάριοι, responsales, положение которых в значительной степени гражданское. Их можно было назвать агентами римской церкви при константинопольском дворе, но вместе и при константинопольском епископе. Римские апокрисиарии должны были зорко следить, чтобы константинопольская кафедра не сделала больших успехов, невыгодных для Рима. После бегства патриарха Севира кафедра антиохийская в 519 г. сделалась вакантной. Назначили епископом Павла и хотели его — против канонов — рукоположить в Константинополе (антиохийский патриарх, по канонам, имел право рукополагать митрополитов, а его рукополагали все митрополиты востока). Энергичный протест папского легата Диоскора повел к тому, что Епифаний константинопольский отправился в Антиохию и там рукоположил Павла. В 538 г. успех константинопольского патриарха был более значителен. Мина константинопольский в присутствии апокрисиариев — римского, антиохийского и иерусалимского, рукоположил Павла в епископа александрийского, в Константинополе. Мы узнаем, что это лицо было выдвинуто римским апокрисиарием Пелагием.

306

 

 

Здесь произошло разделение влияний. Римский епископ мог видеть здесь свое влияние в том, что рукополагали римского избранника, константинопольский патриарх — в том, что он в Константинополе рукополагал епископа александрийского. Впрочем, римский успех здесь был эфемерный. Одна печальная история повела к низложению Павла, и на римского апокрисиария императором Юстинианом была возложена обязанность вместе с антиохийским, иерусалимским и ефесским епископами отправиться на восток и снять с Павла омофор. А в 572 г. Иоанн IV александрийский принял хиротонию от Иоанна Схоластика константинопольского.

В Риме заботились о том, чтобы константинопольская кафедра не распространяла своего влияния среди других восточных церквей. Столкновение между востоком и Римом произошло во второй половине VI века 1). Около 588 г. против антиохийского патриарха Григория вьщвинуты были обвинения канонического свойства. Император передал это дело константинопольскому патриарху, каковым был Иоанн Постник (582, † 30 августа 595). Это был аскет в строгом смысле слова, и по наружности он был сухой, как щепка. Смирение его было именно монашеское. Он был сакелларием и диаконом константинопольской церкви.

И когда, после смерти Евтихия, выбор пал на него, он энергично отказывался, и его нужно было взять под своеобразный арест во дворец. Не соглашаясь быть патриархом, он выставлял на вид, между прочим, и ту причину, что он до 3 часов пополудни не может видеться с народом. Но он, будучи очень строгим к себе, был в то же время снисходителен к другим. Покаянные правила Иоанна Постника были признаны (на соборе 1081 г. в Константинополе) образцом снисхождения к слабостям человеческим. Он проявил на кафедре широкий ум и теплое сердце. То — факт, что он принимал энергичное участие в преследовании язычников со стороны константинопольского правительства, но это язычество соединялось с волшебством. Но он также противился гонениям против христиан инославных. Когда его, по вступлении на кафедру, просили о разрешении полицейских преследований монофизитов и ссылались на то, что так

1)  Ср. Н. Geizer, Der Streit über den Titel des ökumenischen Patriarchen, в Jahrbücher für protestantische Theologie, XIII (1887), S. 549-584.

307

 

 

водилось при Евтихии, то он не согласился и очень ловко ответил (рекомендовал спросить у Евтихия теперь,— дозволяет ли он эти преследования). Впоследствии, когда повел речь о том же император Маврикий, Иоанн опечалился. «За что мы будем преследовать диакриноменов? Что такое они сказали или сделали, кроме того, что отвечает их вероисповеданию?» Этим Иоанн и приостановил преследование.

С этим Иоанном Постником вышло столкновение у римского епископа Пелагия II (578—590) и потом Григория Двоеслова (590—604). Эта борьба началась по делу Григория антиохийского. Акты суда были отправлены в Рим. Римский папа был возмущен, что константинопольский патриарх в этих актах «se universalem appellare conatus est»(«Попытался назвать себя вселенским»), и воспретил своему апокрисиарию (архидиакону) священнодействовать с ним, a «ejusdem synodi acta ex auctoritate sancti Petri apostoli cassavit», за исключением, впрочем, оправдательного приговора Григорию. Чем кончились эти напряженные отношения, установившиеся при Пелагии, неизвестно, но Григорий В. долго оставался в добрых отношениях с Иоанном. Около 593 г. споры возобновились. На двух пресвитеров было возведено обвинение в ереси. Акты были отосланы в Рим. Из них Григорий усмотрел, [что Иоанн «se paene per omnem versum οἰκουμενικὸν patriarcham nominaret» («superbum ас pestiferum oecumenicum, hoc est, universalis vocabulum»)]. Григорий обвинял его в гордости, честолюбии, превозношении и пр., но трудно указать, в чем именно состоял самый corpus delicti, самый факт, за который Иоанна обвиняли.

В сакраментальном смысле все патриархи — только епископы. Так, на всех соборах, с III по VII вселенский, патриархи подписывались епископами. Но в обращении к ним и речи о них (на соборах — с IV вселенского) входит в силу титул архиепископа, но нет факта, чтобы константинопольский патриарх называл сам себя архиепископом. Еще позднее явилось название патриарха. С конца V в. оно начало даваться главным епископам и все более и более входило в силу, а в VIII и IX вв. является окончательно установившимся (константинопольского в VI в. титулуют ἀρχιἐπίσκοπος καὶ πατριάρχης). Что касается до титула «вселенский», то в первый раз он на разбойничьем соборе усвояется Диоскору (так его назвал епископ Олимпий эвазский из Асии), затем на Халкидонском соборе

308

 

 

назван «вселенским» Лев В., но не отцами собора, а в жалобах александрийцев на Диоскора, поданных на имя Льва и вселенского собора (в подписи легата Пасхасина Лев В. назван «universalis [греч. перевод οἰκουμενικῆς] ecclesiae papa»). Затем этот титул встречается в применении к Иоанну Каппадокийскому, патриарху константинопольскому, в 518 и 519 гг., но уже составляет нечто совсем обычное. Видимо, этот обычай установился во время «акакианской схизмы». Этот же титул, ничтоже сумняся, на востоке усвояют и папам: Гормисде (514-523), Бонифатию II (530-532), Агапиту I (535-536), Феодору I (642-649), Мартину I (649-655), Домну (676-678), Агафону (678-681), Льву II (682-683), Иоанну V (685-686) и Иоанну VI (701—705). Смысл этого титула, конечно, очень широк. Титул «вселенского патриарха», конечно, не обозначает епископства только над некоторой частью вселенной, потому что и все епископы также могли бы называться вселенскими, но над «вселенной». Вселенский епископ тот, который стоит в центре. Византийские императоры титуловались δεσπόται τῆς οἰκουμένης (Господами вселенной). По аналогии с этим явился и титул «вселенский патриарх». Поэтому, когда в Риме узнали о таком титуле, которым величался константинопольский патриарх, то явилось недовольство.

Из сличения всех мест в переписке Григория В. получается тот вывод, что Иоанн сам себя вселенским не называл и с таким титулом не подписывался; следовательно, никакого новшества он не ввел. Григорий требовал от Иоанна «ne stulto ас superbo vocabulo appellari consentiat» (Чтобы тот не позволял называть себя глупым и надменным словом). Легко понять, что под актами, посланными в Рим, Иоанн подписался «ἐπίσκοπος», но в патриаршей канцелярии его постоянно титуловали вселенским, в таких фразах, как «ὁ ἁγιώτατος ἀρχιἐπίσκοπος καὶ οἰκουμενικὸς πατριάρχης εἶπεν», или «προκαθεζομένου τοῦ ἁγιωτάτου ἡμῶν ἀρχιεπισκόπου Κωνσταντινουπόλεως καὶ οἰκουμενικοῦ πατριάρχου Ἰωάννου». Иоанн позволял себя так титуловать. Но ко времени Иоанна Постника этот титул был ходячий, Иоанн мог именно в силу своего характера (смирения) не отказываться от этого титула, потому что такое отречение лишь подчеркивало бы важный смысл титула. Григорий же истолковывал этот титул по существу дела, филологически, и — утрировал его. Он говорил, что если Иоанн есть епископ вселенский, то он один епископ во вселенной, и, следова-

309

 

 

тельно, прочие епископы не епископы, что этим, во всяком случае, уничижаются епископы восточные — антиохийский и александрийский, и поэтому написал письмо к императору и императрице, и к Иоанну Постнику, и к Евлогию, патриарху александрийскому, и к Анастасию антиохийскому придавая таким образом этому делу общецерковное значение. Своему апокрисиарию (диакону) он велел прекратить в Константинополе священнослужение с Иоанном Постником. Но ответ на это воззвание с востока последовал для Григория самый неожиданный. Евлогий александрийский из вежливости как будто разделял мнение Григория, но вместе с тем титуловал вселенским самого Григория как епископа римского. Григорий ревностно протестовал против такой вежливости и развивал мысль о равенстве всех епископов. Но Анастасий антиохийский (в послании не сохранившемся, но смысл которого известен из ответа Григория) самого Григория делал ответственным за смуту, которую он «не из-за чего» производил в церкви: «me dicitis morum meorum debere reminisci et maligno spiritui quaerenti animas cribrare pro nulla causa locum dare». Император Маврикий тоже ответил: «ut pro appellatione frivoli nominis inter nos scandalum generari non debeat». Итак, восток к этим римским воззваниям отнесся с полным равнодушием.

