Поиск авторов по алфавиту

Часть 2. Человек во вселенной

Часть II

ЧЕЛОВЕК ВО ВСЕЛЕННОЙ

Австралоид, Кавказоид, Монголоид,

Негроид, Бушмен

 

 

 

Эволюция человека

 

ГРАФИЧЕСКАЯ СХЕМА ЭВОЛЮЦИИ ЧЕЛОВЕКА

Схема в наглядной форме дает современное научное представление о месте человека в эволюции приматов.

Схема заимствована из книги: J. Hawkes. Prehistory. N. Y., 1963

83

 

 

Глава пятая

ТВОРЕНИЕ, ЭВОЛЮЦИЯ, ЧЕЛОВЕК

Возникновение человека — это не

эволюция, а скорее революция.

Г. К. Честертон

На одном египетском рельефе можно видеть изображение бога Хнума, делающего человека при помощи гончарного круга. И не только египтяне, но и многие другие народы древности пред­ставляли себе Творца по образу мастера, который своими руками изготовляет утварь. Это примитивное понятие было не столько результатом наивного представления о природе, сколько следстви­ем грубо чувственного понимания Божества и идеи творения. Согласно другим воззрениям, распространенным в Индии и Гре­ции, возникновение мира было рождением его из недр Боже­ства. Отсюда мифы о Космическом Яйце, из которого вышла Все­ленная. В этом случае творческий акт представлялся процессом скорее стихийным, бессознательным, сходным с непроизвольными процессами в теле человека.

Только библейское учение противопоставило язычеству и пан­теизму всех оттенков идею творения как акта божественной Воли, Разума и Любви. Этот акт есть звено, связующее Абсолют со всем тварным. Согласно Писанию, созидательная мощь Слова

85

 

СХЕМАТИЧЕСКАЯ КАРТИНА ЭВОЛЮЦИИ ЖИЗНИ НА ЗЕМЛЕ

 

───── Данные группы организмов дожили до настоящего времени

●●●●●● Полностью вымершие группы организмов.

86

 

 

Божьего, вызвав тварь из небытия, постоянно питает ее и поддер­живает ее существование.

Кроме того, Библия рисует космогенез как восхождение по ступеням от низшего к высшему, от неорганического — к чело­веку. Этот процесс совершался опосредствованно. В Книге Бытия Бог не представлен «демиургом», мастером, формирующим изделия своими руками. Он придает творческую силу природным стихиям, «земле» и «воде», и те уже как бы спонтанно произво­дят растительную и животную жизнь 1).

Даже такой воинствующий противник христианства, как Гек­кель, вынужден был признать, что в Библии «можно видеть вели­кую идею постепенного развития и расчленения первоначально очень простой материи. Поэтому, — говорит он, — мы должны восхищаться великим пониманием природы иудейского законода­теля» 2).

Это понимание истоков Вселенной облекалось, естественно, в форму, соответствующую уровню знаний и типу мышления той дале­кой эпохи, когда писалась Книга Бытия 3). Однако дело здесь не только в эпохе. Священный автор говорит о тайне, которая в силу своей природы лучше всего может быть выражена символически.

«В начале сотворил Бог небо и землю...» Эти слова Писания не есть констатация научного факта; они возвещают Откровение, говорят о чуде творчества, которое непостижимым образом связует Абсолютное с относительным. Язык первой главы Библии — это язык Мифа в высочайшем и священном значении этого слова. Картина, образ, символ, которые там заменяют абстракцию, есть способ выражения, необходимый для веры и присущий языку всех религий.

Интуитивные прозрения, облеченные в миф, нередко опережа­ют и развитие науки на много веков; для того чтобы понять ценность этих прозрений, мы должны брать не их преходящую оболочку, но самую суть, сердцевину.

Библейское повествование по своей форме подчиняется зако­нам симметрии, свойственным ближневосточной поэзии 4). Уже од­но это показывает, что Писание не претендует на научное изобра­жение конкретного хода миротворения. Если же мы обратимся к ядру библейской геогонии и биогонии, то найдем тезис о творении при посредстве стихийных сил, творении, имеющем этапы возра­стания. Слово «бара» — «сотворил» — библейский мудрец упо­требляет, только когда говорит о создании Вселенной, Жизни и Человека 5). Иными словами, космогенез имел три особых момента, определяемых творческим Словом.

* * *

Долгое время поэтический язык Книги Бытия понимали бук­вально — как точное описание всех процессов миротворения. Хотя Отцы Церкви (св. Василий Великий, Августин и др.) боролись

87

 

 

против этого буквализма, он надолго восторжествовал. Только с эпохи Фомы Аквината, когда началась необходимая дифферен­циация научной и религиозной сфер, открылся путь к различению в Библии формы и содержания 6). На таком различии настаивал в XVII веке великий астроном Иоганн Кеплер. «Это достойное пори­цания злоупотребление Библией, — писал он, — когда в ней ищут ответов на вопросы естествознания» 7). Однако изживание старой ошибки потребовало еще немало времени. Когда стала распрост­раняться идея эволюции, одни с упорством отстаивали букваль­ность «шести дней творения», а другие находили повод насмехать­ся над библейским учением.

А между тем именно в Библии, в отличие от греческих, вави­лонских, индийских писаний, мы впервые находим понятие о мире как об Истории, Становлении и Процессе. Мифы и философские системы древности по существу стояли вне прошлого и будущего; для них Вселенная вместе с богами, людьми и низшими сущест­вами пребывала в бесконечности круговоротов и циклов. Библей­ским же пророкам первым открылась внутренняя устремленность мира к совершенству.

Казалось бы, идея развития Вселенной и жизни могла гар­монически сочетаться с этим учением Библии. Но в сред­ние века был слишком велик авторитет античной науки, ко­торой трансформизм был чужд. От ее гипноза долго не могли освободиться философы и богословы. Это тем более понятно, что ученые от Аристотеля до Линнея и Кювье считали постоян­ство видов бесспорным фактом; а теории эволюции, которые предлагали Гёте, Бюффон, Сент-Илер, Эразм Дарвин, Ламарк, Лайель, Спенсер, долго не встречали поддержки в научном мире 8).

Успех эволюционизма следует приписать не столько книге Дарвина, сколько интеллектуальному климату Европы середины XIX века. Теория Дарвина отвечала общей тенденции искать ес­тественное объяснение происхождению мира и человека. Многие уже в силу одного этого принимали дарвинизм на веру и с ожесточе­нием обрушивались на библейские «дни творения». Дарвинизм стал жупелом, которым пугали благочестивых людей. Основа­тель эмбриологии Карл Бэр вполне справедливо называл эти нападки на древнюю форму библейского учения «комическим анахронизмом».

Не менее смешно выглядели, в свою очередь, те, кто во что бы то ни стало стремился отстоять буквальное толкование Библии. Понося дарвинизм, эти люди воображали, что «спасают» Св. Писание. Находились и такие ревнители, которые, не имея воз­можности прибегнуть к репрессиям, пытались приостановить рас­пространение эволюционизма цензурными методами. Об этих рев­нителях, воображавших, что величию Творца более соответствует «изготовление» Вселенной в течение рабочей недели, остроумно писал А. Толстой:

88

 

 

Способ, как творил Создатель,

Что считал Он боле кстати,

Знать не может председатель

Комитета по печати.

Когда первые споры и страсти утихли, стали понимать, что дарвинизм, который только вскрыл некоторые механизмы биоло­гического развития, противоречит вере не больше, чем теория вра­щения Земли (См. приложение 5).

Прежде всего, сущность процесса не меняется от того, с какой скоростью он происходит; прав был Г. К. Честертон, когда изум­лялся наивности тех, кому «смутно кажется, что все становится на свои места и тайна исчезает, если мы растянем процесс творения». Познание сложнейших закономерностей, которые управляют ми­ровой эволюцией (дарвинизм не открыл и сотой их доли), приво­дит нас к Творцу еще скорее, нежели старые понятия о творении. В самом, деле, никто не станет сомневаться, что работа инженера, отдающего приказания за пультом, есть процесс более сложный и совершенный, чем работа плотника, своими руками изготовляющего табуретку!

Между мифом о Хнуме, который мастерит человека на гон­чарном круге, и грандиозной картиной мировой эволюции лежит не столько научная, сколько религиозная пропасть *).

Одним из первых, кто понял подлинно религиозное значение эволюционной идеи, был не кто иной, как дед Чарлза Дарвина — поэт и натуралист Эразм Дарвин.

«Мир, — писал он в своей «Зоономии», — развивался... обра­зовался постепенно из небольшого начала, увеличивался благодаря деятельности присущих ему сил... Какая это возвышенная мысль о безграничной мощи великого Зодчего, Причины всех причин, Отца всех отцов, Существа существ! Ведь если бы захотели сравнивать бесконечность, то должны были бы признать, что больше беско­нечной силы нужно для создания причин действия, чем для созда­ния самих только действий». В этих словах заключена самая суть христианского подхода к эволюции.

* * *

Но есть ли достаточные основания для того, чтобы считать эволюцию не умозрительной гипотезой, а прочно обоснованной теорией? Некоторые факты, говорящие в ее пользу, были известны задолго до Дарвина, но в его эпоху число их возросло и с тех пор постоянно увеличивается.

Классификация живых существ показывает иерархическую и

*).  Когда эта книга была уже вчерне написана и в ней была намечена кон­цепция религиозного понимания эволюции, вышел посмертно основной философ­ский труд о. П. Тейяра де Шардена. Его христианский эволюционизм в целом оказался очень близким к тому пониманию, которое изложено в этом томе. Однако близость не исключает ряда расхождений. Этот вопрос рассмотрен отдельно в приложении 10.

89

 

 

генетическую связь между ними: в строении организмов обнару­живается общий план и гомологичные органы; у многих животных (змей, протеев, китообразных) обнаружены рудиментарные орга­ны, потерявшие свое значение, но игравшие роль у их предков. Эмбриология доказала, что на известных стадиях развития за­родыш сохраняет черты строения предшествующих классов (так, человек имеет в эмбриональный период жабры и хвост). Укрепили трансформизм и биохимия, и генетика. И наконец, находки костей и отпечатков вымерших животных убедительно показывают, что некогда обитатели Земли были иными, чем теперь. Палеонтология позволяет связать между собой классы, отряды и виды животных. Так, ископаемая птица археоптерикс несет на себе еще многие признаки рептилии 9).

Геология и астрофизика показали, что развитие присуще также миру неорганическому. Теперь можно говорить об эволю­ции звезд, об эволюции всей Вселенной, которая носит целостный характер, ибо процессы, совершающиеся во внеземном простран­стве, оказывают воздействие на жизнь биосферы 10). То, что творение осуществляется путем эволюции, — факт огромной важности. Он означает, что разрушительное действие Хаоса преодолевается принципами организации и прогрессивного усложнения.

Это противоборство есть видимый аспект того, что можно на­звать победой Логоса на Хаосом.

Говоря об эволюции, необходимо раз и навсегда установить, что ее частные механизмы играют для религиозного взгляда роль второстепенную. Имело ли место при зарождении жизни особое творческое «вмешательство», или чудо, или же она была соткана силами, имманентно укорененными в материи, — в любом случае последние основы бытия и жизни восходят к божествен­ному Сверхбытию. Христианство в этом отношении далеко от деизма, который ограничивал творческий акт лишь «начальным мгновением».

