Поиск авторов по алфавиту

Автор:Мень Александр, протоиерей

Мень А,, прот. О науке и религии

2. О НАУКЕ И РЕЛИГИИ

«Религия всегда была и остается теперь врагом науки» — мно­гие у нас со школьной скамьи привыкли к этому утверждению, и оно кажется им не подлежащим сомнению и проверке. Правда, атеистическая пропаганда признает, что в последнее время религия уже «не выступает открыто против науки» (См., например, сб.: Успехи современной науки и религия. М., 1961. С. 152). Но при этом обычно добавляет, что принципиально «состояние войны» будто бы продолжает существовать в скрытой форме.

Между тем, как было отмечено выше (гл. I), наука самим своим происхождением обязана религии, и обе они издавна суще­ствовали в тесной взаимосвязи. Трудно предположить, что древне­египетские и вавилонские жрецы, создавая основы математики, астрономии, медицины, ставили себе целью «приспособиться к но­вым временам». Храмы древневосточных цивилизаций были на­стоящей колыбелью науки, являясь первыми школами, лаборато­риями и обсерваториями. Первые анатомические атласы, первые математические формулы, первые карты вышли из рук людей, ко­торые служили религии. Этот общеизвестный факт отрицать не­возможно.

Творцы античной науки были в то же время и религиозными мыслителями. Общество пифагорейцев, сделавшее так много для прогресса математики, представляло собой религиозный орден. Аристотель — отец современного естествознания, был создателем религиозно-философских принципов, вошедших впоследствии и в христианское мышление. В средние века Церковь осталась единст­венным культурным очагом в Европе, который сохранил семена античной науки. Монастыри собирали древнюю литературу, сосре­доточив в своих стенах все сокровища знаний той эпохи. Выдаю­щиеся христианские мыслители поздней античности и средневе­ковья были во всеоружии науки своего времени. Вопросами

171

 

 

естествознания живо интересовались и св. Василий Великий, и Блаженный Августин. Такие энциклопедические умы, как св. Аль­берт и св. Фома Аквинат, придавали науке огромное значение и изучали различные ее отрасли. А монах Роджер Бэкон, внесший огромный вклад в развитие средневековой науки, был богословом и мистиком.

В нехристианском мире мы видим то же самое. Арабские богословы изучали Аристотеля, развивали астрономию, алгебру, анатомию, буддийские — логику и теорию познания.

Итак, в древневосточном мире, в античную эпоху и в средние века наука и религия мирно жили бок о бок к взаимной пользе друг для друга. И только в XVII веке произошло первое крупное столкновение между ними, связанное с проблемой вращения Зем­ли. Остановимся на этом конфликте несколько подробнее.

* * *

Теория о центральном положении Земли во Вселенной не являлась каким-то особым религиозным уче­нием, и тем более христианским. Она была изложена в сочине­нии александрийского ученого II века Птолемея «Великое построе­ние». Появление этой книги было «важнейшим событием в космо­логии», так как она подводила итоги астрономическим знаниям античного мира (Перель Ю. Развитие представлений о Вселенной. М., 1962. С. 38). Для той эпохи это было, как у нас принято гово­рить, «прогрессивным явлением».

Много веков геоцентрическая система оставалась краеуголь­ным камнем астрономии. Она вошла в плоть и кровь научного мышления. Естественно, что вместе со всем ученым миром ее раз­деляли и христианские философы, тем более что Библия, хотя и говорила о том, что Земля повешена ни на чем (Иов 26,7), не упоминала о ее вращении.

В XIV и XV веках геоцентризм стал давать трещины. И пер­выми, кто стал сомневаться в нем, оказались христианские мыс­лители. Так, известный немецкий богослов, кардинал Николай Кузанский (1401 —1464), писал: «Ясно, что Земля движется, и если только мы этого не замечаем, то потому, что движение воспринимается нами путем сравнения с чем-либо неподвижным». Научную форму новым гелиоцентрическим принципам придал польский священник Николай Коперник. Книга его «О вращении небесных сфер» была посвящена папе, который принял ее благо­склонно. Эта теория, хотя и вызвала возражения многих астроно­мов, в том числе — Тихо Браге, была признана католическими учеными в качестве одной из возможных для обсуждения.

«Сам Коперник явил образец того, как в одном человеке, в его сознании могут автономно сосуществовать ученый и верующий... В начале новой эпохи всемирной истории коперниканство пред­ставляло собой новый, исторически перспективный образец отно-

172

 

 

шений между наукой и религией» (Кимелев Ю. А., Поляко­ва Н. Л. Наука и религия: Историко-культурный очерк. М., 1988. С. 174).