Когда по смерти Иоанна на кафедру вступил Кириак (595—606), он, не признавая разрыва между церквами, послал свое общительное послание в Рим и его поддержал император, и Григорий пошел на некоторые уступки. Григорий в ответном послании Кириаку хвалил его за православие, но советовал ему отказаться от титула «вселенский». Своему апокрисиарию служить вместе с Кириаком он не разрешил, но подателя синодики Кириака принял в свое общение 1).

1) С этой синодикой вышел инцидент, освещающий слабость римской эрудиции в церковной истории. В своем общительном послании Кириак между прочим перечислял еретиков, которых он признает осужденными, и в их ряду стояло имя Евдоксия константинопольского (арианина). Григорий В. зазрел Кириака на этом пункте,— опасаясь, не предаст ли он анафеме кого-либо православного,— и обратился к Евлогию александрийскому за разрешением вопроса о том, кто этот неведомый в Риме Евдоксий. А когда Евлогий успокоил папу,

310

 

 

В злополучное правление Фоки римские епископы продолжали агитацию против титула «вселенский», и, по-видимому, не без успеха. Бонифатию III (606—606) удалось получить от Фоки указ,— «ut sedes apostolica beati Petri apostoli caput esset omnium ecclesiarum, id est ecclesia Romana, quia ecclesia Constantino-politana primam se omnium ecclesiarum scribebat» (Чтобы апостольская кафедра блаженного Петра апостола, то есть Римская церковь, была главой всем церквам, потому что Константинопольская церковь писала, что она первая из всех церквей). Чтобы Фока запретил константинопольскому епископу давать титул οἰκουμενικὸς, из этого известия не видно (но Фока мог иметь неудовольствие на Кириака за строгое охранение последним [это факт] церковного права убежища); а в праве на титул «вселенского» константинопольскому и римскому епископу никогда не отказывали. Во всяком случае, за константинопольским патриархом, несмотря на всякие римские протесты, удержался спорный титул и доныне.

Римский смысл оппозиции против титула «вселенский» в переписке Григория I закрыт был тем, что Григорий ставил вопрос на общую почву, понимал его как дело всех епископов; его смирение не позволяло выставлять свои собственные преимущества. Впрочем, и смирение бывает о двух концах. Григорий называл себя «servus servorum Dei» (Раб рабов Божиих), но этот титул более претенциозный, чем οἰκουμενικὸς πατριάρχης: из Марк. X, 44 видно, что именно «primus» должен быть таков.

Но это, о чем умолчал Григорий, досказал Адриан I (772—795) в своих посланиях к императрице Ирине и к Тарасию константинопольскому (от 26 октября 785 г.). Императрица Ирина, извещая Адриана о поставлении Тарасия в епископа константинопольского, называла, по обычаю, Тарасия «вселенским патриархом». В ответ на это Адриан спрашивает: что он должен думать об этом титуле? Скрывается ли в нем imperitia, или schisma, или haeresis? Если именуемый «вселенским» этим самым дает понять, что он выше римского епископа, supra praelatam sibi sanctam Romanam ecclesiam, quae est caput omnium Dei ecclesiarum, describatur, он, без сомнения, выставляет себя противником св. соборов и еретиком; если он «вселенский», то он — смешно сказать — имеет первенство даже над ка-

что Евдоксий — еретик, и сослался на историю Созомена, то Григорий опять впал в колебание, так как Созомена, будто бы, «не приемлет римская церковь».

311

 

 

федрой римской церкви. В конце концов, папа высказывается очень категорично: кто называет себя вселенским, тот чужд православной веры. Итак, борьба против титула «вселенский» выяснилась как борьба за римское верховенство. Таким образом, восстановившееся на этот раз общение римской кафедры с константинопольской осложнено было совсем не миролюбивыми задатками, которые и повели к разделению церквей.

Таковы же были отношения и между римским папой Николаем I и константинопольским патриархом Фотием. Если в вопросе о поставлении Фотия Николай не высказал своего взгляда на титул «οἰκουμενικός», то в послании к болгарам он поставил вопрос о константинопольской кафедре ясно. На вопрос болгар: сколько настоящих патриархов (veraciter patriarchae), Николай I отвечал, что их три: римский, александрийский и антиохийский; есть еще два епископа: константинопольский и иерусалимский, которые именуются патриархами, но они не имеют такого авторитета, как veraciter patriarchae; они патриархи, так сказать, honoris causa. Причина этого та, что настоящие патриархи — преемники кафедр, основанных первоверховными апостолами (principes apostolorum) Петром и Павлом. А константинопольская кафедра 1) апостолами не основана, 2) на первом вселенском соборе, который славнее и достопочтеннее всех прочих, не упомянута (11 мая 330 г. Константинополь был только основан), и 3) своими преимуществами обязана политическому значению Константинополя. А иерусалимская кафедра, хотя на Никейском соборе и упомянута, но не под именем Иерусалима, а под именем Элии (т. е. папа выдвигает здесь против иерусалимской кафедры как раз тот мотив [политическое значение города], применение которого в пользу Константинополя он считает неуместным). Разумеется, если уже иерусалимская церковь под пером папы является без ясных признаков кафедры апостольской, то константинопольский епископ не мог стать veraciter patriarcha никогда. Таким образом, ко времени Фотия воззрения Рима на Константинополь были тверды, имея длинный ряд прецедентов, и новый момент истории составляет переход константинопольского епископа в наступление.

Энцикликой 867 г. Фотий приглашал восточных патриархов на вселенский собор, чтобы судить (никому, по Геласию, не-

312

 

 

подсудного) римского папу, и обвинял его в ереси. Этой ересью было слово Filioque. Это западное воззрение на исхождение Св. Духа уже давно смущало восточных. Еще Максим Исповедник (ок. 650) в послании к Марину старается разъяснить это выражение, которое монофелиты встретили у папы Мартина и изъясняли так, чтобы набросить тень на православие Мартина. Этот инцидент не возымел особого значения, потому что возражения исходили со стороны заблуждающихся. В 767 году, во время иконоборческих смут, восток отправил посольство на запад, по поводу чего был созван собор в Жантильи (Gentilliacum), на котором обсуждался и вопрос об исхождении Св. Духа. Что было постановлено на этом соборе, неизвестно, потому что акты этого собора до нас не сохранились. Но с этого времени на западе появляется литература (Алкуин, Теодульф орлеанский, Павлин аквилейский, Libri Carolini) в защиту Filioque. В начале IX в. от западных монахов на Елеонской горе в Иерусалиме поступила ко Льву III (795-816) жалоба на восточных, которые подозревали западных из-за употребления Filioque в ереси. Ахенский собор 809 г. высказался в пользу западных монахов. Лавирующая политика римских пап закончилась наконец тем, что они стали защитниками Filioque. Фотий на это воззрение посмотрел как на ересь. Западная церковь от Filioque не отступилась. Извержение Этны или Везувия нельзя засыпать песком. Так не принесли действительной пользы и пальятивные мировые между востоком и западом. В этом и состоит значение 867 г., как эпохи. Наконец, 16 июля 1054 г. окончательный разрыв совершился.

Считая период от миланского эдикта до Фотия (312—857), мы будем иметь 545 лет отношений между восточной и западной церквами. Если мы высчитаем время, падающее на мирные отношения, то получим около 300 лет, остальные 200 лет приходятся на время разрыва. Именно, с собора Сердикско-Филиппопольского 343 г. начался разрыв, намеченный уже с 340 года. Для всего востока этот разрыв прекратился не в одно время. Можно полагать, что он прекратился в 379 г., когда антиохийские отцы подписали документы, присланные с запада, и вступили в общение с Римом. Но на соборе 381 г. вопрос о Павлине и Мелетии антиохийском снова обострился, и из-за этого порвалось общение между

313

 

 

римской и антиохийской церковью, и этот разрыв продлился до 398 г., когда при содействии Иоанна Златоуста общение было восстановлено. Таким образом, для антиохийского патриархата разрыв продолжался 55 лет (343 + 55 = 398). Из-за энотикона Зинона возник разрыв, тянувшийся 35 лет. Трудно определить продолжительность времени самого разрыва, вызванного спором о трех главах, потому что разрыв продолжался спорадически и окончился на западе неодновременно. Из-за титула «вселенский» разрыв длился около 15 лет (588—604). Затем, волнение из-за монофелитов — от 640 до 678 = 38 лет. И, наконец, около 82 лет длился разрыв во время иконоборческих смут (730-785 и 815-842). Таким образом, 55+35+38+82=210 лет, не считая смуты из-за трех глав и титула вселенский. Если прибавить к этому, что и в остальное время отношения запада и востока не всегда отличались особенной сердечностью, то переход к отношениям после Фотия и даже после Кируллария утрачивает характер контраста.