Во-первых, согласно Библии (Пс 103, 29—30; Ин 5, 17), само существование мира зависит от Творца и постоянно питается Его созидательной мощью. Отсюда — понятие о «продолжаю­щемся творении» 11). 

По образному сравнению одного современного теолога, род­ник не только однажды произвел реку, но неустанно пополняет ее водою.

Во-вторых, эволюция для христианского сознания есть не просто движение вперед, но и возвращение твари на пути, предначертанные Творцом, ибо поток развития направлен к созда­нию человека, чье призвание — одухотворить мир и сделать его открытым для новых творческих деяний Бога. Таков смысл разви­тия с точки зрения веры; наука же лишь изучает формы и этапы становления природы.

Бросим теперь беглый взгляд на результаты этого изучения.

90

 

 

* * *

Несмотря на многие открытия, в картине биогенеза остается еще немало белых пятен. Можно считать бесспорными лишь ос­новные вехи. Так, не вызывает теперь сомнений, что возникнове­ние биосферы было исключительным, единичным событием. Ничтожно малый вирус и гигантское чудовище моря, одноклеточ­ная водоросль и древовидный папоротник, исчезнувший миллионы лет назад, — все они только ветви и листья на одном филоге­нетическом древе. Формы жизни всегда и повсюду обнаруживают, так сказать, «кровное родство», и все ее дети генетически связаны между собой. С того дня, когда на Земле появилось первое су­щество, жизнь происходит только от жизни.

Наука все еще далека от того, чтобы раскрыть до конца все закономерности эволюции. Дарвиновский естественный отбор только бракует (да и то не всегда) неприспособленные виды. По­этому важно было найти причины самих видовых вариаций. Дар­вин и Ламарк полагали, что образ жизни и условия среды могут произвести изменения в организме и что эти изменения должны передаваться по наследству. Ламарк при этом выдвигал на первое место упражнение органов, а Дарвин — случайные незаметные из­менения 12).

Однако после того, как получила распространение работа чеш­ского монаха Грегора Менделя, стало ясно, что наследственность есть нечто стойкое. Она может меняться главным образом лишь под влиянием изменений самого наследственного вещества.

Разработка Гуго де Фризом теории мутаций, или «взры­вов», привела к новому пониманию развития. Оно оказалось свя­занным с перестройкой в генотипе — материальном носителе на­следственности. «Эволюция, — пишет А. Бергсон, — выступает с этой точки зрения как ряд неожиданных скачков» 13). Стало понят­ным теперь, почему один вид не «переливается» плавно в другой и почему палеонтологи не находят цельных «линий» исчезнувших существ, а только «точки». Один вид от другого отделяют мута­ционные процессы, которые кладут начало устойчивой наследст­венности новообразовавшейся группы.

Ученые до сих пор бьются над вопросом о том, какая сила вызывает мутации. Указывали здесь и на радиацию, и на химичес­кие вещества, но всего этого недостаточно для исчерпывающего объяснения механизма мутации. Характерно, что вообще не все реакции главного генного компонента ДНК могут быть предска­зуемы 14). Быть может, в своих последних причинных основаниях они столь же парадоксальны, как «поведение» микрочастиц. Эти реакции уходят своими корнями к тем рубежам ядерных структур, где исследователь в силу известного «принципа неопределенности» вынужден остановиться 15).

«Пятьдесят лет постоянных наблюдений, — признался извест­ный американский палеонтолог Г. Осборн, — лишь укрепили меня в

91

 

 

давнишнем моем убеждении, что действительные причины эволюции неизвестны, и мое убеждение в данный момент таково, что вряд ли они когда-нибудь будут известны» 16). Неясным остается и соотно­шение целесообразных мутаций со случайными. А ведь именно це­лесообразные и являются одним из основных двигателей развития.

Вообще, сама жизнь представляет собой нечто исключитель­ное во Вселенной. Как бы подтверждая библейское учение о трех основных фазах творения (Материя, Жизнь, Человек), наука чем дальше, тем более открывает неповторимое своеобразие жизни. Даже материалисты уже отказываются сводить ее только к фи­зико-химическим процессам, как они пытались это делать прежде. Выступая против учений о специфической «жизненной силе» (ви­тализме), они, однако, не могут предложить взамен ничего луч­шего, как окрестить жизненные процессы «физиологическими», полагая, что новый термин уже и есть ответ.

Ряд современных исследователей пытается стереть качествен­ную грань между живым и неживым 17). Другие усматривают в биосфере наличие особых «информационных» принципов, ведущих к созиданию упорядоченности 18). Но какие бы убедительные гипо­тезы и эффективные опыты ни появлялись в данной области, для религиозного мировоззрения это будет лишь указанием на то, ка­ким сложнейшим путем осуществлялся биогенез. Для христианина научная реконструкция этого процесса означает то же, что и слова Библии: «Да произведет вода душу живую».

* * *

Одно из замечательных свойств жизни — ее тенденция к со­вершенствованию и усложнению, которая особенно поражает на фоне мощного регрессивного потока. Этот процесс восхождения Дарвин объяснял исключительно необходимостью для организмов приспосабливаться к окружающим условиям. Однако, с одной сто­роны, мы видим, что многие животные, обитая в той же самой среде, могут либо претерпевать эволюцию, либо оставаться неизменными. Так, например, некоторые плеченогие, медузы и моллюски про­существовали в водах океана почти без изменения миллионы лет, в то время как обитавшие рядом с ними другие животные (черви, ракообразные, рыбы) непрерывно изменялись. С другой стороны, первые существа, обитавшие в воде, — простейшие микроорга­низмы — вряд ли нуждались в дальнейших приспособительных механизмах. Напротив, в процессе эволюции они нередко их те­ряли. Микроорганизмы типа корненожек (а тем более вирусов) способны переносить сильнейшие охлаждения и высокие темпера­туры; они могут безболезненно пребывать в самых разнообразных средах и сохранять жизнеспособность после сотен лет капсулирования. Они практически бессмертны, так как размножаются делением. Скорость их размножения — самая высокая среди всех других живых существ.

92

 

 

Одним словом, наиболее примитивные существа оказываются и наиболее приспособленными. Спрашивается, какая же необхо­димость была у этих существ в эволюционировании?

Отмечая эти факты, известный французский биолог П. Леконт де Нуи пишет:

«Эволюционирует не тот, кто лучше приспособлен, а, наобо­рот, тот, кто, являясь менее адаптированным, чем другие, обладает определенной неустойчивостью, которая позволяет ему трансфор­мироваться дальше. Одна-единственная линия... эволюционировала от неустойчивости к устойчивости, чтобы наконец превратиться в человека, который, возможно, наименее адаптирован из всех жи­вых существ и нисходит по прямой линии к формам, которые в силу их менее совершенной адаптации продолжали трансформи­роваться. «Выживание сильнейшего», придуманное Дарвином, не является фактором эволюции, наоборот, это фактор стагнации, фиксации» 19).

У дарвиновской «борьбы» появляется и свой антипод в виде симбиоза, сообществ, то есть взаимопомощи организмов. Они играют в эволюции прогрессивную роль, которая до сих пор все еще недостаточно оценена 20).

Многие ученые, отвергая и господство случайности, и фаталь­ное давление среды, видят в эволюции целенаправленные потоки особой энергии, ведущие к усовершенствованию 21). Здесь нет «цели» в узком, конкретном смысле слова, ибо такая цель свойственна только сознанию, но эволюция обнаруживает тенден­цию двигаться к тем пределам, где кончаются чисто биологичес­кие закономерности и новые сверхприродные законы вступают в свои права.

Развитие в сторону сложности, по словам Г. Осборна, «есть творческий процесс создания из генной плазмы новых наследст­венных признаков. Это есть совершающееся в порядке творение» 22). Подобно тому как в теле матери эмбрион человека проходит индивидуальный путь развития, так и мировая эволюция ведет через бесчисленные стадии к антропогенезу.

После возникновения материальных структур вторым чудом природы стала жизнь, которую Эрвин Шредингер называет «са­мым прекрасным шедевром, когда-либо достигнутым по линии Господней квантовой механики» 23).

Третьим чудом явился человек.

* * *

Подведем теперь итог. Мысленно представим себе картину творения путем эволюции в свете веры и свете позна­ния. Откровение говорит нам о сущности и направлении процесса, наука пытается уяснить его конкретное содержание.

В НАЧАЛЕ СОТВОРИЛ БОГ НЕБО И ЗЕМЛЮ. ЗЕМЛЯ ЖЕ БЫЛА БЕЗВИДНА И ПУСТА, И ТЬМА НАД БЕЗДНОЮ.

93

 

 

Несколько миллиардов лет назад состояние материи было ма­ло похоже на нынешнее. Она являлась, как полагают, сгустком сверхплотного вещества, в котором, как в зародыше, таились энер­гетические потенции всего будущего мироздания. Что «было вне» этого Первоатома? Ничего, так как и время, и пространство были замкнуты в нем *). Быть может, именно в таком сингулярном виде мир впервые вышел из рук Творца...

ДА БУДЕТ СВЕТ!

Вот в пустоте небытия вспыхнуло пламя материи. Космичес­кий взрыв неописуемой силы вывел ее из первичного состояния. Из его центра развернулось пространство как исполинская сфера, в ней пронеслись массы раскаленного вещества, с каждой секун­дой увеличивая скорость своего полета. Это произошло несколько миллиардов лет назад.

Хотя уже тогда космический прогресс стал тормозиться дест­руктивными силами, потоку, увлекающему Вселенную к смерти, противостали принципы порядка. Элементарные частицы, атомы, молекулы с их поразительной сложностью и гармонией возвестили о начавшемся упорядочении мировых структур.

Галактики, звезды, планеты, наша Земля... Сотни миллионов лет проносилась она по предначертанному пути в мировом прост­ранстве, совершая свой неустанный бег вокруг Солнца. Миллионы лет она была безжизненным камнем, затерявшимся в пустынях космоса. Но ее ждала необычайная судьба — стать островом Жизни и очагом Разума. Из всех планет нашей системы только она была по своим условиям как бы подготовлена для этого.

Быть может, мы когда-нибудь узнаем, что подобное же про­изошло и в других галактиках, однако в любом случае ничто не в состоянии умалить величия события, совершившегося на Земле.

ДА ПРОИЗВЕДЕТ ВОДА ДУШУ ЖИВУЮ.

Тот день, когда в теплых водах первобытного океана появи­лись первые мельчайшие живые существа, стал моментом вторже­ния в мир новой, невиданной доселе творческой энергии. Жизнен­ный импульс, возникший в потоке природных сил, сделал материю способной к эволюции нового типа. И она начала созидать, как бы томясь в родовых муках, повинуясь властному призыву, влекущему ее вперед. От первичных существ протянулись нити к бесчислен­ным видам, населившим море, сушу и воздух.

Немало прекрасных и чудовищных форм породила буйная сила жизни: по болотам двинулись драконы, увенчанные рогами, шипами, исполинскими гребнями; в небо взмыли гигантские ящеры. Проходило время, и они исчезали: жизнь сметала их с ли­ца земли. На смену им появлялись все новые и новые творения. В мастерской жизни кипела работа. Поднимались непроходимые

*) В силу этого прошедшее время употреблено нами условно.