Так прошло около семидесяти лет. Давно уже умер Копер­ник, умер и Тихо Браге, но внезапно вокруг проблемы загорается ожесточенная идейная борьба. Прелюдией к ней явился злосчаст­ный процесс Джордано Бруно Ноланского (1548—1600), которо­го обычно изображают «мучеником науки». Однако процесс Бруно состоялся тогда, когда не существовало цензурного запрета на тео­рию Коперника. Таким образом, осудить за нее не могли. Что же привело смелого ноланца на костер?

Джордано Бруно был воспитан в религиозной семье и много лет провел в монастыре. Его живой и поэтический ум быстро вос­принимал новые веяния и философские идеи, носившиеся в то время в воздухе. Под их влиянием у него сложилось своеоб­разное пантеистическое мировоззрение, близкое к неоплатоновской мистике. Для него Божество было силой, разлитой во всей Вселенной, которую — вслед за пифагорейцами — он считал бе­сконечным множеством миров. К этой философии гипотеза Копер­ника оказалась важным чисто научным дополнением (см.: Карса­вин Л. Джордано Бруно. Берлин, 1923. С. 164 сл.).

Бруно горел желанием распространять свое учение. Он бежал из монастыря за границу. Он странствовал много лет по столицам различных государств, в том числе и враждебных Риму, жил в Лондоне, в протестантской Женеве, в Париже, скитался по итальянским государствам: Венеции, Генуе — и повсюду с необык­новенной горячностью выступал с проповедями и диспутами, воз­буждая споры. При этом он не скупился на резкие выпады против Рима и курии. Его кощунственные остроты стали широко извест­ны. Такой опасный политический противник не мог не вызвать тревоги в Риме. Это было время, когда повсюду бушевали очаги Реформации, когда вся Европа казалась ввергнутой в бури мятежей, расколов и войн. Идейную борьбу подогревали политиче­ские страсти. Дж. Бруно, объявивший себя «учителем более со­вершенного богословия, сыном неба и матери-земли», был обвинен в лжеучении.

Когда один венецианский дворянин из личной мести предал его в руки куриального трибунала, Бруно сначала не был этим встревожен, так как считал, что его невозможно обвинить в какой- либо ереси. Действительно, его пантеистическая доктрина хотя и не соответствовала христианству в некоторых пунктах, но не при­надлежала к категории официально осужденных лжеучений. На этом он настаивал перед судом.

Во время допросов Бруно спрашивали о его связях с протес­тантскими государями и о его симпатии к ним. В частности: «Имел ли он беседы с королем Наваррским и возлагал ли на него надежды, получая обещания поддержки и милости?» (См.: Джордано Бруно и Инквизиция: Протоколы процесса. — Вопросы

173

 

 

истории религии и атеизма. М., 1950. С. 360). Бруно на процессе объявил себя католиком и сыном Церкви, а свои религиозно-­философские мнения — не противоречащими христианству. «Я всегда держался взгляда, которого держится святая матерь Ка­толическая Церковь» (Там же. С. 448).

Но эти заверения не были сочтены искренними. И «опасный возмутитель спокойствия, друг еретиков и проповедник лжеуче­ний» был предан в руки светского губернатора Рима с лицемерной просьбой, чтобы мера наказания была «без опасности смерти и чле­новредительства». Но расправа свершилась: Бруно был казнен 19 февраля 1600 года.

Это трагическое событие, как и вообще вся деятельность инк­визиции, явилось результатом прямой и преступной измены церков­ных властей их собственной религии. Нет нужды говорить о том, что насилие в делах веры коренным образом противоречит Еван­гелию. Отцы Церкви недвусмысленно утверждали, что «религия должна убеждать, а не принуждать».

Фанатизм, нетерпимость, идеологический диктат вытекали и вытекают не из духа религии, а из самых худших сторон чело­веческой природы. Они проявляются и тогда, когда сила находится в руках людей безрелигиозных. Известно, каким репрессиям под­вергались сторонники новых научных концепций (генетики и др.) в нашем столетии.

Справедливости ради необходимо, однако, подчеркнуть, что Бруно пал жертвой не столько своих научных теорий, сколько как политически опасный человек, еретик и противник Римской курии. Запрет же коперниковской литературы был опубликован лишь 16 лет спустя после казни. Произошло это при следующих обстоятельствах.