Таким образом, патриаршая власть римского епископа над западными церквами и сознание церковного приматства крепли и развивались параллельно. Эти оба стремления переплетались между собой и поддерживали друг друга. В том и другом отношении римские епископы достигли многого, но развитие папистической идеи едва ли даже не опередило укрепление их церковной юрисдикции на западе. Как патриарх латинский, епископ римский простирал свое влияние на огромнейший из церковных диоцезов — от Балкан до Атлантического океана, от Рейна до песчаных пустынь мавританских, и лишь на севере Италии его власть была не упрочена. Еще величавее были идеи, на которые хотели опираться в Риме. На престоле св. Петра восседал не обыкновенный епископ, с чисто номинальным первенством между равными ему собратьями. Нет, римские епископы видели в себе живое воплощение князя апостолов,— да так смотрели на них и другие, особенно на западе. Ex divina institutione они присвояли себе право надзора над всей вселенской церковью. Никто не должен был возвышать своей головы до равенства с ними, им должно было принадлежать последнее, решающее слово в церковных вопросах, на которое уже не к кому больше апеллировать; их судьей признавали только Бога, и никого из епископов. Здесь идея цер-

314

 

 

ковного приматства достигает тех размеров, в которых она предносилась уму средневековых пап; этому образу еще недостает красок, той жизненности, какую придали ему потом исторические факты, какой отличается слово, оправданное историческими фактами, от простой претензии,— но контур его один и тот же там и здесь.

Римские епископы достигали успеха путем не всегда чистым; они не прочь были от союза с самыми худшими элементами христианского общества,— лишь бы это вело к утверждению их авторитета. Их целям сослужили хорошую службу даже самые политические бедствия, обрушившиеся над частными западными церквами. Но та связь, которая установилась между Римом и западными церквами, была уже настолько прочна, что заставляла забывать о ее начале. Галльских епископов времени собора 501 г. лишь полвека разделяет от Илария арльского; но различие в их воззрениях было огромное. Таких успехов нельзя объяснить какой-нибудь единичной, не совсем чистой выходкой. Будущность на западе римской кафедре предстояла блестящая: автокефальные епископы северной Италии не хотели признать юрисдикции Рима, но они признавали идею римского приматства, неподсудность римского епископа своим собратьям. Борьба при таких условиях могла вестись лишь на фактической, а не принципиальной почве. И автокефальные порывы были лишены твердых логических оснований.

Успехи римских первосвященников на востоке были слабы, однако же не до такой степени, как это представляется с точки зрения позднейших отношений. Не один факт пришлось бы урезать, чтобы подвести его под скромную рамку учения о первенстве между равными, и primatus honoris Рима на востоке находит свое выражение в событиях, где сильно примешивается primatus potestatis. Во всяком случае, то бесспорно, что папство быстро достигло своего расцвета лишь после окончательного разрыва с восточной церковью, значит, влияние последней задерживало этот исторический процесс. То обстоятельство, что папы, говорившие с таким авторитетом на западе, весьма сильно понижали свой тон, когда адресовались к епископам востока,— говорит именно об этом влиянии востока, как противодействующей и замедляющей силы. Но именно эти факты и дают нам право думать, что и восточная церковь в лице ее представителей

315

 

 

осталась не безучастной в деле развития папства. Последнее, конечно, есть результат истории западной церкви, благоприятных обстоятельств; но в числе этих обстоятельств видное место занимают такт первосвященников Рима и бестактность иерархов восточных. Говорим не о положительном воздействии востока на рост папства,— хотя в любезных посланиях к римским папам с востока встречаются выражения, о которых их авторам оставалось бы лишь помыслить и размыслить; пусть влияние этих излишков греческого витийства было ничтожно. Восток оказал Риму немаловажную услугу отрицательным путем — своими попущениями разного рода, тем, что не проявил во всем объеме своего значения, как замедляющей, сопротивляющейся силы.

В самом деле, отношения между двумя половинами христианского мира уже издавна принимают такой характер, который трудно назвать вполне здоровым. Восточные церкви начинают замыкаться в кругу своей собственной жизни, не видят ничего дальше известных догматических интересов. Теория невмешательства практикуется на востоке до утрировки; здесь не заметно желания — присматриваться к духовной жизни запада. Нельзя указать ни одного церковного вопроса, который был бы там решен под влиянием церквей восточных. Сколько раз папы заявляли себя по одним только спорам о главнейших кафедрах на востоке Напротив, хотя в самом Риме не раз выборы были спорны, эти волнения улаживались своими, местными средствами, без какого бы то ни было вмешательства иерархов востока. Не говоря уже о прискиллианистах, деле Лепория,— даже самый пелагианский спор решен был на западе, можно сказать, без ведома восточной церкви,— и это тогда, когда сама история призывала восточную церковь к участью в этом деле (потому что оно было возбуждено на соборе Диоспольском), когда, по самому содержанию догматической разности, восточные отцы с их выдержанным синергизмом были лучшими, желательными посредниками в этом деле,— когда пелагиане искали в учении Златоуста опоры для своих воззрений, когда они прямо апеллировали от Рима к суду восточных епископов, и с этой целью совершали путешествие на восток. И в результате всего этого лишь Феодор мопсуэстийский сочинением, да Несторий отозвались на эту апелляцию. Самое дело пелагиан на востоке осталось в неизвестности;

316

 

 

западное решение принято было здесь с полнейшим формализмом, и имя Целестия занесено было в число отъявленных еретиков. Очевидно, все это могло быть для западных христиан красноречивым фактическим уроком на тему: «Roma locuta est, causa finita est». Нечего ждать откуда-нибудь поддержки против римского приговора; остается только или покориться, или вести борьбу на собственный страх и не на легальной почве.

Неудивительно, что церковная жизнь запада, ее животрепещущие интересы были terra incognita на востоке. Борьба за автономию галликанских и африканских епископов прошла незамеченной на востоке, ни разу мы не видим, чтобы хоть кто-нибудь на востоке попытался поддержать эти церкви так, как папы поддерживали епископов александрийских против покушений Константинополя. На востоке, видимо, не обращали внимания на то, какого рода представления входят мало-помалу в церковное сознание запада, какой характер принимает здесь церковная организация. Весьма ясное учение Льва В. о римском главенстве над всей вселенской церковью ни в ком не вызвало тревоги на востоке, да едва ли и стало известно здесь своевременно.

Напротив, на востоке действовали прямо в интересе римской централизации. Достаточно обратить внимание на то, что сношения востока с частными западными церквами теперь прекращаются, по крайней мере, о них не говорит история. Разрешая на вселенских соборах важнейшие догматические вопросы, мало заботились о том, чтобы западная церковь была представлена с достаточной полнотой. Ни на Ефесском соборе, ни на Халкидонском мы не встречаем полномочных представителей церквей Галлии и Испании. Приглашая на собор восточных не только митрополитов, но и епископов, императоры не заботятся о том, чтобы привлечь западных епископов к более активной роли, к живейшему участью; сношения с ними ведутся через посредство пап, что разумеется возвышало их значение как церковного центра.

Самая борьба с папами со стороны востока велась не с той энергией, какая была бы желательна. Лишь Антиохийский собор 341 г. заговорил с римским иерархом языком твердым и решительным, высказал без всяких околичностей воззрение восточной церкви и опротестовал вмеша-

317

 

 

тельство пап по существу, и это был, к сожалению, собор полуарианский. В следующее затем время восточные епископы никогда не возвышали своего голоса до той ноты, которую церковь привыкла слышать в посланиях римских первосвященников; к ним обращались чаще всего в тоне напускного смиренномудрия, до утрировки применяя к делу правило: «худой мир лучше доброй войны». На востоке как будто не хотели понять, что каждое римское притязание имеет значение не для настоящего только, но и для будущего. Нет примера, чтобы на подобные претензии епископы восточные посмотрели также серьезно, как отцы Карфагенского собора, и своевременно приняли меры к окончательному разрешению спорного вопроса.