94

 

 

тропические дебри, полные ароматов, звуков и ослепительных кра­сок, по саваннам неслись необозримые стада слонов, антилоп, ди­ких лошадей...

Но как в произведениях художника всегда чувствуется основ­ная тема, основное направление и смысл его творчества, так и в миротворении мы можем различить центральный ствол, столбовую дорогу. Все виды, которые приспосабливались к какому-либо опре­деленному образу жизни, отдалялись от центрального ствола, заходя в тупик в своем развитии. Этот процесс легко проследить хотя бы на примере эволюции конечностей позвоночных. Первые позвоночные животные, вступившие на сушу, обладали пятипалы­ми конечностями с противопоставленным большим пальцем. У пла­вающих эти конечности превратились в ласты (водяные ящеры, тюлени, китообразные), у хищных — в лапы с когтями, у летучих мышей — в крылья, у травоядных — в копыта. И только сущест­ва, которые на протяжении всех геологических эпох сохранили исходное строение конечностей, избежали узкой специализа­ции. Они-то и положили основание той цепи животных, которая дала начало телесной форме человека 24).

Третий творческий акт потряс мироздание тогда, когда высо­коорганизованное существо стало носителем духовной личности и благодаря этому перестало быть животным. Среди диких человекоподобных существ с убегающими лбами и мрачно нависшими надбровными дугами появился Homo Sapiens— Человек Ра­зумный...

Это было еще более чудесным переворотом, чем возникнове­ние жизни. Впервые в истории планеты та Сила, которая движет мирами, — космический Разум, скрытый за миром явлений, — отобразилась в личностном, тварном существе. До сих пор миро­здание, и мертвое и живое, только слепо-бессознательно следовало по пути эволюции, но с появлением человека Вселенная в его лице стала обладательницей духа, разума, творческого дара, и ей от­крылся путь высочайшего восхождения.

* * *

Думается, нет необходимости доказывать, что человек глубо­ко отличается от окружающей его природы. Можно даже сказать, что расстояние, отделяющее корненожку от орангутанга, меньше, чем расстояние, отдаляющее орангутанга от Гёте. И никто не ста­нет оспаривать того, что это колоссальное отличие заключается не в физическом строении и функциях тела; в этом отношении чело­век несомненно принадлежит миру природному и прочно с ним связан. Достаточно указать на то, что он, подобно всем позвоноч­ным, имеет скелет, устроенный по тому же плану, что и у живот­ных, что анатомия и функции мышц, кожного покрова, желез, лег­ких, сердца, печени, кишечника, органов чувств у человека и мле­копитающих во всем аналогичны. Так же, как и они, он вскармли-

95

 

 

вает своих детей молоком, так же, как и они, имеет постоянную температуру тела, волосяной покров, ушную раковину; его питание и пищеварение происходит по тем же физиологическим законам. У человека и млекопитающих общая биологическая основа дыха­ния, размножения, сна.

Еще Карл Линней, анализируя структуру человеческого тела, вынужден был отнести человека к отряду приматов. Находки кос­тей ископаемых приматов убедительно показывают, что на Земле некогда обитали существа, очень близкие к человеку по строению, более близкие, чем все сохранившиеся доныне виды (См. прило­жение 6).

И все же человек — это таинственный Незнакомец среди жи­вотных. Во всем подобный им, связанный с ними кровным родст­вом, он стал иным; ибо даже такой изумительный аппарат, как его мозг, не столь резко отличается от мозга млекопитающих, как духовная природа человека от психической жизни животных.

Успехи современной зоопсихологии делают все более очевид­ным качественное отличие человеческого мышления от пси­хики животных, которое в свое время недооценил Дарвин.

Укажем, в частности, на работы известной исследовательницы Η. Н. Ладыгиной-Котс, которая проделала серию ценных наблю­дений, сравнивая поведение ребенка с поведением детеныша шимпанзе. «К концу исследования, — писала она, — оказывается, что мост, который я старалась перекинуть через психическую бездну, разделяющую шимпанзе и человека, затрещал». В экспери­ментах с макакой она установила, что способность обезьяны к ин­теллектуальному развитию «чрезвычайно тупо-узко-специально ог­раничена по сфере и масштабу своего выявления» 25). Правда, в аналогичных опытах Келер и Иеркс пытались доказать, что шим­панзе и другие антропоиды обладают мышлением, качественно од­нородным с человеческим 26). Но эта позиция встретила серьезную критику не только со стороны Ладыгиной-Котс, но и со стороны И. П. Павлова, который доказал близость обезьяньего интеллекта к интеллекту собаки. Касаясь «неудач» обезьян во время опытов, Павлов писал: «Надо думать, что к решению той же задачи чело­век приходит потому, что имеет общее понятие (Разрядка моя. — А. М.) о форме, а у обезьян этого, очевидно, нет. Обезьяна каждый день начинает снова» 27).

Работая со старожилом московского зоопарка шимпанзе Па­рисом, Ладыгина-Котс обратила особое внимание на орудийную деятельность обезьяны. Эти опыты еще раз подтвердили «отсутст­вие у шимпанзе способности к установлению причинно-следствен­ных смысловых связей» 28).

Замечательно, что в результате опытов среди черт, отмечен­ных в качестве специфически человеческих, были выделены вооб­ражение, чувство юмора, стремление к творчеству (рисование).

Русский зоолог Д. Н. Кашкаров совершенно справедливо под­черкивает, что «разум есть исключительное свойство человека;

96

 

 

разум отличает его от животных. Поэтому совершенно ошибочны представления о животных, допускающие у них способность к рас­суждениям. У животных не может быть сознания личности с ее постоянным интересом к себе, к другим и к организованному об­ществу» 29).

Древние недаром называли человека микрокосмом. Его конст­рукция как бы представляет собой высочайший плод эволюции, вместилище всего многообразия физических, химических и биоло­гических процессов. Но он есть микрокосм еще и потому, что об­ладает духовным началом, которое может отображать и познавать Вселенную. «Одна только возможность спросить себя: имеет ли человек душу? — тем самым доказывает ее существование, так как душа есть не что иное, как это типично человеческое средоточие, обращенное к бесконечности мира, способное чувствовать себя в какой-то мере независимым от него, могущее смотреть на себя со стороны, ставя подобные вопросы», — справедливо замечает один из современных богословов Жан Обер 30).

Психическая деятельность животного главным образом отра­жает запросы его тела: питания, размножения, самосохранения. Нелепо отрицать, что это свойственно и человеческой психике. Но есть в существе человека нечто находящееся в глубоком несоответст­вии с жизнью тела и даже идущее вразрез с важнейшими физи­ческими потребностями. Человек не только способен подняться выше абсолютной зависимости от этих потребностей, но именно в этом освобождении, в этой власти над собственной психофи­зической природой заключена основа истинно человеческого. В из­вестном смысле можно даже сказать, что человек становится самим собой только при обуздании своей психофизической природы и господстве над ней. Сознательный героизм, бескорыст­ная жажда знания, переживание прекрасного, чувство благогове­ния и чувство юмора — все эти проявления внутренней жизни че­ловека стоят выше его природной сферы. Следовательно, именно одухотворенность создает человека как такового, и благодаря этому мы можем определить его как «животное, наделенное духов­ным началом».

Подобно возникновению жизни, антропогенез был уникаль­ным явлением, и все современное человечество представляет собой один вид 31). Однако каким образом произошел этот качественный скачок, установить едва ли возможно. По-видимому, эволюция психики не может заполнить пробел между разумом высшего жи­вотного и личностным интеллектом человека. Этот шаг, по верному замечанию П. Тейяра де Шардена, «должен был совер­шиться сразу». «Или надо, — говорит ученый, — сделать мысль не­вообразимой, отрицая ее психическую трансцендентность относи­тельно инстинкта, или надо решиться допустить, что ее появление произошло между двумя индивидами» 32). Разумеется, раз­витие умственной деятельности приматов подготовило среду и условия для этого переворота. Но дух, самосознание личности

97

 

 

как таковые — чудо в мире природы, и именно они дела­ют человека человеком. Это особенно ясно видно, если рас­смотреть те факторы, которые обычно считают решающими для антропогенеза.

Согласно одной теории таким фактором явился труд. «Труд создал самого человека» — гласит знаменитая формула Эн­гельса 33). Между тем при ближайшем рассмотрении оказывается, что труд в смысле проделывания физической работы свойствен и многим животным. Следовательно, под трудом мы должны пони­мать сознательную творческую деятельность, и поэтому со­знание, то есть духовное начало в человеке, оказывается первич­ным элементом, предшествующим труду 34).

«Животное, — утверждает Энгельс, — только пользуется внешней природой и производит в ней изменения в силу своего присутствия; человек же вносимыми им изменениями заставляет ее служить своим целям, господствует над ней. Это является по­следним существенным отличием человека от остальных живот­ных, и этим отличием человек опять-таки обязан труду» 35).

Но здесь возникает порочный круг: ибо если у человека есть свои сознательные «цели», которым служит его труд, то без этих целей нет и настоящего труда. В человеческой созидательной дея­тельности, как справедливо указывал Маркс, «в конце процесса получается результат, который уже перед процессом труда (Разрядка моя. — А. М.) имелся идеально, то есть в представлении работника». У обезьяны нет сознания, нет «идеаль­ных представлений», как нет у пауков или пчел, которых Маркс противопоставлял архитектору 36).

То, что специфические особенности человеческого духа пре­вращают работу в труд, — не гипотеза, но очевидный для каждого факт. Ему противопоставляют лишь реконструкции процессов, которые навсегда скрыты в прошлом и которые никто не наблюдал. Быть может, и была когда-то «обратная связь» между мышлением и трудом, но это отнюдь не означает, что труд действительно «создал человека». Известно, что обезьяны иногда изготовляют некое подобие орудий 37). Изготовляли их и вымершие предки че­ловека. Но где основания считать, что эта орудийная деятельность намного выходит за пределы обычных инстинктивных процессов? Бобры, например, делают плотины, пчелы — соты, птицы не только строят, но даже «украшают» свои гнезда, осьминоги в качестве орудий употребляют камни, но ни в одном из этих случаев не имеет места подлинный труд. Он невозможен без сознания, без человеческого разума 38).

Выдвигается также гипотеза, что возникновение человека обусловлено его социальной жизнью. Действительно, от­даленные предки человека, по-видимому, жили сообществами, как

98

 

 

живут теперь многие современные антропоиды. «Труд, — говорят нам, — вызвал потребность в социальном общении между людь­ми» 39). Однако вспомним, что сложная социальная жизнь свойст­венна и крысам, и попугаям, и гагарам, и многим другим видам высших и низших животных. Но ни у одного из них, хотя они живут сообществами миллионы лет, мы не обнаруживаем созна­ния, подобного сознанию человека.