Идеи Коперника быстро распространялись среди христиан­ских ученых. В феврале 1615 года вышла книга монаха Паоло Фоскарини, защищавшая гелиоцентрическую гипотезу. Среди свет­ских астрономов сторонником ее стал знаменитый Галилео Гали­лей (1564—1642), который энергично пропагандировал свои науч­ные воззрения.

Галилей был религиозным человеком и стоял близко к цер­ковным кругам. Папа Урбан VIII высоко ставил ученого еще тогда, когда сам был студентом, и прославлял Галилея в стихах. «Урбан, — пишет советский ученый Б. Кузнецов, — ценил Гали­лея — автора фортификационных и гидротехнических трудов. Он ценил и работы по теоретической механике... Панегирические стихи в адрес Галилея были написаны по поводу открытия Медицейских звезд. Даже гелиоцентрическая система не вызывала возражений, пока не претендовала на объективный смысл... Подобно теориям современной релятивистской космогонии, ге­лиоцентризм казался ученым, и в том числе папе — образованному гуманисту, — лишь математическими упражнениями ума» (Кузне­цов Б. Галилей. М., 1964. С. 206).

174

 

 

Но Галилей стремился добиться общего признания коперниканства. Он убедительно доказывал, что ссылка на Писание в вопросах космогонии бессмысленна. «Хотя не может заблуждаться Писание, — говорил он, — но заблуждаться могут некоторые его толкователи и изъяснители... Ошибкой было бы, если бы мы захотели держаться буквального смысла слов... Поскольку речь идет о явлениях природы, которые непосредственно восприни­маются нашими чувствами или о которых мы умозаключаем при помощи неопровержимых доказательств, нас нисколько не должны повергать в сомнение тексты Писания» (Там же. С. 113). На за­прос Галилея кардинал Конти отвечал, что есть мнение, согласно которому истолкование текстов Библии вполне совместимо с гипо­тезой гелиоцентризма, однако это мнение «не является обще­принятым» (Там же. С. 110).

Но здесь в роковой час в игру вступила политическая борьба. Галилей нажил себе немало врагов, которые стремились подорвать его авторитет перед Римом. «Урбан не был религиозным фанати­ком, но был типичным представителем поколения участников и свидетелей Тридцатилетней войны» (Там же. С. 199). Он жил и действовал в обстановке крайней политической напряженности, окруженный противниками. На него давила католическая Испания, его тревожило положение на протестантском Севере. Неудачный союз со шведскими протестантами, натянутые отношения с Вене­цией — все это ставило Римское государство в необычайно затруд­нительное положение.

Между тем в протестантском мире стали распространяться слухи, будто папа — враг Божий и Антихрист, поскольку он под­держивает ложное учение Коперника. Этим моментом и восполь­зовались недруги Галилея. Они стали убеждать папу, что споры о вращении Земли будоражат умы, вносят соблазны и нездоровый дух в круги мыслящих людей, что коперниканство — это не научно доказанная теория, а лишь гипотеза, которая не имеет точного подтверждения. Было выдвинуто требование наложить цензурный запрет на гелиоцентрическую литературу, приносящую, по их мнению, лишь вред. Галилей, со своей стороны, сделал все, что мог, чтобы отстоять коперниканство. Но, по свидетельству современника, он «больше полагался на собственное мнение, чем на мнение своих друзей» (Там же. С. 124). Его убеждали действо­вать в сложной обстановке придворных интриг спокойно и без горячности. Галилей не внял этим советам. Он был тепло принят папой, и это придало ему бодрости; но не дремали и его враги. Правда, они не добились объявления гелиоцентризма ересью, и все же в результате их усилий был наложен цензурный запрет на книги о гелиоцентризме. Согласно декрету они должны были быть «временно задержаны вплоть до их исправления» (Там же. С. 122). «Исправление», по мысли цензоров, обязано было подчеркнуть умозрительность и гипотетичность выводов гелиоцентризма. Дек­рет был подписан 5 марта 1616 года.

175

 

 

Тем временем споры, возникшие вокруг гелиоцентризма, при­няли угрожающий размах, и интриги против Галилея продолжа­лись. В конце концов противники ученого добились вызова его в Рим для суда. На этом процессе Галилей полностью отказался от всех своих взглядов.

В отличие от «дела Бруно» процесс Галилея уже не был свя­зан с какой-либо философской доктриной. Речь шла о пропаганде научной теории, которая не была допущена церковной цензурой. Но и противоположная точка зрения была тоже научной, хотя и ошибочной. Ведь еще раз напомним, что геоцентризм был не религиозным, а чисто научным учением. Когда же гелио­центризм стал доказанной теорией, он перестал смущать и волно­вать кого бы то ни было. И теперь нам кажется нелепостью — как могли придавать такое огромное идейное значение астроно­мической теории.