Римский епископ требует к себе на суд Нектария константинопольского и Флавиана антиохийского. Эта претензия возбуждает, может быть, на востоке лишь улыбку; но никакого решительного ответа в духе Антиохийского собора; вся борьба ограничивается лишь пассивным сопротивлением. Не нужно было владеть особенной проницательностью, чтобы понять, что из своего систематического уклонения от участия во вселенских соборах римские епископы создают специальную привилегию апостольского престола. И однако же на востоке не делают никакой серьезной попытки обязать пап явиться на собор и таким образом дать им почувствовать, что они равны другим епископам. Напротив, легаты папские являются на соборы с невозможными инструкциями, не как братья, а как судьи, и их окружают всевозможным почетом. Вселенский собор Халкидонский наносит сильное поражение папским видам, но — к сожалению — это не был удар прямой и открытый, а немного лукавый. Всему делу на бумаге придали такой вид, как будто известное определение издано по ошибке, и восточные отцы действовали без сознания своего права. Папа отказался признать 28 канон, вздумав поразить своими громами константинопольского патриарха. В ответ на это Анатолий пишет с видом провинившегося дитяти, оправдывается; император тоже говорит с Львом почтительно и скромно. Вместо того, чтобы указать забывшемуся иерарху его границы, напомнить ему, что на востоке сознают свои права так же ясно, как и 110 лет тому назад,— Льва В. умилостивляют, как разгневанного властелина. Словом, выступает на сцену ви-

318

 

 

зантийская οἰκονομία с ее непривлекательными чертами,— не как образ действия силы, снисходящей до приспособления к обстоятельствам времени (таков обычный характер римской dispensatio), а как трусливое заискивание стороны, не совсем уверенной в своем праве.

Последствия этой манеры действий для будущего были неутешительные. Если восток, отстаивая свое учение о церковной свободе, опирался на факты, которые говорили в его пользу несомненно только при известном освещении, то запад, проповедуя свое учение о римском главенстве, мог забрасывать своих противников цитатами, буквальный смысл которых был непосредственно ясен. Каждая римская претензия, не опротестованная вовремя, входила в церковное сознание запада,— и с течением времени лишь выигрывала в своем значении. Каждый изворот византийской икономии в Риме умели истолковывать в свою пользу. Qui tacet, consentire videtur (Кто молчит, тот кажется согласным). И через 50 лет почтительные писания Анатолия и Маркиана папа Геласий цитировал как доказательство того, что константинопольская кафедра отказалась от прав, предоставленных ей Халкидонским собором, но не признанных папой, и все дело передала во власть римского престола.

Следствием этой византийской тактики было то, что на востоке о серьезной полемике против папских притязаний вздумали уже слишком поздно, когда они получили авторитет освященной веками древности, когда эти идеи проникли в сознание западного христианского мира, когда за папой стояла покорная ему западная церковь. Так папство, питавшееся на счет начинавшегося церковного сепаратизма, наконец, укрепило разделение церквей.

 

Соборы.

Общее состояние церковного строя в настоящем периоде характеризуется на востоке и на западе победой централизации на всех ступенях иерархической лестницы. Развивающаяся самостоятельность приходов не подняла особенно сильно значения пресвитеров, потому что параллельно с этим возрастал авторитет епископов. Высокое положение, которое приобрели различные церковные чиновники (как, например, архидиаконы, экономы), это торжество бюрократиче-

319

 

 

ского, так сказать, принципа над иерархическим, также говорит о росте централизации: эти мелкие светила получили свое значение от того, что были близки к епископу, сияли заимствованным от него светом. Укрепление митрополитанской системы сопровождалось чувствительным ограничением самодеятельности епископов: авторитет последних настолько же, если не более, потерял в восходящем порядке, насколько выигрывал в нисходящем. Наконец, образование четырех патриархов на востоке, начинающееся преобладание константинопольского патриарха над прочими, и развитие власти римского первосвященника над западом — довершают общую картину иерархического процесса, совершавшегося в рассматриваемый период.

Высшее представительство церковного строя в настоящий период находим в церковных соборах. Их главенство над частными иерархами признавалось на востоке и допускалось (хотя и не без некоторых умственных ограничений) на западе. Можно различать три степени соборного института: 1) собор митрополитанский (провинциальный, епархиальный, 2) собор диоцезальный и 3) вселенский.

Начало двум первым формам положено в предшествующий период. По обычной практике провинциальные соборы составлялись дважды в год. Примером диоцезального собора могут быть африканские соборы; например, в 256 г. на Карфагенском соборе по вопросу о крещении еретиков принимали участие 87 епископов. Тот и другой вид собора заведовал обыкновенно текущими делами подведомой территории. Особое разветвление диоцезального собора представляют σύνοδοι ἐνδημοῦσαι в Константинополе, на которых принимали участие епископы, случайно находившиеся в Константинополе, к какой бы митрополии и диоцезу они не принадлежали.

Высшим органом церкви в делах суда, управления и вероучения были вселенские соборы. Этот род [соборов] мог возникнуть лишь в настоящий период, когда за церковью было признано право на существование. По самой трудности их составления они собирались лишь по важнейшим церковным вопросам и именно догматическим. По самому своему смыслу, вселенский собор (οἰκουμενική) есть тот, на котором верно выразился голос всей вселенской церкви,— определение весьма низкопробное с логической стороны (не-

320

 

 

известное в определяемом повторяется и в определяющем), однако же дальше его идти нет возможности. Все частнейшие, внешние признаки вселенскости собора оказываются обманчивыми. Для вселенского собора не требуется, конечно, ни созвание его папой, ни его участие, ни участие представителей всех частных церквей, ни даже немедленное признание его в этом качестве всеми частными церквами. Нужно именно то одно, чтобы здесь выражена была истина, содержимая всей вселенской церковью. А это узнается иногда только путем долговременного исторического процесса. Сама церковная жизнь, история, налагает эту печать на соборы, а не какие-нибудь внешние отметы. Так было с соборами — Никейским, обоими Константинопольскими, Ефесским и Халкидонским.

Самый процесс соборной деятельности не совсем отвечает тому идеалу, какой составляется об этом высшем церковном представительстве, когда на него смотрят сквозь призму великого значения тех христианских истин, которые на соборах нашли свое выражение. Да это в сущности совершенно естественно. Соборы составлялись из видимых членов церкви, с их силой и слабостью, и так же, как и их члены, носят небесные сокровища в скудельных сосудах. Самое время и цель их собрания говорит о том, что процедура их не может быть идиллической. Они созывались, когда церковное волнение доходило до крайних пределов, догматические страсти возбуждены до последней степени; в соборах видели последнее средство для того, чтобы успокоить церковь.

Есть еще одна особенность в ведении вселенских соборов, которая дает некоторым повод думать о стеснении свободы их членов. Это — участие в соборах или самих императоров, или их уполномоченных, государственных чиновников. На первый взгляд это толкование представляется весьма основательным. Действительно, мнение императора — даже и не поддерживаемое грубыми способами, как это было с Константием,— не могло не импонировать на некоторых слабодушных епископов, и должно было давать направление их решениям. Комиты Константия, являвшиеся его уполномоченными на соборах, своей ревностной поддержкой арианской партии заслужили недобрую славу в истории.

Но если рассмотреть этот вопрос внимательнее, то ока-

321

 

 

зывается, что он разрешается в другой, более общий,— в вопрос о приемах покровительства государства церкви, и затем, главное зло как там, так и здесь, все-таки в самих епископах. Ведь так или иначе, но должны же были узнать последние, в какую сторону клонятся догматические симпатии двора, и если эти представители церкви не обладали стойким мужеством, были люди нравственно слабые, они и без участия власти в соборных заседаниях, при подаче голосов, сообразовались бы с требованием минуты. А если мы сравним различные соборы по их образу действий, то вредное влияние государственных чиновников на их свободу сократится до minimum'а.

В эпоху, близкую ко времени Никейского собора, знаменитейшие защитники церковной свободы высказываются против участия чиновников на соборах. «Не пиши указов,— наставлял Осий кордубский,— не посылай комитов». Собор с участием чиновников Афанасий В. противополагает истинно церковному синоду, как еретический православному. «Если император хочет церковного мира,— говорил папа Либерии,— то пусть соберется церковный собор вдали от дворца, пусть на этом соборе не присутствует император, не является комит (придворный чиновник), не приходит с угрозами наместник провинции».

Второй вселенский собор 381 г., Константинопольский, вполне удовлетворял этому идеалу: на нем не присутствовал ни император, ни его представители. Это был поистине «собор архиереев». Однако же дела и здесь пошли не совсем тихо и мирно: некоторые его заседания казались Григорию Назианзину собранием журавлей. Отклоняя впоследствии одно приглашение на собор, он написал: «Я принял за правило не являться на эти собрания. Много я видел на своем веку соборов, но не помню ни одного, после которого дела пошли бы лучше, чем прежде».

Собор Ефесский 431 г. тоже был весьма близок к тому идеалу, который предносился уму папы Либерия. Императорский комиссар явился сюда с самой благоприятной для церковных интересов инструкцией. Он протестовал против открытия первого соборного заседания. Здесь его посредством хитрости заставили прочитать императорскую сакру и затем бесцеремонно выпроводили за дверь. Соборные заседания пошли без участия императорских наместников. Однако

322

 

 

же кто не приобрел непоколебимой веры в очевидную разумность и необходимость каждого исторического факта, тот едва ли удержится от сожаления, что в данном случае победа осталась не за императорским комиссаром: он стоял на стороне истинной церковной свободы,— его церковные противники ослеплены были интересами партии.