В животном мире можно найти и признаки «альтруизма», ко­торый служит сохранению рода. Но, как признают современные исследователи этого явления, альтруизм «принял у человека осоз­нанную (Разрядка моя. — А. М.) форму, явившись основой морали или формируясь в тесной взаимосвязи с ее развитием — этого чисто человеческого свойства» 40). Разумеется, влияние об­щества на сознание огромно, но тем не менее именно сознание превращает стадо в общество, делает социальную жизнь осмыслен­ной, а совместный труд — творческим. Без него наши предки не­далеко ушли бы от обезьяньих «коммун», населяющих джунгли.

Другая попытка определить специфику человека связана с именем И. П. Павлова, который подходил к психологии с точки зрения физиолога. Он считал решающим в становлении человека «чрезвычайную прибавку к механизму нервной деятельности» 41) — вторую сигнальную систему, то есть речь и словесное мышление. Но при этом Павлов совершенно обходит вопрос о том, как воз­никла эта «прибавка». Авторы, развивающие его положения, опять-таки связывают возникновение второй сигнальной системы с коллективным трудом. Но, как мы уже говорили, настоящий человеческий коллектив и целенаправленный труд требуют созна­ния в качестве своей предпосылки.

Речь облекает сознание в словесные формы, но это вовсе не означает, что оно фатально с ней связано и что сознание возникло из речи. Причинно-следственная связь может осознаваться челове­ком образно. Более того, самые глубокие моменты духовной жиз­ни человека: переживание своей личности, чувство мистического, красоты и многое другое — зачастую совсем не нуждаются в сло­вах. Духовное начало в человеке настолько же шире речи, насколь­ко интуиция шире формальной логики.

Существует мнение, согласно которому главенствующую роль в формировании человека отводят руке — орудию труда. Однако, как установлено теперь, рука человека — совершенный аппарат не столько по строению, сколько по функциям 42). Пятипалая конеч­ность сохранилась у целого ряда позвоночных, хотя рукой в пол­ном смысле слова ее не назовешь. Если бы осьминог обладал соз­нанием, то его гибкие щупальца послужили бы ему не менее со­вершенным орудием труда. Следовательно, главным здесь являет­ся не орган, а его применение, которое, в свою очередь, зависит от сознания.

Есть также теория, утверждающая, что головной мозг как орган сознания и мысли развивался в процессе естественного

99

 

 

отбора. Эту точку зрения отстаивал Ч. Дарвин, который полагал, что «разница в уме между человеком и животным, как она ни ве­лика, представляет собой лишь разницу в степени, но не в ка­честве» 43).

Согласно дарвиновской теории отбора, в природе происходит непрерывная выбраковка менее приспособленных существ и победа существ более приспособленных. Животные, обладающие полез­ными для сохранения вида свойствами, например, быстротой бега, защитной окраской, высокоразвитым слухом и т. д., побеждают в жизненной борьбе. Благодаря этому в природе в конце концов тор­жествует целесообразность, так как все нецелесообразное истреб­ляется в процессе естественного отбора.

Мы не будем сейчас говорить о том, что отбор далеко не объясняет сложного механизма эволюции и возникновения самих целесообразных реакций организма. Важно в данном случае то, что в общем и целом отбор — действительно один из существенных факторов в истории жизни на земле. Этот фактор Дарвин попытался применить к проблеме возникновения человека. Но уже Альфред Уоллес (1823—1913), который развил теорию отбора независимо от Дарвина и одновременно с ним, поставил его трактовку под сомнение.

Уоллес указал, что человеку присущи такие качества, которые не могли возникнуть в процессе естественного отбора и вовсе не были решающими в биологической жизни вида. «Чувства абстракт­ной справедливости или любви к ближнему, — писал он, — ни­когда не могли быть приобретены таким образом (то есть путем отбора), ибо эти чувства несовместимы с законом выживания сильнейшего» 44). Уоллес доказал далее, что нравственные чувства, как и чувства прекрасного и мистического, вовсе не являются поздними продуктами цивилизации, как думал Дарвин, а, напротив, присущи «дикарям» на самых низших ступенях культуры. Уоллес решительно отверг старое представление об умственной неполно­ценности так называемых «дикарей». И в этом он получил полную поддержку современной антропологии, так как попытка Фохта, Геккеля и других расистов объявить отсталые племена переход­ной формой между человеком и обезьяной была признана совер­шенно беспочвенной.

Что же касается настоящего первобытного человека, то те­перь известно, что во времена палеолита у него уже существо­вали и религия, и великолепное искусство.

Если бы антропогенез не выходил за рамки обычных эволю­ционных закономерностей, итогом его скорее всего было бы су­щество, похожее не на нас, а на саламандр Карела Чапека, трудо­любивых, рационально мыслящих, коллективно спаянных, но бездуховных, лишенных веры, искусства, фантазии.

Уоллес ставил вопрос: для чего природа наделила первобыт­ного человека такими свойствами, как, например, математиче­ские или музыкальные способности? В конце концов он пришел

100

 

 

к выводу, что «умственные и нравственные способности... должны были иметь другое происхождение, и для этого происхождения мы можем найти достаточную причину в невидимом духовном ми­ре» 45). По его словам, «Высшее Разумное Существо давало опре­деленное направление развитию человека, направляло его к специ­альной цели, точно так же, как человек руководит развитием мно­гих животных и растительных форм».

* * *

Уоллес считал, что эволюция человека должна была отли­чаться некоторыми своеобразными чертами. Находки антрополо­гов подтвердили это, показав, что развитие предков человека име­ло графически вид крутого, почти отвесного подъема; причем эво­люция мозга завершается скачкообразным переходом его к выс­шей ступени организации.

«В настоящее время, — пишет американский антрополог Ло­рен Эйсли, — мы должны в споре Уоллеса с Дарвином стать на сторону первого. Быстрое исчезновение археологических доказа­тельств существования примитивных орудий по мере нашего уг­лубления в нижнечетвертичную эпоху, наряду с существованием ископаемых человекообезьян, обладающих самыми различными пропорциями тела и по объему мозга мало чем отличающихся от современных обезьян, дает возможность утверждать, что эволю­ция головного мозга протекала гораздо стремительнее (Разрядка моя. — А. М.), чем предполагали дарвинисты. Ведь тогда нередко высказывалось предположение, что эскимосы яв­ляются предками миоценового человека, существовавшего 15 мил­лионов лет назад. Напротив, по современным гипотезам, человек появился недавно и развивался чрезвычайно быстро. Все говорит за то, что, какова бы ни была природа сил, вызвавших развитие человеческого мозга, появление у всех народов мира одинаковых умственных характеристик не могло быть просто результатом длительного медленного соревнования между отдельными чело­веческими группами. Существовал некий другой фактор, ускольз­нувший от пытливого взора науки. Страшное потрясение, испы­танное нашими предками при скачке от животного к человеку, все еще гулким эхом раскатывается в глубинах нашего подсозна­ния. Это перевоплощение, вероятно, потребовало от человека быстрого приспособления к среде». 46)

Та бездна, которая разверзлась тогда между человеком и животным, приводила некоторых к мысли о полной независи­мости человека от природы. В то же время невозможно пред­ставить себе, что человек возник «из ничего». Библия подчерки­вает связь его с природным миром, говоря, что тело человека об­разовано из «праха земного». И действительно, как мы видели, по своему физическому строению человек — дитя земли, сын при-

101

 

 

роды. Начиная со своего эмбриогенеза, он несет на себе явные следы животного происхождения.

Пусть палеонтология еще не обнаружила остатков нашего прямого биологического предка, изучение боковых ветвей развития существ, стоявших очень близко к человеку, в какой-то степени помогает представить тот изумительный ход эволюции, ко­торый завершился возникновением на Земле ноосферы*), или сферы разума, как назвал человечество Вернадский.

Однако самый решающий момент в превращении животного в человека лежит за пределами антропологии и биологии. Наука может пытаться восстановить последовательные ступени в разви­тии мозга — но не более того. Сам же мозг был лишь необходи­мым инструментом, способным уловить тончайшие вибрации не­материального плана бытия, стать орудием духа. Вся эволюция, как и развитие нервного аппарата, есть, по словам Вл. Соловьева, «необходимый путь к совершенству. Никто же не станет доказы­вать, что моллюски или губка могут познавать истину или свобод­но согласовывать свою волю с абсолютным Добром. Значит, нуж­но было, чтобы вырабатывались в мире все более сложные и утон­ченные органические формы, пока не создана была такая форма, в которой может раскрываться сознание и желание совершенства... Капля живой протоплазмы, создание которой потребовало тоже немалых творческих сил, хотя и заключает в себе возможность человеческого организма, но осуществление этой возможности человеческого организма потребовало целого биологического процесса, весьма сложного и продолжительного» 47).

До того, как этот вопрос достиг духовного рубежа, мы еще находимся в царстве животных. Здесь действуют инстинкты и чисто природные законы и факторы. Лишь в тот момент, когда в существе, обретшем форму человека, впервые вспыхнул свет сознания, когда он стал личностью, произошло соединение двух мировых сфер: природы и духа.

«Прах земной» (как называет Библия психофизическое естество человека) сделался носителем «души живой» (Быт 2, 7).

Задолго до Дарвина и Уоллеса в христианской мысли уже высказывалось такое понимание библейского сказания. В 1816 году митрополит Филарет отмечал важность того, что в Книге Бытия человек создан «не единократным действием, но постепен­ным образованием» 48). Св. Серафим Саровский, объясняя текст Библии, говорил: «До того, как Бог вдунул в Адама душу, он был подобен животному» 49). А во второй половине прошлого века известный русский подвижник епископ Феофан писал в связи с этим: «Было животное в образе человека, с душою животного. Потом Бог вдунул в него дух Свой — и из животного стал чело­век» 50).

*) От греч. «нус» — разум.

102

 

 

ЭВОЛЮЦИЯ ЧЕРЕПА ПРИМАТОВ

Приматами («первенствующими») называется высший отряд млекопитаю­щих, включая полуобезьян, некоторые виды обезьян и человека. На рисунке изо­бражены черепа следующих приматов: 1 — современный шимпанзе; 2 — совре­менный человек; 3 — неандертальский человек; 4 — синантроп; 5 — австралопитек; 6 — проконсул африканский; 7 — лемур.

При сравнении черепов приматов бросается в глаза постепенное возра­стание объема черепной коробки и соответственно уменьшение нижнего отдела черепа от обезьяны к человеку.

103

 

 

Именно тогда кончается антропогенический процесс и начи­нается история человечества. Новый обитатель Земли от­ныне будет жить среди природы подобно пришельцу и подобно властителю. Он может сказать о себе:

Частица целой я Вселенной,

Поставлен, мнится мне, в почтенной

Средине естества я той,

Где кончил тварей Ты телесных,

Где начал Ты духов небесных

И цепь существ связал всех мной.

Г. Державин

Итак, мы видим, что величественная картина мировой эво­люции, увенчанной созданием человека, не только не ослабляет религиозный взгляд на творение, но обогащает его, раскрывая бесконечную сложность становления твари. Библейские «дни тво­рения» предстают теперь перед нами в виде грандиозного потока, который вынес животное — природное существо на уровень ми­ров сверхприродных.

104

 

 

Глава шестая

ОБРАЗ И ПОДОБИЕ

Не тем, Господь, могуч, непостижим

Ты пред моим мятущимся сознаньем,

Что в звездный день Твой светлый серафим

Громадный шар зажег над мирозданьем...