Нечего говорить, вмешательство политики и идеологии в развитие науки — явление отрицательное. К счастью, во взаимо­отношениях науки и религии это был редкий случай. Что же касается атеизма, то он всегда превращал это вмешательство в систему. У всех еще в памяти те дни, когда имели место явле­ния, по своей позорности оставляющие далеко позади процесс Га­лилея. Давно ли современная генетика клеймилась как лженаука и десятки ученых в своем покаянии повторяли судьбу Галилея? Были запрещены психоаналитические направления в психологии, семантика — в лингвистике, «теория кругов» — в исторической науке, теория расширения Вселенной — в космологии. Имена вы­дающихся ученых Менделя и Моргана стали почти бранными словами. В этом отношении подлинным шедевром обскурантизма может считаться учебник «Общая биология», вышедший в 1963 го­ду. Там все еще полностью игнорировались все достижения современной генетики и продолжалась упорная защита псевдо­научных доктрин. Читатель ни слова не найдет там ни о ДНК, ни о работах Менделя, ни о многом другом, что в то время было уже принято в отечественной науке. И все это — не в глухое средневековье, а в середине XX столетия. Имеет ли после всего этого атеизм право оперировать примерами далекого прошлого? Не запятнал ли он себя лишь совсем недавно?

Что же касается исторических взаимоотношений науки и религии в дальнейшем, то они более не нарушались такими инци­дентами, какие были рассмотрены выше. Ньютон и Декарт, Кеплер и Паскаль в XVII веке не ощущали на себе никаких «конфликтов» науки и религии. Они совершали свои научные подвиги, оставаясь искренне религиозными людьми и богословами. Даже в вольнодумном XVIII веке такие ученые, как Ломоносов, Гершель, Эйлер, исходили в своем изучении природы из рели­гиозного мировоззрения. В XIX веке мы видим такую же картину. Религиозными людьми были Либих и Пастер, Кювье и Уоллес, Лайель и Фарадей, Майер и Рентген, Ом и Максвелл и многие

176

 

 

другие. Мы не будем останавливаться на вопросе о дарвинизме, который рассмотрен в другом месте (См. гл. VI и приложения № 5 и 6), а также на высказываниях выдающихся ученых о рели­гии (См.: Табрум А, Религиозные верования современных ученых. М., 1912; Куртуа, Что говорят о Боге современные ученые? Брюсбель, 1960; Hirsch Е. Ch, Das Ende aller Gottesbeweise? Natur­wissenschaft und Antworten auf die Religiöse Frage. Hamburg, 1975).

Отметим только, что в XX столетии тема «конфликт науки и религии» теряет фактически всякое значение.

«Между наукой и религией, — пишет американский философ Хокинг, — в настоящее время нет никакой войны. Есть кое-какие ученые с горячими головами, которые хотели бы сдать религию в музей древностей. Такие явления нельзя считать типичными. В том, что существуют среди религиозных деятелей горячие голо­вы, имеющие желание подавить науку или считающие, что это возможно, — я сомневаюсь».

* * *

Обратимся теперь к самой проблеме соотношения религии и знания.

Прежде всего: могут ли религия и наука свободно разви­ваться, не препятствуя друг другу?

Положительный ответ на этот вопрос проистекает из качест­венного различия объектов, на которые они направлены. Наука изучает видимый мир. Объектом ее исследования является мате­риальная Вселенная. Религия же есть духовное устремление к миру сверхчувственному, который не может быть постигнут чисто научными методами.

Наука никогда не должна останавливаться в своих исследо­ваниях, она должна стремиться объяснить как можно большее число явлений. Но при этом необходимо помнить, что, даже если наука окажется способной объять весь материальный мир, сфера нематериального останется для нее закрытой. Следователь­но, ученый должен быть весьма осторожен в философских выводах из известных ему фактов. Особенно опасен в науке догматизм, который не только вторгается в чуждые науке сферы, но и тормо­зит ее развитие. Примером такого догматизма может являться система Эрнста Геккеля, который хотел утвердить в науке положе­ния, якобы незыблемые во все времена (См.: Соловьев H, М, «Научный» атеизм. М., 1915. С. 27).

Имеется достаточное число примеров, когда одни научные положения заменялись другими. Здесь нет никакого «кризиса науки», кризис возникает лишь тогда, когда старые истины неза­конно абсолютизируются.