На следующем предполагаемом вселенском соборе, Ефесском 449 г., присутствовали императорские комиссары, но это были личности вполне бесцветные, их роль была самая ничтожная. Всем руководил Диоскор. Однако же — это был поистине разбойничий собор, хотя здесь трепетали не перед представителями императора, а перед александрийским патриархом и его верными церковными соратниками.

Когда в 451 г. собрался новый вселенский собор в Никее, то папские легаты, с такой честью противостоявшие прежде Диоскору, поставили непременным условием своего участия в будущих заседаниях, чтобы собор находился вблизи императорской резиденции. В противном случае они хотели возвратиться в Италию, и известно, что IV вселенский собор назывался не Никейским, а Халкидонским. Таким образом, легаты великого папы Льва I в интересах церковной свободы требуют как раз противоположного тому, чего желал сто лет тому назад Либерии. Заседания Халкидонского собора происходили в присутствии императорских уполномоченных, и нужно отдать справедливость, что они с честью выполнили возложенное на них поручение,— и как христиане, и как представители юриспруденции. Они всегда являлись сторонниками порядка и порядочности; не требовали от отцов собора ничего противного справедливости, ограничивали свою роль постановкой вопросов и формулировкой результатов соборных рассуждений. На самые постановления они влияли так же мало, как и председатель нынешнего уголовного суда, поставляя вопрос на обсуждение присяжных.

Таким образом, и здесь можно припомнить слова Спасителя: не приходит царство Божие открыто, оно внутри вас. Свобода, истинно церковный характер соборов зависит не от соблюдения тех или других внешних формальностей, а от духа, нравственного характера самих епископов.

С догматической точки зрения вселенский собор есть орган Святого Духа, живущего в церкви. Верование, что Святой Дух не оставит своим божественным руководством со-

323

 

 

бравшихся, всегда одушевляло их самих. «Изволися Духу Святому и нам» — это наиболее общая форма соборных решений. Но с исторической точки зрения, которая имеет дело лишь с человеческим элементом в церкви, соборы представляют лишь одно из средств для выяснения сознанию членов церкви вечных истин, содержимых церковью. Взятые в связи с историческими условиями данной эпохи, соборы не могут быть оцениваемы всегда одним и тем же масштабом. Лица, одушевленные искренней любовью к истине и благу церкви, как Григорий Назианзин, впадали иногда в тяжелое сомнение относительно целесообразности этого рода церковного представительства.

Очевидно, лучшая сторона собора состоит в том, что здесь открывалась возможность для личных объяснений между сторонниками различных партий. Различного рода недоразумения можно всего вернее устранить именно этим путем. Затем, совместное исследование оснований веры, положенных в церковном предании, могло благотворно воздействовать на богословскую мысль.

Но наряду с этой светлой стороной идет и темная. Собор можно было собрать слишком рано: противники, в возбуждении догматического спора, не имели еще времени для спокойного обсуждения воззрений противоположного лагеря. Это, очевидно, не обещало беспристрастного, дружелюбного отношения к ним и на самом соборе. Вместо ожидаемого примирения получался лишь еще более усиленный разлад. С этой стороны замечание Григория Богослова вполне справедливо.

 

Перемены в форме церковного союза.

Характерная черта церковного строя эпохи вселенских соборов та, что он основан на фактах. Тут совершенно отсутствуют заранее придуманные системы. Церковное управление созидается на основании исторических данных. Раз явилась потребность в соборах, начальником церкви — председателем собора назначается такое лицо, которое представляет из себя самую крупную религиозную величину (старейший или влиятельнейший епископ). Если же этого лица не было, то его место занимал епископ центрального города (преимущество кафедры). Таким образом,

324

 

 

в основе церковного строя лежало начало естественности, свободной от предвзятых теорий. Политическое значение городов имело важное значение. Оно легло в основу митрополитанского строя, но не как теория, а как живой факт, с которым, как видно из 9 правила Антиохийского собора, нельзя было не считаться: город, занимавший главное положение в гражданском отношении, был вместе с тем естественным местом для собраний окружных епископов. Но этот политический момент не имел всеобдержного значения. Это доказывается не только отдельными фактами председательства на соборах епископов старейших, но и тем, что, например, в Африке митрополитанская система не привилась вовсе: senes, старейшие по хиротонии епископы провинции заменяли митрополитов. Не имела одностороннего значения и чисто церковная теория, теория значения кафедр по их происхождению. Иерусалим был окружен ореолом славы и чести, как «мать церквей». Однако раз он низведен был до скромного значения Элии Капитолины и утратил свое центральное положение в христианском мире, о каком-либо преимущественном пред всеми авторитете иерусалимского епископа нет и речи. Антиохия, где церковь прославлена пребыванием первоапостолов, где сами христиане впервые получили это имя, в церковном отношении ниже Александрии, кафедра которой возводит свое начало только к ев. Марку, ученику ап. Петра. Но в политическом отношении Александрия считалась важнее Антиохии, а потому, хотя и «несть ученик над учителя своего» (Мф. X, 24), но даже самые односторонние защитники церковной теории, римские епископы, не пытаются поставить иерарха антиохийского выше александрийского.

Из сказанного раньше видно, что в последовательном развитии церковного строя по образцу гражданского деления империи произошел разлад. Понятие диоцеза не нашло здесь применения, так как диоцезальный строй был уничтожен в зародыше вследствие развития патриархатов. Получилось такое положение дел, что диоцезы не имели значения в церкви и заменены были патриархатами. Но это ничего не говорит о крепости той единицы церковного союза, которую представляет митрополия; епархия могла бы быть крепка как в церковном, так и гражданском отношении. Однако и здесь не обошлось так. Оказалось, что она не могла выдер-

325

 

 

жать хода истории. Проверка жизненности этой формы церковного союза возможна на двух пунктах: во-первых, насколько епархия заявила себя активным участием в церковной жизни; во-вторых, насколько она сама по себе была крепка.

1) Важной стороной митрополитанского строя были епархиальные соборы. Митрополит мыслился действующим совместно со своими епископами суффраганами (ἐπαρχιῶται). Апостольское правило 37 (36, 38) устанавливает два собора в год (на четвертой неделе пятидесятницы и 12 октября). Никейский собор правилом 5 (перед четыредесятницей и осенью) и Антиохийский правилом 20 (на четвертой неделе пятидесятницы, т. е. после третьей недели пасхи, и 15 октября) подтверждают это требование. Но правило 19 собора Халкидонского звучит уже диссонансом.

До слуха отцов Халкидонского собора дошло, что в некоторых епархиях (ἐν ταῖς ἐπαρχίαις) не было установленных ежегодных митрополичьих соборов, вследствие чего в делах церковных произошел застой. Халкидонский собор постановляет, чтобы соборы епископов обязательно созывались дважды в год (срок не назначается) в том городе, который назначит митрополит, и полагает братский выговор (ἀδελφικῶς ἐπιπλήττεσθαι) тем из епископов, которые без уважительной причины не явятся на соборы.

Но халкидонское правило не могло уничтожить начавшегося непорядка, и из 123 (155) новеллы (546 г.) Юстиниана мы узнаем, что и через сто лет после собора печальное явление повторялось очень часто. В новелле настойчиво требуется, чтобы епископы собирались однажды или дважды в год (срок не назначен), и указывается на опущения в делах церковных, как результат того, что епископы под различными предлогами уклонялись от соборов. Через двадцать лет, в 137 (174) новелле (565 г.) того же Юстиниана, мы опять наталкиваемся на то же явление. Новелла, указывая на эти непорядки и признавая устранение их самонужнейшим (τῶν ἀναγκαιωτάτων ἐστὶν ἐπανορθῶσαι), вменяет епископам в обязанность собираться по крайней мере один раз в год (в июне или сентябре); патриарх обязывается собирать соборы в лично ему подведомственной области, а митрополит — приглашать всех своих подчиненных епископов. Но, на этот раз, не полагаясь уже на действительность своих внушений,

326

 

 

Юстиниан снабжает свою новеллу особым параграфом (§ а), которым гражданским начальникам областей (τοὺς τῶν ἐπαρχιῶν ἄρχοντας) предписывает наблюдать, чтобы митрополиты своевременно собирали соборы, и побуждать их к тому, а равно и подчиненных епископов к явке на собор; а если митрополит будет откладывать созвание собора несмотря на побуждение, довести до сведения самого императора; для того, чтобы пресечь самую возможность соглашения между митрополитом, епископами и начальником области, к наблюдению за митрополитом приглашаются и остальные чиновники (offlcium, τάξις), под страхом суровой казни за укрывательство.