Нет, Ты могуч и мне непостижим

Тем, что я сам, бессильный и мгновенный,

Несу в груди, как оный серафим,

Огонь сильней и ярче всей Вселенной.

А. Фет

«Человек создан по образу и подобию Божию» — такова суть библейской антропологии.

Мыслители древности прекрасно понимали ее смысл; однако в наши дни он нередко оказывается затемненным. Так, в очерке одного палеонтолога мы встречаемся с таким изумительным по своей наивности замечанием: «Невежественные древнееврейские жрецы утверждали, что человек создан по образу и подобию Бо­га. Современная наука с несомненностью доказывает, что челове­ческое лицо состоит из тех же элементов, что и лицо гориллы, и что как у человекоподобных обезьян, так и у человека костный остов лица состоит из элементов, унаследованных от длинного ряда низших позвоночных» 1).

105

 

 

Автор приведенных строк упускает из виду, что Библия всегда говорит о Боге как о Начале невидимом. Это знает каж­дый, кто хотя бы поверхностно знаком с Библией. Книги проро­ков, например, полны резкой критики язычества, пытавшегося «узаконить» чувственно-конкретное представление о Божестве. Следовательно, сфера человеческого богоподобия не может иметь никакого отношения к «костному остову лица».

Хотя на всей организованной материи можно видеть отпеча­ток ее разумного происхождения, разум в природе — это, скорее, незавершенная «программа», он безлик, «диффузен», распылен. Только на человеческом уровне он становится подлинным «об­разом и подобием» своего Творца. Вселенский божественный Разум — Логос, проявляющий себя в эволюции мира, более всего отображен в личностном разуме и сознательной воле человека.

Религиозному опыту Божество открывается как Сила, превы­шающая механическую причинность мира: как высшая Сво­бода и высшее Творчество. Мы увидим далее, что и то и другое присуще человеку.

И наконец, Бог, открывающийся как абсолютное Совер­шенство, приобщает человека к процессу вечного совершен­ствования. Разумеется, этот процесс не может ограничиться малым отрезком временного бытия; бессмертие челове­ческой личности есть залог ее богоуподобления.

* * *

Однако атеизм восстает против учения об «образе и подо­бии», пытаясь доказать, что высшие свойства человека — продукт материи, лишенной разума.

Полтора века назад среди материалистов существовало убеж­дение, что мысль есть не что иное, как один из видов вещества. Здесь они выступали как продолжатели древнего учения Демок­рита, который полагал, что душа состоит из атомов. Французский врач Кабанис (XVIII в.) всерьез думал, что мысль выделяется мозгом точно так же, как желчь — печенью 2). Защитники этого взгляда нашлись и в XIX веке. Среди них наибольшую известность приобрели Бюхнер, Молишотт и Фохт 3).

Между тем совершенно очевидно, что мысль человека и его сознание не имеют пространственной формы. Мы не можем говорить о круглой или желтой мысли, о мысли, имеющей запах или вес. Никакой прибор не регистрирует ее содержание. Физио­логические процессы, протекающие в мозгу, являются, разумеется, процессами материальными, но само мышление при всем желании невозможно «взять в руки», как это утверждает защитник мате­риализма.

Чувствуя шаткость своей позиции, материалисты одно время пытались привлечь для объяснения сознания электромагнитные

106

 

 

явления. Они считали возможным «уловить во внешнем простран­стве мысль в виде электромагнитной волны». Однако эта попытка потерпела полный крах.

Не менее произвольным было отождествление сознания и мысли с биотоками мозга. Почти 40 лет назад была разработана методика, которая помогла констатировать усиление биотоков при напряженной работе мозга.

Но как выяснилось позднее, биотоки вовсе не являются чем-то возникающим лишь при мышлении. Не говоря о том, что они сопровождают активные процессы в нервных тканях любой части тела, они свойственны даже тканям растений. И поэтому беспо­лезно видеть в них «пойманную мысль».

Еще в XVIII веке великий немецкий математик и философ Лейбниц наглядно показал невозможность тождества мысли и ма­терии. Он предлагал совершить воображаемую прогулку по нашей собственной «мыслительной машине». «При осмотре ее, — гово­рил он, — мы не найдем внутри ее ничего, кроме частей, толка­ющих одна другую» 4).

За полвека до открытия биотоков мозга Вл. Соловьев, раз­вивая мысль Лейбница, писал:

«Если бы посторонний наблюдатель получил возможность видеть все происходящее в нашем мозгу, вроде того, как это изображается в сказке Бульвера «The Strange Story», то что бы он увидел? Он увидел бы структуру мозга, колебания мельчай­ших мозговых частиц, увидел бы, может быть, световые явле­ния («красное и голубое пламя», как описывается в сказке),— но ведь это было бы совершенно не похоже на тот образ, кото­рый вы себе в эту минуту представляете, часто даже ничего не зная о мозговых движениях и электрических токах. В то же время посторонний наблюдатель только это и видит: отсюда пря­мо следует, что между тем и другим формального тождества нет» 5).

Итак, исследование электрических процессов в мозгу не есть исследование самого сознания как такового. Это теперь признали и материалистически ориентированные авторы. «В электроэнцефа­лограммах, — пишет один из них, — может отражаться то или иное функциональное состояние мозга. С помощью электрофизиоло­гических методов можно дать более полную характеристику физиологической деятельности головного мозга... Отыскивание непосредственных корреляций электроэнцефалограмм с качествен­но разнообразными психическими явлениями теоретически не оправдано» 6). Поэтому один из крупнейших нейрофизиологов на­шего века Чарлз Шеррингтон справедливо считает, что если есте­ствознание должно изучать работу мозга, то сознание как тако­вое лежит вне его компетенции 7). Американский нейрофизиолог П. Бейли утверждает, что мы «не имеем научного права иссле­довать психику при помощи физиологии» 8). Среди исследователей, которые признали невозможность естественнонаучного анализа

107

 

 

мыслительных процессов, такие выдающиеся ученые, как Экклс, Уолш, Косса, Пенфилд, Эдриан, Ле-Гро-Кларк и др.

Материалисты вынуждены постоянно пересматривать свои позиции, чтобы найти новые принципы и новые формулировки и спасти свои основные положения. Тождество материи и созна­ния ими теперь отвергнуто. «Что в понятие материи надо вклю­чить и мысли... это путаница, ибо при таком включении теряет смысл противопоставление материи духу» 9). «Объяснение субъек­тивного данными одной физиологии приводит к метафизической теории тождества психического и физического» 10). Таковы новые установки материализма, который отказался от старинного упо­добления мозга печени. Ведь теперь стало достаточно ясно, что и печень и желчь — пространственные физические предметы, а мысль — реальность нефизическая. При этом вспомнили, что и классики марксизма не решались ставить мышление в фатальную зависимость от физиологических процессов, утверждая, что созна­ние возможно «лишь благодаря предметному развернутому богат­ству человеческого существа... Человечность чувств возникает лишь благодаря наличию соответствующего предмета, благодаря оче­ловеченной природе» 11). Тем не менее материалисты не отка­зались от идеи, что этот «предмет», то есть внутреннее существо человека со всем его богатством, есть все же производное мозга. Мысль, говорят они, «неотделима от своего субстрата — мозга, так же как неотделима, например, белизна лежащего пере­до мной листа бумаги от этой самой бумаги» 12). Иными словами, мысль есть не что иное, как свойство материи.

Однако легко увидеть, что это суждение основано на недо­разумении. Ведь, как говорит известный русский психолог Г. И. Челпанов, «когда мы произносим слова: сила, свойство, способность, то не нужно думать, что мы признаем за ними какую- то реальность, — это только слова для обозначения мыслимых отношений между вещами» 13). Говорить о белизне как о свойстве бумаги означает не вскрыть нечто реальное, а лишь создать обоб­щение некоторых вполне материальных взаимосвязей. Можно не говорить слово «свойство», а просто изложить на языке физики и химии, каким образом наши зрительные рецепторы вос­принимают бумагу белой, как во взаимоотношении молекул, света и глаза рождается ощущение «цвета». Точно так же, не прибе­гая к понятию «свойство», можно раскрыть любой материаль­ный процесс. Нет какой-то абстрактной силы тяготения, а есть реальное физическое взаимодействие материальных тел. Закон же тяготения есть наша констатация фактов и их обобще­ние. Но поскольку трудно сомневаться в том, что наша мысль есть нечто реальное, а не просто обобщение или абстракция, то, чтобы доказать тезис о сознании как «свойстве» мозга, нужно показать, как именно оно непосредственно возникает из физи­ческого движения молекул мозга. А между тем этого-то и невоз­можно сделать.

108

 

 

Конечно, материалист может заявить, что «в мире нет ниче­го, кроме движущейся материи, и движущаяся материя не может двигаться иначе, чем в пространстве и времени», и, следо­вательно, выяснение взаимозависимости сознания и мозга — вопрос непринципиальный; но приведенные слова — лишь догма­тическое утверждение, ничем не доказанное. Более того, оно пло­хо согласуется со взглядом самих материалистов на сознание как на особый вид реальности.

Дальнейшее отступление материализма только еще более запутало его позиции. С одной стороны, его защитники утверж­дают, что «создаваемый в голове человека образ предмета не сводим ни к самому материальному объекту, ни к тем физио­логическим процессам, которые происходят в мозгу», а с другой — по-прежнему настаивают на том, что «сознание является функцией мозга» 14). Когда речь идет о «функции», налицо причинная зависимость. Если же она существует, то возникает неразрешимое противоречие.

Старый материализм в лице Бюхнера и Геккеля выходил из этой трудности путем предположения, что сознание присуще уже атомам 15). Но материализм не захотел ставить этой точки над «и», а оказался повисшим между признанием материи единствен­ной реальностью и дуализмом. На международном философском конгрессе в 1958 году на это указал известный философ-томист Густав Веттер. Он вскрыл всю противоречивость такой позиции, при которой отбрасывается старый материализм и признается реальность сознания и в то же время оно опять-таки сводится к «материи». Ему отвечали, что в этом-то весь секрет диалек­тики. Но тогда создается впечатление, что подобная «диалектика» служит лишь способом ускользания от критики оппонентов.

Правда, материалисты пытались здесь опереться на так на­зываемую «теорию отражения», согласно которой мышление и поз­нание есть «фотографирование, копирование внешней действитель­ности» 16). Но это не более как плохое сравнение. Ведь если в зеркале или на чувствительной пленке совершается материальный процесс преломления лучей и т. д., то как происходит «отражение» в сознании, материализм показать не может.

Столь же мало ясности в вопрос вносит и теория рефлек­сов. Не говоря уже о том, что она опять-таки не способна вскрыть глубинную связь духовного и физического, она не пре­тендует на распространение своих методов на все сознание че­ловека. Увлечение рефлексологией в применении к психологии, к счастью, осталось позади даже в отечественной науке; это ув­лечение было данью уродливым условиям научной работы, кото­рые существовали у нас четверть века назад. Теперь уже призна­но, что рефлекс — «форма явно неединственная, и, во всяком случае, она не оставляет возможности конструировать из рефлек­сов сложные формы активного поведения» 17).

109

 

 

* * *

Наименее догматичной может считаться концепция, кото­рая в недалеком прошлом получила название психофизиче­ского параллелизма.