По существу своему наука нейтральна в отношении религии и философии. Так, учение Платона возникло в античном мире, но, как показал Вернер Гейзенберг, идеи платонизма не утратили

177

 

 

своей ценности и в наши дни. Открытие человеком мира прекрас­ного в искусстве и открытие мира духовного в религии не может и не должно препятствовать открытиям науки в сфере мате­риальной.

Религиозное мышление нередко использует научные методы для раскрытия и осмысления интуитивного религиозного опыта, но оно может обходиться и без этих методов. Точно так же и наука может развиваться под знаком религиозного мировоззрения, а может оставаться и вне его.

Значение религии для работы ученого хорошо показал Эйнш­тейн, утверждавший, что вера в осмысленность мироздания вдох­новляет исследователя. Религиозный ученый, раскрывая мировые закономерности в просторах Вселенной или в глубинах атома, видит в них проявления Мирового Разума. Это придает особую значимость его исследованию.

При таком взгляде на границы сфер науки и религии отпадает всякое «противоречие» между ними. Это признает сегодня боль­шинство ведущих ученых мира, что не может не беспокоить атеистов, заинтересованных в раздувании «конфликта». «Многие буржуазные ученые, — с тревогой пишет один из них, — говорят о «союзе» науки и религии. М. Борн, М. Планк, В. Гейзенберг, К. Ф. фон Вейцзекер, П. Иордан и другие известные физики неоднократно объявляли, что наука будто бы не противоречит религии» (Шахнович М. И. Ленин и проблемы атеизма. М., 1961. С. 185).

Наука играет в человеческой жизни ограниченную роль. В частности, по характеру своему она — внеморальна. И человек, производящий преступные опыты над людьми, и ученый, рискую­щий своей жизнью в процессе эксперимента, — одинаково принад­лежат науке.

Не существует «научного мировоззрения», построенного толь­ко на данных естествознания. В нашем взгляде на жизнь всегда присутствует нечто, лежащее за пределами науки. Кроме того, человек не может руководствоваться в своих поступках лишь тем, что принесло ему изучение природы. Высшие категории смысла и ценности, добра и зла лежат в области веры. Поэтому-то, по словам Макса Планка, «наука и религия в истине не противоречат друг другу, но они для каждого мыслящего человека нуждаются во взаимном дополнении друг друга» (PlankМ. Wege zur physikalischen Erkenntnis. S. 141).

Религия дает человеку знание о том, для чего он живет и как он должен жить. Наука не может ответить на эти вопросы — она лишь пытается узнать, как устроен материальный мир. Сфера науки — преимущественно сфера интеллекта. Но человек не может и не должен сужать себя до пределов только одной этой сферы (См. приложение 5). Религиозное миросозерцание — целостный круг, в котором заключена вся человеческая жизнь и в том числе жажда знаний, научное исследование мира. «Рели-

178

 

 

гия, — по словам французского философа Эмиля Бутру (1845— 1921), — предлагает человеку более богатую и более глубокую жизнь, чем только самопроизвольная или даже интеллектуальная жизнь: она есть род синтеза или, вернее, сокровенной духовной связи инстинкта и разума, при которой каждый из двух, слитый с другим и благодаря этому преображенный и воспламененный, обладает полнотой и творческой силой, которая ускользает от него, когда он действует отдельно» (Бутру Э. Наука и религия в современной философии/Пер. с фр. М., 1910. С. 180).

Таким образом, наука и религия — эти два пути познания реальности — должны не просто быть независимыми сферами, но в гармоническом сочетании способствовать общему движению человечества по пути к Истине.

 

ПРИМЕЧАНИЕ

Как конкретное подтверждение совместимости религиозного мировоззре­ния с наукой приводим данные о Папской Академии наук. Она была основана в Риме в 1603 году учеными Ф. Чези, И. Хеком и Ф. Стеллути, расширена в 1887 году Львом XIII и преобразована в 1936 году Пием XI.

Эта Академия является единственной в мире сверхнациональной по составу членов. В нее входят верующие ученые из большинства стран мира. Многие исследователи, избранные в Папскую Академию, являются всемирно известными учеными, например, Луи де Бройль, Поль Дирак, Джон Экклс, Вернер Гейзенберг и др.

Кроме Папской Академии (по статистике на 1968 год), существует 138 католических университетов, 86 отдельных факультетов и 240 университетских колледжей. Только в Риме работает 20 католических академий и институтов, изу­чающих различные сферы науки.

179


Страница сгенерирована за 0.51 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.