Но проходит еще полтораста лет, и из 8 правила собора Трулльского (692 г.) мы узнаем, что соборы епархиальные созываются неисправно. Отцы Трулльского собора вменяют митрополитам в обязанность, по крайней мере, однажды в год (в промежуток от пасхи до конца октября) созывать епархиальные соборы и повторяют положенное Халкидонским собором наказание («братский выговор») епископов за уклонение без уважительной причины. Наконец VII вселенский собор в 6 правиле настаивает на том же: соборы следует созывать хотя однажды в год. Собор между причинами неявки епископов предполагает препятствия со стороны гражданских властей (архонтов, которые стали бы препятствовать собиранию епископов на соборы, положено было отлучать), но не считает и митрополитов совсем беспричастными в этом опущении и назначает им наказание.

Таким образом, довольно темная картина является на пространстве нескольких веков; соборный институт все клонится к упадку, несмотря на усилия поддержать его со стороны светской и церковной власти. Общую причину этого явления следует видеть в характере администрации того времени. Успехи централизации уже ко времени Халкидонского собора были очень значительны в строе церковного управления. Все важнейшие отправления церковной жизни сосредоточены были в руках митрополитов. Между тем епархиальный собор был таким институтом, который являлся противовесом централизационному началу и вносил в митрополитанский строй момент децентрализации. На суд и оценку собора представлялись даже и те меры, которые были приняты митрополитом по текущим нуждам церкви. Собор, таким образом, являлся высшей судебной инстанцией

327

 

 

сравнительно с судом митрополита. Собор до известной степени контролировал митрополита и ограничивал централизационные стремления митрополитов.

Но если некоторые митрополиты не расположены были поддерживать жизненную энергию соборного начала, то имели также свои мотивы к уклонению от соборов и некоторые епископы. Миновав ту причину, которая выставляется самими епископами, т. е. трудность путешествия, укажем на то, что епископы на соборах ограничивали не только митрополита, но и друг друга. Правда, неисправный епископ, и уклонившись от участия на соборе, должен был ожидать неприятной визитации митрополита, но этой визитации могло и не быть. И то несомненно, что на правонарушения со стороны епископов можно было найти суд и управу и не на соборе, а у самого митрополита. Однако соборный, открытый суд был в состоянии вскрывать большее количество правонарушений, чем митрополичий закрытый суд. Митрополит считался с отдельными жалобами; на соборе по поводу этих жалоб можно было ожидать указаний на аналогичные, хотя и не столь выдающиеся факты-проступки, и частные факты получали значение характеристики общего состояния епархии в данное время.

Если были побуждения не противиться успехам (дальнейшим) централизации, то одним из важных следствий успехов, этим началом уже достигнутых, было то, что епископы чувствовали свою слабость для самостоятельного действования и в случае нужды — борьбы с центральной властью митрополита. На сильном всегда практическим смыслом западе на Сердикском соборе (пр. 6 [4]) было решено не ставить епископов в малых городках, чтобы таким образом не умалить авторитета их сана (aut in vico aliquo, aut in modica civitate, cui sufficit unus presbyter, ne vilescat nomen episcopi et auctoritas). Это практическое мероприятие не применялось на востоке. Здесь мы встречаем множество епископов. Например, в Асии (по карте в Atlas sacer Wiltsch'a, около 10300 кв. верст = несколько меньше Ломжинской губернии) было 43 епископии, а в Лидии (около 16700 кв. верст = несколько более Карской области, так что Асия и Лидия вместе = Тульской губернии) — 25. Многочисленность — не всегда показатель силы. При таком множестве епископов действительным авторитетом мог пользоваться митрополит,

328

 

 

без соизволения которого, иногда епископы-суффраганы и шагу ступить не решались. Это сказалось и на Халкидонском соборе. Когда 22 октября 451 г. проект вероизложения был одобрен, послышались голоса: «митрополиты пусть немедленно подпишут». А епископы Египта, где централизация достигла своего зенита, не только монофизитствующие, но и православные, указывая на существующий в египетском округе обычай — «не делать ничего такого без указания и мнения архиепископа», наотрез отказались подписать томос Льва до избрания архиепископа александрийского (преемника Диоскору), и просили дать им отсрочку, «чтобы мы, по древнему обычаю, последовали его (архиепископа) мнению», и собор вынужден был дать эту отсрочку.

А раз соборный институт уже не проявлял особой жизненности, поводов не собираться на епархиальные соборы оказывалось довольно. Например, был на востоке обычай, по которому епископ в годовые праздники своего кафедрального города (обыкновенно память местных мучеников) приглашал к себе соседних епископов; на этих праздниках, без сомнения, рассуждали и о текущих нуждах церкви и делах, что делало вторичное обсуждение тех же дел, которых, разумеется, было не всегда много, на предстоящем епархиальном соборе излишним; на этих же съездах могли епископы узнать, что особо важных дел в церковной жизни не было, а следовательно и собора на этот год не требовалось. А борьба монофизитства с халкидонским православием при постоянных колебаниях византийского правительства даже делала соборы и нежелательными для православия. Православный епископ мог спокойно жить в своей епархии, даже если и был подчинен монофизитскому митрополиту; являясь же на епархиальный собор, он рисковал очутиться перед альтернативой: или волей-неволей высказаться определеннее и за это уступить свое место монофизиту, а самому навлечь на себя преследование, или же на соборе подписаться под каким-нибудь сомнительным догматическим вероопределением и опять ждать хлопот и огорчений.

2) Митрополитанская система основывается на политическом, административном строе империи. Митрополия, главный город церковной епархии, был главным городом и гражданской епархии (ἐπαρχία, provincia). Слияние политических

329

 

 

центров с центрами церковной жизни было естественно, потому что главный пункт известной местности в политическом отношении естественно служил и сборным пунктом для духовных лиц. Значение гражданского деления для церковного строя было санкционировано на Константинопольском I и Халкидонском соборах, возвысивших константинопольскую кафедру именно на основании политическом. Церковно-административная система в главном представляла из себя сколок с политической административной системы, которая покоилась на том, что правители отдельных городов были подчинены начальнику провинции (judex), а этот последний — викарию диоцеза, а диоцез составлял часть одной из 4 префектур. Та же тройственная постепенность введена была и в церковное управление. Но несомненно, что в церковных сферах живо чувствовалось неудобство этого нецерковного основания, из которого вытекало церковное разделение. Еще Василий В. протестовал — но без успеха — против того, что разделение Каппадокии на две гражданские епархии повело за собой такое же разделение и в церковном отношении. Когда (ок. 415 г.) Александр антиохийский обратился к Иннокентию римскому с вопросом, должно ли гражданское разделение вести за собой соответствующее церковное разделение, то оттуда получен был отрицательный ответ. На эту же точку зрения стал и Халкидонский собор, постановив, что деление церковных епархий не должно воспроизводить все перемены в гражданском делении (на этом основании виритская митрополия опять признана была простой епископией, зависимой от тирского митрополита). На этом соборе был сделан и еще шаг вперед в направлении отделения от политического строя; из уважения к халкидонской кафедре, как находившейся в городе, где происходил собор, епископу халкидонскому был усвоен титул митрополита, хотя и без изъятия его от подчинения митрополиту никомидийскому. Этим создано было то положение, что 1) митрополитов могло быть не столько, сколько гражданских judices, и 2) церковное положение самых митрополитов было неодинаково. Это внесло неясность, а затем и колебания в старый митрополитанский строй.

Впоследствии императоры все более убеждались в неудобстве системы трехстепенной зависимости (provincia, dioecesis, praefectura). Необходимость защищать империю сперва

330

 

 

от персов (при Юстиниане и Ираклии), потом от арабов, которые отнимали одну область за другой, принудила бросить традиционную систему, объединить в одних лицах и военную и административную власть, и ввести деление на фемы (θέματα = legiones) или военные округи 1). Разумеется, что с переменными успехами оружия менялись и центральные пункты этих тем, а вместе — по связи митрополитанской системы в ее основе с административным гражданским строем — поднимался вопрос об удобстве прежней митрополитанской системы и в церковном отношении. Новая гражданская система отразилась и на церковной организации: перемещение гражданских центров повело к перемещению епархий и митрополий. Новая система, конечно, значительно пошатнула старую: старые города обнищали: церковная власть должна была перемещать митрополию в другие города или предоставлять право одному лицу заведовать двумя городами. В параллель такому порядку вещей можно указать на положение дел в России. На Руси три митрополита. Киевский митрополит — величина установившаяся, признанная и в Греции. Затем митрополит московский, собственно говоря, случайный,— тот же митрополит киевский, переселившийся, так сказать, на дачу, сначала во Владимир, а потом в Москву. Получилось раздвоение киевской митрополии по требованию исторической русской жизни. Но когда возвысился Петербург, то объявился новый третий митрополит — новгородский и петербургский. Это был не кто иной, как новгородский архиепископ, возвышенный до сана митрополита. Новгородский архиепископ не мог бы иметь первенства, если бы он оставался в Новгороде, который давал митрополиту лишь важный древний титул, а значение, силу власти он имел лишь как митрополит петербургский. Так было и в Византии. Но еще ранее государство позволяло частый произвол в расчленении епархий: хотя церковные уставы и правила высказывались за неизменность церковного строя, однако, как скоро государство делало новую митрополию, и церковь образовывала новый центр, и во вновь открывающихся епархиях получался новый титул. Когда люди начинают тяготеть к Царскому Селу, то трудно заставить их тяготеть к Нарве.