Она оставляет простор как для научных исследований в об­ласти физиологии мозга, так и в сфере специфики сознания, но при этом избегает метафизических предпосылок. Принцип этой теории гласит: «Каждому процессу сознания соответствует про­цесс движения в большом мозге, оба эти ряда процессов проте­кают параллельно друг другу» 18). Но сами сторонники психофи­зического параллелизма чувствовали, что их теория остановилась на полпути, что нужно искать более определенной формулы со­отношения физического и духовного. Это соотношение должно быть двусторонним. И действительно, не только физиоло­гия оказывает воздействие на дух и психику, но сознание спо­собно влиять на телесные процессы.

В качестве примера остановимся на так называемых гип­нотических явлениях. Например, известны эксперименты, когда внушение чувства сытости вызывает пищеварительный лейкоцитоз, а внушение чувства голода вызывает уменьшение лей­коцитов в крови, как при реальном голодании. Внушение представ­ления об обильном питье вызывает повышение диуреза. При вну­шении ощущения холода возникают «мурашки» на коже. Можно внушить и повышение температуры тела и даже мнимый ожог, когда на коже вздувается настоящий волдырь. Хорошо известно из медицинской практики, что воля к жизни резко повышает сопротивляемость организма и его борьбу за выздоровление. При пониженном психическом тонусе в организме ослабевает имму­нитет. Отметим характерный случай, когда врач, долго изучав­ший сердечные болезни, настолько вжился в них, что едва сам не оказался действительно больным.

Яркое воображение нередко воздействует на тело. Это видно из биографий писателей-реалистов, которые входили во все под­робности описываемых ими событий и состояний. Так, Бальзак, рисуя битву, слышал стоны раненых; Флобер, описывая сцену отравления Бовари, ощущал во рту вкус мышьяка. Горький, работая над сценой преступления в своем романе, упал в обмо­рок и на теле его появился кровоподтек в том месте, куда герою был нанесен удар ножом.

Состояние гипноза и самогипноза производит огромные из­менения в организме. Может возникнуть «восковая гибкость чле­нов» или, наоборот, изумительная твердость мышц при каталеп­сии. Теперь уже весь европейский мир убедился в способности йогов по своей воле влиять на работу мышц, обычно воле непод­властных. Они задерживают биение сердца и могут привести себя в состояние, близкое к клинической смерти. Это состояние после ряда дней они способны прекращать 19). Хорошо проверены случаи,

110

 

 

когда йоги лежали на битом стекле под огромной тяжестью, но оставались без единой царапины. Одним словом, многие обыч­ные законы природы переставали здесь действовать, замещаясь неведомыми нам другими законами.

Достаточно хорошо известны и зрительные галлюцинации, вызываемые внушением. Так, доктор А. Д. рассказывает, что ему «удалось вызвать галлюцинацию» у своего друга У. Р. одним уси­лием воли. Находясь как-то у него, он начал думать, что лампа потухает, и напряг свою волю для того, чтобы передать У. Р. свою фиктивную галлюцинацию. Понижая в своем воображении свет лампы, он заставлял его несколько раз усиливать в ней свет. Сосредоточенно думая, что температура в комнате понижается, он заставлял его увеличивать огонь в камине 20).

«Все эти явления, — говорят материалисты, — вполне объ­яснимы с позиций павловского учения. В частности, гипноз пред­ставляет собой частичный сон, при котором торможение захваты­вает не все отделы коры больших полушарий и не распростра­няется на центры, лежащие под корой головного мозга». Можно согласиться с тем, что эти явления могут быть объяснены, но то, что они уже объяснены, — есть тоже род самовнушения. Так, по Бехтереву, основная особенность гипноза состоит в подав­лении самостоятельной деятельности гипнотика. Но мы знаем при­меры самовнушения, когда эта деятельность не подавлена, а, на­оборот, весьма активно напряжена. Важен в данном случае тот факт, что психическое состояние при внушении или при само­внушении оказывает сильное воздействие на физиологические процессы.

Итак, рассмотрение фактов обнаруживает, что сознание не есть какая-то бледная тень или «отражение» физиологических процессов, а могучая активная сила. Ведь зеркало не может творчески изменять объект, который оно отражает, а сознание оказывается на это вполне способным.

Не является ли, однако, нарушение в мозге и следующее за ним нарушение душевной жизни доказательством того, что мозг рождает мысль? Это такое же доказательство, как если бы, раз­бив лампу и погрузившись в темноту, заявили, что именно она и есть источник электричества.

* * *

Материализм в качестве союзницы в споре о душе привле­кает теперь кибернетику, которую еще совсем недавно клеймили как «фашистско-поповскую лженауку».

Человек конструирует «думающие машины»; это, говорят нам, наглядно показывает, как материальный субстрат порождает мысль. На первый взгляд этот аргумент звучит убедительно, но при ближайшем рассмотрении и он оказывается весьма слабым.

111

 

 

Прежде всего, «мышление» машины есть в конечном счете лишь продолжение человеческой мысли, заложенной в электронно-счетное устройство. Ведь именно человек есть созда­тель машины. Если человеческий разум проявляется и в созда­нии любой машины, то «электронный мозг» есть только более совершенное воплощение человеческого разума и его потен­ций. «Разум машины, — говорит кибернетик А. Сэмюель, — пред­писан человеком, и для составления такого предписания необ­ходима более высокая степень мышления, чем для его выпол­нения» 21). «Машина, — вторит ему советский ученый И. Б. Но­вик, — какой бы сложной и «умной» она ни была, — это не более чем посредствующее звено, связывающее человека с природой» 22).

Тенденция к упорядоченности есть свойство эволюциони­рующего мирового целого. Она проявляется повсюду во Все­ленной и «объективируется» в структуре мироздания. Особенно высокого совершенства эта объективация мирового Разума дости­гает в явлениях жизни, в «саморегулирующихся системах» орга­низмов. Но они слепо подчиняются природным законам. Поэтому инстинкт, который руководит животными, есть, скорее, сила це­лого, тенденция вида. Животное как отдельный ин­дивид не является носителем разума. Оно жи­вет в лоне разумности природного целого. Иное дело — человек. Здесь, как мы не раз уже подчеркивали, разум воплощается в лич­ности, в духе, который есть активное, живое, познающее нема­териальное начало. «Будучи реально одним из множества существ в природе, — говорит Вл. Соловьев, — человек, в сознании своем имея способность постигать разум или внутреннюю связь и смысл (Логос) всего существующего, является в идее как все, и в этом смысле есть второе всеединое, образ и подобие Божие. В че­ловеке природа перерастает саму себя и переходит (в сознании) в область бытия абсолютного» 23).

* * *

Как же происходит в человеке координация природного и духовного начала?

«Можно думать, — писал французский зоолог А. Сабатье, — что мозг представляет собой механическое орудие, деятельность которого необходима для обнаружения мысли и воли, чтобы они действительно создавали эти проявления (Разрядка моя. — А. М.) духа. Ведь тот механизм, который приводится в движе­ние паром, не есть источник и основа силы пара, которая должна приводить его в движение, но этот механизм необходим для того, чтобы вызвать известное проявление этой паровой силы... Если мозг не способен производить дух посредством того, что не имеет ничего общего с духом, то есть если мозг не может создавать духа, то он может произвести дух от духа, накопить его как силу, развить его, организовать, обработать мысль, чувствование

112

 

 

и волю, образовать ту прочную связку, которая становится чув­ствованием, мыслью и волею, организовать, усилить сознание и на­конец мало-помалу создать психическую индивидуальность и лич­ность, являющуюся его наивысшим достижением. Действуя та­ким образом, мозг работает нисколько не иначе, как механизм, который, утилизируя и накопляя какую-нибудь силу, приводит в порядок ее проявление» 24).

Далее, при ссылке на кибернетические устройства игнори­руют тот факт, что человеческое сознание и мышление качествен­но отличаются от «мышления» ЭВМ. «Работы в области «умных машин», — пишет один из специалистов по кибернетике, — не учитывают истинных данных о природе и способности «челове­ческой системы»... Более глубокая природа системы скрыта от наблюдения» 25).

«Нет большого смысла утверждать, — говорит профессор Колумбийского университета М. Таубе, — что функция мозга — это игра в шахматы или языковой перевод и что машины-шах­матисты и машины-переводчики тем самым служат успешной моделью человеческого мозга» 26). Машине недоступна интуиция, ее мышление чисто формально, а между тем именно на пути ин­туиции проявляются, как мы видели, высшие способности чело­века.

В повести, принадлежащей перу советского инженера, герой рассуждает о кибернетических машинах:

«Ну, пусть они будут мыслить. Ну и что же? Все равно ведь хозяин — человеческий ум. И был, и останется. Он гибче, сильнее. И не скоростью вычислений или объемом памяти. Вовсе нет. Он сильнее точным ощущением цели — не промежуточной, а конеч­ной, умением мыслить нелогично и, на первый взгляд, даже нера­зумно; сильнее юмором, сердечностью, которая диктует подчас сумасбродные поступки; словом, тем единством духовных процес­сов, которое я назвал бы душой, если бы не боялся впасть в иде­ализм и поповщину».

Это поистине замечательное признание! «Идеализм и попов­щина» — вот тот барьер, который не дает сказать последнего слова.

Но если сознание и мысль во всей своей сложности оказы­ваются чем-то самостоятельным, живущим по своим законам, отличным от законов материи, то в каком отношении стоят они к мозгу как своему органу или носителю? Как решает современ­ная нейрофизиология эту проблему? Выдающийся ученик Шеррингтона Экклс так формулирует ответ на этот вопрос:

«Связь сознание — мозг идет в двух направлениях, от мозга к сознанию в такой же степени, как от сознания к мозгу в воле­вых актах. Имеющиеся данные о мозге дают основу для гипоте­зы влияния сознания на мозг. Обратный путь — как специфи­ческие колебания активности мозга воспринимаются сознанием — более темен: по-видимому, если сознание может оказывать влия-

113

 

 

ние на динамические пространственные формы колебаний, то можно ожидать, что оно будет доступно для действия в обрат­ном направлении» 27).

Экклс разработал исключительно сложную и тонкую методи­ку для изучения работы нервных клеток. Благодаря этой методи­ке, ученым в какой-то степени стал доступен тот грандиозный и изумительно совершенный мир, который состоит более чем из 10 миллиардов живых нервных клеток. Экклс тщательно изучал процессы торможения и возбуждения, а также механизмы взаи­модействия нейронов 28). Вслед за Шеррингтоном Экклс отметил высокую чувствительность аппарата мозга, в силу которой он ока­зывается способным воспринимать воздействие сознания. Само же сознание, согласно Экклсу, хотя и воздействует на мозг, по суще­ству своему может быть независимым от него. Если, с одной стороны, при ожоге, например, рецептор передает сигналы по цепи нервной системы и вызывает рефлекторное отдергивание руки, то с другой — сознание, возбуждая работу тончайших аппаратов центральной нервной системы, передает сигнал к органу, который производит акт сознательного волевого характера.

Иными словами, мозг и душа — системы, находящиеся в определенном взаимодействии. И особая сложность мозга необ­ходима именно для того, чтобы он оказался способным на это вза­имодействие. Значение эволюции мозга заключается в его ус­ложнении до такого уровня, на котором он мог бы стать «про­водником» духовной жизни.

* * *

Мы впали бы, однако, в грубую ошибку, если бы отождест­вили сознание с мышлением. Мышление есть лишь часть того широкого потока, который охватывает мысль «сверху» и «снизу». С одной стороны, этот поток смыкается с бессознательным, с тем, что присуще животному миру (ведь и животным присущ род интуиции, называемой инстинктом). С другой стороны, он восхо­дит к глубинам духовного бытия, и этим объясняются те громадные возможности человеческого духа, которые даже мышление чело­века неспособно охватить.

Здесь — корни высшей интуиции, мистической одаренности и таинственных способностей человеческого духа. Мышление — это, по образному сравнению одного психолога, та часть плавучей льдины, которая видна над водой, большая же ее часть скрыта в глубине. Именно поэтому в состояниях транса, гипноза и эк­стаза более всего проявляются скрытые способности человека. Эта «подводная» часть охватывает всю совокупность человеческой высшей природы.

«В сокровенных недрах нашего существа, — по словам не­мецкого философа Карла Дюпреля, — пребывает недоступный

114

 

 

нашему самосознанию трансцендентный наш субъект, корень на­шей индивидуальности; он отличается от чувственной половины нашего существа как формой, так и содержанием своего позна­ния, так как находится в других отношениях к природе, то есть воспринимает от нее другие впечатления, а следовательно, и ре­агирует на нее иначе, чем наша половина» 29).

Учение йогов, так же как и западные мистические доктрины, указывает, что между глубинным «Я» и физической природой че­ловека существует несколько промежуточных уровней, которые отражают различные степени материализации и таким образом заполняют пропасть между духом и телом. Познание этих планов бытия в человеке не может осуществляться при помощи методов психологии и тем более физиологии. Однако эти уровни все же, вероятно, доступны исследованию. Разумеется, методы этого ис­следования должны быть особыми: в нем на первый план выдви­гаются самонаблюдение, внутреннее созерцание и сосредоточение.

Христианская антропология признает в человеке три уровня, которые соответствуют трем основным аспектам познания и тройственной структуре реальности. Первый, наиболее связанный с внешней природой уровень — тело; второй, пограничный — д у ш а, или психика; третий, самый глубокий — д у х 30). Дух образу­ет человеческое «Я» и те высшие свойства человека, в которых отражен «образ и подобие Божие». Первые два измерения — об­щие у человека и других живых существ. Духом же обладает лишь он один среди всех известных нам творений. Тело и пси­хика могут быть изучаемы естественнонаучными методами (те­ло, во всяком случае, подлежит их сфере всецело); дух же раск­рывается преимущественно в процессе интуитивного постижения и самопознания.

Все особенности духа объединяются тем, что он реализует себя через «Я», через личность, причем личность не изоли­рованную, но живущую во взаимосвязи с другими личностями. Эту связь христианское сознание никогда не рассматривало как нивелирование. Оно настаивало на бесконечной ценности каж­дой отдельной личности, но при этом указывало на необходи­мость единения между индивидами, образующими высшее духов­ное Целое. «Основное понятие единения, — говорит Тейяр, — не имеет ничего общего с явлениями слияния разнородного в единородное» 31). Парадоксальную структуру человеческого «едино-множества» православные богословы именовали иногда «собор­ностью», то есть таким состоянием Целого, в котором все части сохраняют свое безусловное значение 32).

Другим свойством духа является сознающий себя разум. Именно он способен воспринимать и осмысливать мировые зако-

115

 

 

номерности, причинно-следственные связи бытия, смысл происходя­щих в нем процессов. Он вычленяет из природного целого то, что родственно ему самому, объемлет умопостигаемый аспект сущего и Самого Божества. Сознательная, разумная активность настолько отличает людей от природы, что для обозначения человечества был принят термин ноосфера.

Третье свойство духа — свобода.

В то время как в окружающем мире человек повсюду находит детерминизм и внешне обусловленные процессы, в себе самом он открывает свободную альтернативу для действия. Свобо­да познается людьми непосредственно в наблюдении и в самоана­лизе. В ней тоже действует причинность высшего духовного по­рядка.

Естествознание не имеет дела с такого типа причинностью: перед ним находятся объекты, которые подчинены жесткой ме­ханической обусловленности. Правда, некоторые физики говорят о «свободе воли электрона», поведение которого якобы не детерми­нировано. Даже если это и так, у человека свобода выбора сов­сем иная, ибо коренится в его сознании. Пусть движение элемен­тарных частиц и не может быть предсказано однозначно, как в классической механике, они тем не менее не обладают свободой в духовном смысле. Ее нет и в мире обычных макрообъектов. Камень, брошенный рукой, не может не упасть, человек же, ока­завшийся в определенной ситуации, может поступить так или ина­че; и двигателем его поступка будут его сознание и воля. В ка­кой-то степени различное поведение при одних и тех же обстоя­тельствах можно видеть и в мире животных. Но там это проис­ходит на уровне инстинктивном, а не по мотивам осознанной индивидуальной воли. Только человек может быть «хозяином сво­их поступков» и нести за них ответственность. Поэтому лишь одна внешняя причинность в приложении к человеку, его внутреннему существу, оказывается бессильной объяснить его поведение.

«Наши размышления, — пишет Макс Планк, — приводят нас к выводу, что причинное рассмотрение несостоятельно как раз в том пункте, который является важнейшим в нашей жизни... В ка­честве необходимого дополнения к науке здесь выступает эти­ка. Она связывает причинное «можно» с моральным «должно», она ставит рядом с чистым познанием суждения о ценностях, для которых является само по себе чуждым причинное научное рас­смотрение» 33). Воля человека способна торжествовать над его склонностями как природного существа. Она действует вопреки природе как в самопожертвовании, так и в самоубийстве. Животное не выбирает — выбирает лишь человек. Только для него существует нравственная дилемма.

Материализм и здесь стремится принизить человека, сводя его душу и волю к «совокупности общественных отношений» (при этом, естественно, он прибегает к таким странным понятиям, как «фео­дальная философия», «прокапиталистическая теория познания»

116

 

 

и т. д.). Но в таком случае остается неясным, почему люди, жи­вущие в одинаковой общественной среде, могут иметь совершенно противоположные волевые устремления? Почему люди, даже воспи­танные в одной семье, попадая в одну и ту же ситуацию, могут посту­пать по-разному? Почему даже поступки одного и того же чело­века могут оказаться противоречивыми?

Разумеется, не следует забывать, что сила волевой энергии человека и свобода его от природного детерминизма тесно свя­заны с уровнем его духовного развития. «Человек, — отмечает Эрих Фромм, — несет ответственность до того момента, пока он еще свободен выбирать свои собственные действия» 34). Только благодаря росту, упражнению, воспитанию в себе высших задат­ков человек способен реализовать свою потенциальную свободу. В противном случае он как бы отрекается от своего дара.

Тогда действительно над ним тяготеют низменные инстинкты и общественные условия. Он оказывается неспособным противо­поставить что-либо ни своей биологической природе, ни своему окружению. Ведь разум есть также потенциальная способность человека, и если он не подвергается воспитанию и развитию, то потенция остается в зачатке. Примером этого могут служить дети, которых вскармливали животные. Несколько таких случаев из­вестно и изучено. Выяснилось, что великий дар разума остался у них подобен зерну, которое бросили в почву, лишенную влаги и питательных веществ.

Итак, индивидуальное становление, рост человека есть обяза­тельное условие для выявления высшей его природы.

Одна из основных особенностей человека и заключается именно в преодолении чисто биологических рубежей. На это указывают хотя бы такие его запросы, которые неведомы жи­вотному. Природа человека такова, что изобилие земных богатств «не удовлетворяет его желаний и не сдерживает его страстей». Человек ищет полноты и совершенства, которых не может ему дать одно лишь природное бытие. И дело тут совсем не в общест­ве и не в «общественных отношениях». Познав свою свободу, человек уже не может не тяготеть к зовам сверхприродным. В этом — залог его бесконечного развития.

Желание обрести свободу настолько сильно в человечестве, что даже марксисты, склонные к детерминизму, грезят о «прыж­ке из царства необходимости в царство свободы». Мало - того, Маркс утверждал, что это царство «лежит по ту сторону сферы собственно материального производства» 35). Тем не менее он про­должал считать «базисом» свободы социальное и экономическое переустройство. Нет сомнения, поиски оптимальных обществен­ных систем могут служить делу подлинной свободы, но опыт по­казал, что без признания прав личности и духовных оснований этих прав идея освобождения превращается в свою противопо­ложность: в диктат, насилие, рабство.

117

 

 

Эта деградация связана еще и с тем, что в человеке наряду с потребностью в свободе живет боязнь ее. Без ориентации на Вечное свобода может пугать и вызывать тоску по рабству. «Че­ловек обречен на свободу», — говорил Сартр, и в этих словах ощу­щается скрытый ужас. Но подлинная вера не страшится свободы. Она сознает всю трудность этого дара и радостно идет ему навстре­чу. Пусть даже иные представители религии превращают ее саму в спокойную клетку для извращения веры. «Комфортабельный атеизм и комфортабельная вера, — по словам Э. Мунье, — встре­чаются в одном болоте». Для того, кто верен Евангелию, оста­ется всегда живым завет апостола Павла: «К свободе призваны вы, братья».

* * *

Реализацию духовного начала мы видим и в стремлении к творчеству, которое неотделимо от истории человеческой культуры.

Как уже было отмечено в главе  II, творческий процесс не есть продукт простого воспроизведения или абстрактной рефлек­сии. В нем порыв человеческой интуиции и воли непосредственно приобщается к живой реальности и исходя из нее создает нечто новое. Здесь участвуют все силы человеческой души и духа.

Пусть машины действительно способны писать стихи и сочи­нять музыку, но их «произведения» остаются, однако, лишь мерт­венной пародией на подлинное творчество, которое реализует не только формальные способности человека, но и неисчерпаемое богатство его духовного бытия. К сожалению, в широкой публи­ке это нередко забывается под влиянием фантастической лите­ратуры, которая склонна подчас ставить знак равенства между че­ловеком и роботом. Но необходимо помнить, что в подобной ли­тературе всегда есть нечто не только от науки, но и от чистого вымысла, и поэтому, признавая полную свободу творчества за самими авторами-фантастами, мы не должны забывать, что далеко не всегда есть смысл черпать из их книг философские идеи.

Для того чтобы глубже проникнуть в самую сущность под­линно человеческого творчества, лучше всего обратиться к сви­детельствам самих творцов культурных ценностей. Они раскры­вают перед нами ощущение сопричастности высшему духовному бытию, которое отчетливо сознавали поэты, писатели, художники. Остановимся на некоторых примерах подобного само-свидетельства.

«Иногда, — пишет Н. О. Лосский, — в моменты наиболее плодотворного мышления целые длинные ряды мыслей развива­ются как бы сами собой».

Нередко поэты сами описывают процесс своего творчества как что-то «данное», что-то такое, в чем они играют лишь роль зрите­ля, восприемника.

118

 

 

Еще более определенно говорит об этом мыслитель-поэт С. Н. Булгаков. По его словам, «направляет художественное вни­мание стихия таланта... Человек-художник невольно становится придатком своего таланта» 36).