1) Ср. Н. Geizer, Die Genesis der byzantinischen Themenverfassung. Leipzig 1899. Ю. Кулаковский, К вопросу о фемах Византийской Империи. «Киевский Изборник», 1904, стр. 95-118 (и отдельно). А. Б.

331

 

 

Вообще вопрос о том, в какое отношение стать к политической основе митрополитанского строя, исторически решался далеко не последовательно. Например, Юстиниан из двух Сирии сделал три, назвав третью Феодориадой, в честь своей супруги, с главным городом Лаодикией, принадлежавшим прежде первой Сирии, но в своем эдикте прямо говорил, что это политическое деление не должно вести к образованию новой (Лаодикийской) митрополии. Но тот же Юстиниан из двух Каппадокий сделал три, и это повело за собой образование новой церковной митрополии (в Каппадокий III с главным городом Мокиссом или Юстинианополем).

Трудно было решить поставленный вопрос принципиально потому, что следствия того или другого решения были радикальные. Удерживать церковное status quo, игнорируя последующие перемены, значило расходиться и с буквой канонов (например, Антиох. пр. 3, Констант. I пр. 3, Халк. пр. 28), в которых политический момент выражен очень ясно, и с самой жизнью, которая — наперекор программам — могла выдвинуть новые центральные пункты. А признать политический момент во всей полноте его значения — значило идти на очень крупные перемены, отзывающиеся разрывом с церковным прошедшим. Например, положение александрийской кафедры вскоре после Халкидонского собора обрисовалось штрихами, недопускающими перетолкования. Когда монофизиты отпали от кафолического общения безнадежно, православная египетская паства осталась невелика и состояла из непостоянных, торговых и пришлых элементов. Если стать на точку зрения политического момента и совершившихся фактов, то приходилось признать александрийский патриархат более не существующим. Александрийский епископ должен был занять теперь очень невидное место в рядах епископов. Пошатнуло также было положение антиохийской и иерусалимской церкви, так что восток после Ираклия, в сущности, ограничивался пределами константинопольского патриархата.

Но и в послеираклиевский период церковные люди Византии стояли за старый порядок вещей. Это видно из решения вопроса о кипрской церкви на Трулльском соборе (пр. 39). Кипрская церковь, на основаниях, не совсем твердо обоснованных исторически, на III вселенском соборе получила автокефальность. Петр Монг хотел снова подчинить ее Антиохии, но открытие на острове Кипр мощей св. ап.

332

 

 

Варнавы остановило это дело. С 649 г. Кипр завоеван был арабами, и в 690 г. император Юстиниан II приказал кипрским христианам выселиться в Геллеспонт. Явился вопрос: какое положение должна теперь занять кипрская церковь? Трулльский собор решил, что кипрский (т. е. константинопольский или новоюстинианопольский митрополит Кипра) епископ Иоанн первенствует в Геллеспонте, рукополагается своими собственными епископами (бывших кафедр на острове Кипре), и сам кизикский епископ (митрополит Геллеспонта) получает хиротонию от проэдра — епископа кипрского и подчинен ему наравне с другими епископами Геллеспонта. Как долго это практиковалось, трудно сказать, так как епископ Константины возвратился в Кипр, когда он снова был отвоеван греческими войсками.

Сила нового исторического течения брала свое и весьма своеобразно. Если мы возвратимся к Халкидонскому собору, то увидим, что митрополиты оказали содействие к разрушению церковных диоцезов: они согласились, чтоб их посвящали в Константинополе, а не в Кесарии, Ефесе и Ираклии. Три экзархата превратились в нуль и остались только титулами. Но если подчиненные экзархам митрополиты охотно содействовали устранению этой высшей инстанции, то теперь подчиненные митрополитам епископы колеблют митрополитанский строй, стараясь изъять себя из-под зависимости от своего митрополита и стать в непосредственные отношения к патриарху константинопольскому. Это стремление к получению титулярной автокефальности со стороны епископов понятно: подчинение власти ближайшей они меняли на зависимость от власти отдаленной.

Легко объяснимо, что на встречу этой тяге шли с сочувствием и в Константинополе. Это расширяло влияние патриарха константинопольского и было для Великой церкви выгодно и в материальном отношении. Доходы от хиротоний были явлением давно известным. Еще на Халкидонском соборе, когда митрополиты выразили свое удовольствие по поводу того, что они, по 28 правилу, будут получать хиротонию не от экзархов, а от константинопольского патриарха,— диссонансом прозвучало замечание митрополита анкирского (в Галатии I) Евсевия, что за хиротонию у экзархов он не стоит, но просит только, чтобы города не взносили тяжелой платы за хиротонию; так как, если из-

333

 

 

бранные городом рукополагаются не в самом городе собором епархиальных епископов, то взимается разорительная плата (λύονται αἱ οὐσίαι). «Я говорю,— прибавил Евсевий,— по опыту, так как заплатил за своего предшественника огромную сумму». Послышались возгласы одного константинопольского пресвитера: «Это воспрещено канонами алтари чисты» Но Евсевий возразил, что об Анатолии он наилучшего мнения, но «никто не бессмертен». Это дело на соборе было закончено предложением Фалассия кесарийского — сойтись у Анатолия и составить правила относительно этого. Однако уже в 459 г. преемник Анатолия Геннадий созывает собор против симонии, главным образом имея в виду злоупотребления этого рода в Галатии.

Следующую попытку регулировать доход этого рода мы встречаем в новелле 123 (155) (546 г.) Юстиниана. Из нее мы узнаем, что в то время был твердо установившийся обычай, по которому хиротонисуемый епископ делал пожертвование в пользу церкви хиротонисующего. Юстиниан не воспрещает этого и не смотрит на это, как на симонию, ἐπειδὴ τοῦτο οὐκ ἐστὶν ἀγορασία, ἀλλὰ προσφορά,— и конечно прав в этом: продажа (симония) бывает там, где есть покупатель; а в данном случае «приношение» поступало от всякого рукополагаемого, и, следовательно, митрополит был нисколько не заинтересован в том, чтобы рукоположить определенное лицо, а не другого кого-нибудь; это «приношение» не есть покупка так же, как гербовая марка на прошение не есть подкуп судьи. Юстиниан в своей новелле определяет maximum «приношения». «Προσφορά» слагалась их двух взносов: а) «обычного» (ξ ἔθους, κ συνήθείας), поступавшего собственно в пользу нотариев и других служащих (ὑπηρετοῦντες) епископа рукополагающего, и б) «за настолование» (ἡπὲρ ἐνθρονιαστικῶν), взноса в пользу рукополагавших епископов (или митрополита?). Юстиниан постановляет, чтобы патриархи взносили за настолование и обычного никак не более 20 литр золота. Для других епископий приношения определялись по разрядам. Все церкви по размерам доходов своих были разделены на 6 разрядов. К первому разряду отнесены были те церкви, доход которых был не менее 30 литр, на наши деньги 12540 рублей 1). К последнему разряду отнесены церкви,

1) Литра равняется 418 рублям. Она слагается из 72 червонцев или солидов, византийских νομίσματα, а νόμισμα стоила около 5 р. 80 1/ коп.

 334

 

 

доходы которых падали ниже 2 литр, на наши деньги 836 рублей. Можно себе вообразить, насколько было неблестяще положение епископальных церквей. Епископий первого разряда обязывались платить 100 за настолование и 300 νομίσματα обычных — 18% со всех доходов той церкви, в которую епископ был поставляем. С епископов церквей последнего разряда никакого взноса не полагалось. С 5 разряда, доходы которых были не более 3 литр и не менее 2 литр — 12 νομίσματα за настолование и 16 обычных.

 Таким образом, минимальный взнос в качестве приношений составлял [около 13%] с годового дохода той церкви, в которую епископ поставлялся. Это «приношение» совершенно открыто принимал от рукоположенного протопресвитер или архидиакон хиротонисующего. Так как правила VII вселенского собора раскрывают перед нами серьезное экономическое неустройство восточной церкви (из 22 правил собора 6 или 7 предусматривают «скверное сребролюбие»), то мы вправе предполагать, что материальная выгода от «приношений» не осталась без влияния на ход борьбы между старым строем и новым течением.

Под действием этих двух противоположных сил жизнь естественно пошла по диагонали. Отдельных фактов

335

 

 

борьбы византийская хронография сохранила очень немного 1); но итог движения в общих чертах известен.— а) Патриархи, надломленные историей, удержали, однако, исторически унаследованные прерогативы, б) Митрополиты с меньшим успехом отстаивали свое положение, аа) Правда, история уважалась и в отношении к ним, но иногда довольно своеобразно. Например, после упадающей в своем значении Перги (митрополия Памфилии II) вырос в своем значении городок Силэй; тогда пергская кафедра была закрыта, и епископ силэйский стал титуловаться митрополитом силэйским или пергским. Но бб) явились новые митрополиты, епархии которых выделились из прежних, вв) Некоторые древние митрополиты были понижены в списках, например, викарий фессалоникский, прежде на соборах III, IV, V и VI вселенских занимавший место прямо после патриарха иерусалимского, выше протофрона кесарийского, спустился на 16 место между митрополитами, гг) Некоторые новые митрополиты занимают место выше древних, например, титулярный халкидонский уже на V вселенском соборе выше многих действительных, дд) Но особенно важно было образование автокефальных архиепископий.

Между монастырями с течением времени стали появляться монастыри так называемые ставропигиальные. Монастырь, как община монахов, не может быть независимым от епископов. Ему откуда-нибудь нужно брать пресвитеров. Ставропигия освобождала монастырь от подчинения епископу данной местности и подчиняла его непосредственно патриарху. Случаи, когда патриархи учреждали монастыри в епископиях, были нередки. Автокефальные епископии представляют нечто подобное этим ставропигиальным монастырям.

В половине V века патриарху константинопольскому в подведомых ему трех диоцезах было подчинено 30 митрополитов: 12 в Понте, 12 в Асии и 6 во Фракии. [Документ, надписанный именем св. Епифания кипрского и относимый Гельцером к VII в., Ἔκθεσις πρωτοκλισιῶν πατριαρχῶν τε καὶ μητροπολιτῶν, перечисляет уже 33 митрополита]. Но что составляет характерное явление, то это то, что [теперь еще]

1) Ср. Н. А. Скабалланович, Византийское государство и церковь в XI в. Спб. 1884, стр. 416, 417, №№ 69, 71; ср. стр. 157; факт 25 мая 1029 г.

336

 

 

оказываются 34 архиепископий, подчиненные константинопольскому патриарху, которые с точки зрения V века были совершенно новым явлением, и они суть великие показатели того, что митрополитанская система не выдержала напора истории и клонилась к окончательному устранению. В IX в. в патриархате константинопольском на 34 митрополии приходились 41 αὐτοκέφαλοι (т. е. ἀρχιεπίσκοποι). [В начале X в. число митрополитов было уже 51, столько же было и архиепископов] 1).

Фактов для истории возникновения этих архиепископий известно слишком мало; поэтому гипотезы для объяснения этого явления неизбежны. Видимо, автокефальность их была фиктивная. Одно лицо в церкви не может быть «самоглавным». За смертью архиепископа кто-либо должен был поставить ему преемника. И, вероятно, ставил их архиепископ константинопольский (хотя в XI в. митрополиты энергично отстаивали свои права) и «автокефальный» при богослужении «возносил имя» только патриарха константинопольского, а не своего епархиального митрополита. Зависимость их от митрополита была номинальна, или просто нулевая. Обязаны ли они были принимать участие на митрополичьих (местных) соборах — это еще вопрос. Они являлись только членами синода в Константинополе. Любопытно процентное отношение этих архиепископий: сравнительно более всего их появилось вблизи Константинополя. Оказывается, например, что в Европе фракийской, т. е. той епархии, где лежит Ираклия и Константинополь, было 5 автокефальных (архиепископов) и еще только 5 простых епископов, подведомственных митрополиту. Но были и отдаленные автокефальные церкви. Всякая кафедра, имевшая когда-либо святого епископа или мученические мощи, стремилась к автокефальности. Таким образом, образование автокефальных церквей составило целый ряд пятен, прорывавших плотную сеть митрополитанской системы.

Но автокефальное архиепископство представляло только

1) Ср. Н. Geizer, Ungedruckte und ungenügend veröffentlichte Texte der Notitae episcopatiim. (Aus den Abhandlungen der k. bayer. Akademie der Wiss. I. Cl. XXI. Bd. III. Abth.). München 1901. Также Georgii Cyprii descriptio orbis Romani. Ed. H. Geizer. Lipsiae 1890.  А. Б.

337

 

 

начало движения в епископских санах. Сравнив подлежащие списки в их хронологической последовательности, можно заметить, как епископы сначала делаются архиепископами, а потом митрополитами. Так, например, было со смирнским епископом. Сперва епископ, ἐπαρχιώτης асийский (подведомый митрополиту ефесскому), в IX в. уже αὐτοκέφαλος (αρχιἐπίσκοπος), наконец, μητροπολίτης. Та же самая история с Κοτυάειον τῆς Φρυγίας Σαλουταρίας, с Μιτυλήνη τῶν Νήσων. Все эти превращения совершались на первых порах очень логично. Последовательность выражалась в том, что у митрополитов (в отличие от архиепископов) был какой-нибудь θρόνος υποκείμενος (подведомственная епархия), и в случае, если архиепископ становился митрополитом, то, чтобы была у него своя подчиненная как бы епархия, выделяли из той же епархии несколько епископий (у митрополита котиаийского было только 3 θρόνοι ὑποκείμενοι). Но в конце концов дело свелось к простой титулатуре, и появились митрополиты вроде евхаитского в Еленопонте, у которого θρόνος ὑποκείμενος οὐκ ἔστι.

Параллельно с этим наблюдается и следующее явление: списки митрополитов принимают строго определенный вид (становятся разрядными списками), и в них митрополитов то повышают на несколько мест, то понижают, и это делается по постановлению константинопольского σύνοδος ἐνδημοῦσα. Этот разрядный список определяет «τάξις πρωτοκαθεδρίας», порядок, в котором митрополиты сидят на соборах. Собор Халкидонский может считаться нормой для этого списка в его древнейшей форме. В этих списках делались пометки: митрополит такой-то, тогда-то занимал такое-то место, потом повышен или понижен. Из кафедр очень крупная была фессалоникская; она занимала столь высокое место, что Феодор Чтец этого епископа называет даже патриархом. Когда же она перешла в подчинение константинопольскому патриарху, то место в списках заняла уже низшее (в конце концов 16-е).

Новые порядки создали новую терминологию, которая отразилась и на России. По ходу истории должно бы дело стоять так: высшее положение епископа обозначается словом «архиепископ», который был выше митрополита (имел подведомых ему митрополитов); имена ἔξαρχος и πατριάρχης — простые варианты имени ἀρχιἐπίσκοπος. Так в древнюю пору и

338

 

 

было. С понятием «архиепископ» непременно связана была мысль об его автокефальности, и когда митрополит кипрский признан был неподчиненным архиепископу антиохийскому (на III вселенском соборе), он, как автокефальный, стал именоваться уже не μητροπολίτης, а ἀρχιἐπίσκοπος. Но потом появились номинальные самоглавности; но по существующему usus и этих αὐτοκέφαλοι стали называть архиепископами, и ἀρχιἐπίσκοπος оказался ниже митрополитов. Эта позднейшая терминология перешла к нам в Россию. У нас сначала был один только митрополит киевский, потом явился титулярный архиепископ новгородский; впоследствии один титул митрополита разделился на три, но «архиепископ» у нас стал ниже «митрополита». В сущности, митрополиты русские, не имея у себя подчиненных епископов, являлись только простыми титулованными лицами. Не логичен титул архиепископа белградского и митрополита сербского (должно бы быть: архиепископ сербский и митрополит белградский, ибо Белград = μητρόπολις). Митрополит черногорский должен бы был называться архиепископом черногорским, как «самоглавный», но не имеющий в подчинении епископских кафедр.

Таким образом, теперь трудно определить, вследствие этой измененной титулатуры, какое положение занимал в истории тот или иной «архиепископ», потому что слово «архиепископ» стали употреблять неправильно. Например, Василий В. по объему своей власти должен бы быть назван «архиепископом»; но неизвестно, носил ли он на самом деле этот титул, так как титулы в то время еще только вырабатывались. А св. Николай мирликийский никогда не был архиепископом, потому что мирликийские (τὰ Μῦρα τῆς Λυκίας) епископы всегда были только митрополитами епархии Ликии.

Помимо указанных перемен, успехи древней константинопольской кафедры выразились в расширении ее области на счет других патриархатов. К ней при Льве Исавре были присоединены восточный Иллирик, зависевший прежде от Рима, и епархия Исаврия (с митрополией Селевкией и 23 епископиями), зависевшая прежде от антиохийского патриарха.

Таким образом, все дела были стянуты к Константинополю. Здешние соборы ведали дела всей восточной церкви. Третьим правилом VII вселенского собора был нанесен

339

 

 

удар праву народа на участие в избрании епископа, которое исторически свелось к влиянию «мирских начальников» на эти выборы. Собор передает эти выборы епископам. Но некоторые константинопольские патриархи делали попытки устранить от этого участия и епископов и решать дела об избрании единолично.

340


Страница сгенерирована за 0.06 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.