Н. Бердяев в своей книге «Смысл творчества» полагает творчество главной отличительной чертой человека, «позволяю­щей ему прорываться через этот мир к миру иному». Это подт­верждается тем, что нередко творцы бывают неспособны охва­тить во всей полноте свое создание.

«Иногда, — пишет французский психолог Г. Жоли, — даже сам великий человек, взирая на горизонты, которые открывает перед ним его же собственная идея, повергается в изумление и восхищение перед нею и полагает, что она снизошла к нему свы­ше от какой-то незримой верховной силы». Примеров этого мы имеем бесчисленное множество. Так, Микеланджело, работая над своими фресками, видел в этом труде священнодействие, которой руководит Дух Божий.

По словам Г. Флобера, художники являются «органами Бога, посредством которых Он Сам открывает Свою сущность»; Миц­кевич в своем творчестве чувствовал «силу, не от людей идущую». Бетховен свидетельствовал, что в моменты музыкальных озарений «Сам Бог говорил над его ухом». Красота, по словам В. А. Жуков­ского, есть «ощущение и слышание душою Бога в созидании». «У меня были времена, — пишет в своем Завещании Лев Тол­стой, — когда я чувствовал, что я становлюсь проводником воли Божией».

Такие свидетельства можно было бы продолжать без конца. Они говорят о том, что в процессе творчества человек приобща­ется к мировому духовному бытию и тут с необычайной силой проявляется его богоподобная сущность.

Ценность всякого художественного произведения заключена прежде всего в том, что автор его создает некий новый, свой соб­ственный мир. Краски и формы, звуки и слова становятся язы­ком духа.

Не случайно творчество для христианства имеет значение космическое: в нем человек как бы продолжает божественное де­ло созидания. Это уже не «Земля» или «Вода» с их темной сти­хийной жизнью, а сознательное существо, творящее свой «второй космос» и тем самым соучаствующее в творчестве Бога.

Именно поэтому созидательный процесс открыт беспредель­ному совершенствованию. Именно поэтому каждый мастер, закон­чив свой труд, испытывает неудовлетворенность, ко­торая побуждает его к новым творческим поискам.

Давно замечено, что персонажи у многих писателей — лишь перевоплощения одного героя, который ищет и не находит своей окончательной формы. Этим же объясняются и лейтмотивы в произведениях художников: чувствуя несовершенство созданного, они не могут остановиться и успокоиться на достигнутом.

119

 

 

В конечном счете все наше земное творчество есть радость, переплетенная с глубокой тоской по совершенству и идеалу. Мы ощущаем в себе огромные возможности, осуществить которые полностью нам не дано. Горизонт и устремления безграничны, а человеческая жизнь коротка, как мгновение. Это касается не толь­ко творчества, но и свободы, и разума.

Откуда же такое несоответствие? Является ли оно неустра­нимой трагедией духа? Если бы наше тяготение к истине, добру и творчеству имело бы лишь призрачную основу, оно не владело бы человеком с такой силой. Поскольку эти порывы вложены в нас, они должны иметь возможность для реализации. Только в перспективе бесконечного развития человеческой личности, далеко за пределами ее нынешних условий бытия, обретает она подлин­ный простор. Только тогда разум, совесть, свобода, творчество не остаются бесполезным авансом, а приводят ее к вершинам подлинного богоуподобления. Иными словами, вопрос о возмож­ностях человека есть вопрос о его бессмертии.

120

 

 

Глава седьмая

НООСФЕРА: СМЕРТЬ И БЕССМЕРТИЕ

Человек — это Мессия природы.

Новалис

Человек ведет двоякую борьбу:

за жизнь и за бессмертие.

Н. Бердяев

Хотя теория «бессмертия зародышевой плазмы» в том виде, как ее развивал Август Вейсман, теперь оставлена, можно считать установленным фактом, что единый поток жизни не прерыва­ется на Земле на протяжении вот уже сотен миллионов лет. Со­противляясь лавине разрушения, биосфера в самой себе заключа­ет принцип борьбы со смертью. Организмы как бы бросают ей вызов тем, что еще до своего распада передают потомкам негас­нущий факел жизни. Эстафета наследственности упорно защища­ет филогенетическое древо от гибели.

Эта замечательная особенность живых систем есть один из признаков победы творческого начала во Вселенной, но победы все же частичной, так как она относится только к целому, к родовому, общебиологическому. Она далека от завершения, и по­этому жизнь должна постоянно поддерживать борьбу против на­тиска смерти.

121

 

 

Каждый этап эволюции — своего рода ступень к преодоле­нию хаоса и разложения, а на вершине этой лестницы возника­ет очаг дотоле неведомой Земле новой жизненной энергии. Если в биосфере полем битвы является материальный слой мироздания, то на уровне ноосферы в бой с дезинтеграцией вступают сущест­ва, вооруженные духовным зарядом. В лице человека преграду умиранию и хаосу ставят уже не только генофонд и физиоло­гия, но и иное трансфизическое измерение бытия. Оно обнаружи­вается в человеческой личности, которая концентрирует в себе мысль, сознание, творчество и свободу. Разум реализует свой жиз­ненный принцип иначе, нежели организм, духовная деятельность спасает свои плоды от когтей времени более совершенным спо­собом, чем наследственная информация генов. Именно это уни­кальное явление выводит человека за пределы биологического раз­вития.

* * *

Сознание неразрушимости духа всегда было присуще людям. Его можно считать таким же древним, как и самого человека. Какие бы формы это убеждение ни принимало, подобно рели­гии, оно — универсально и связано с самыми различными систе­мами взглядов, от наиболее примитивных до самых сложных.

О начальных фазах веры в бессмертие говорят уже следы ритуальных погребений у охотников каменного века 1). А в наши дни даже у такого «первобытного» (в смысле цивилизации) на­рода, как, например, бушмены, представление о посмертии имеет вполне определенные черты. Согласно их религии после кончины дух умершего еще некоторое время живет у могилы человека и может время от времени приходить и разговаривать с родствен­никами мертвеца, оставаясь невидимым. Душа, которую Гау *) по­местил в человеке в день рождения, возвращается после его смер­ти в «другой мир, мир Гау» 2). Этот взгляд, при всей его кажущейся элементарности, уже содержит в себе основы учения о бессмертии, характерного для большинства мировых религий.

Повсеместное распространение веры в то, что смерть не вле­чет за собой полного уничтожения личности, — факт, заслужива­ющий внимания. Он свидетельствует о почти врожденном чувст­ве бессмертия «Я», пусть даже не всегда ясно сознаваемом. Иног­да его пытаются связать с инстинктом самосохранения, и, разу­меется, какая-то связь здесь действительно существует. Однако мысль о бессмертии — отнюдь не просто биологический феномен. Прежде всего, она — проявление духа, интуитивно ощущающего свою неразложимую природу.

Герой Достоевского Кириллов уверял, будто страх смерти есть не что иное, как боязнь боли. На самом же деле боязнь

*) Верховное божество бушменов.

122

 

 

эта рождается в теле, между тем как дух страшит не столько боль, сколько само небытие, которому он всеми силами противится.

В то же время человек невольно как бы выносит за скобки самую возможность своего исчезновения: она не умещается в его сознании. Эту коренную особенность человека, отмеченную еще Ч. Дарвином, признают даже материалисты. «Психоаналитическая школа, — писал 3. Фрейд, — позволила себе высказать убежде­ние, что по сути дела никто не верит в собственную смерть; или, говоря иными словами, в своем бессознательном каждый из нас убежден в собственном бессмертии» 3).

Можно ли считать такое убеждение случайной иллюзией? Не говорят ли слова о «вечной славе», о «бессмертии в делах и памяти потомства», которые атеисты чертят на своих памятниках, о неодолимой жажде подлинного человеческого бессмертия?

Понять эту жажду можно; гораздо труднее, на первый взгляд, понять пафос отрицания вечности. Что может вдохновлять чело­века становиться апостолом небытия?.. По мнению Фрейда, здесь действует регрессивный инстинкт, влекущий живое назад, к нежи­вому. Но более вероятно, что «воля к смерти» есть лишь пара­доксальная реакция на чувство страха. Нередко именно ужас пе­ред опасностью толкает к ней навстречу. Этот «механизм проти­воречия» проявляется и в других случаях: например, когда чело­века, взобравшегося на вершину, притягивает пропасть или когда в вынужденном молчании возникает навязчивая потребность на­рушить его. Человек, охваченный тревогой за себя или за свои по­ступки, как бы мысленно «разыгрывает» самый пугающий ва­риант событий и зачастую оказывается слишком втянутым в эту игру.

Немалую роль в апологии небытия играет и смутная боязнь ответственности, которая беспокоит людей, знакомых с религи­озными учениями о посмертном воздаянии. Отрицая их, человек чувствует себя «освобожденным» и может утвердиться в мысли, что «все позволено» 4).

Иррациональное стремление к «ничто» материализм, как пра­вило, старается подкрепить логическими доводами.

Первый из них сводится к тому, что бессмертие духа вне тела трудно представимо и не может быть экспериментально подтверждено. Но «непредставимость» для науки не может слу­жить аргументом против реальности какого-либо факта: как мы видели, физика уже давно рассталась с грубыми моделями и при­митивной логикой. Что же касается эксперимента, то, во-пер­вых, не исключено, что его еще смогут осуществить в будущем, а во-вторых, вопрос отпадает, если в данном случае мы имеем де­ло с областью, где обычный эксперимент в принципе невозможен.

Второй аргумент имеет эмоционально-нравственный характер. Он исходит из того, что вера в потустороннее ослабляет волю человека, отвлекает его от земных задач. В значительной степе­ни этот довод порожден извращениями той идеи, которую он ос-

123

 

 

паривает. Ведь не случайно и Ветхий Завет, и Евангелие столь скупо говорят о посмертии: человек призван в этом мире осуществлять свое призвание, а отнюдь не пассивно ожидать загробной жизни. Горизонт бессмертия только делает перспек­тиву еще более широкой и труд — более осмысленным. Лишь плохо понятое учение о вечной жизни может подорвать твор­ческую активность людей на Земле.

Третий аргумент основан на том, что вера в бессмертие воз­никла просто в качестве «утешения», придуманного человеком для защиты от непереносимого ожидания смерти. Но так могут ду­мать только те, кто незнаком с древними формами этого учения. В действительности же картины загробного мира, которые мы на­ходим в книгах древнего Востока и Греции, почти всегда про­никнуты леденящим душу ужасом. Гомеровский Аид, вавилон­скую преисподнюю или еврейский Шеол меньше всего можно назвать утешением *). Очевидно, вовсе не «утешительство», а приот­крытое каких-то страшных сторон посмертия явилось источником подобных представлений. Известный швейцарский психиатр К. Г. Юнг полагает, что эти представления люди черпали за по­рогом сознания. Поэтому он придавал большое значение снови­дениям, которые облекают в образы реальность, ведомую подсоз­нанию 5). Другими словами, первичен здесь особый опыт, через который человек соприкасается с областью бытия, лежащей по ту сторону видимого.

Как обычно, материалисты связывают веру в бессмертие с уров­нем науки прошлых эпох. «У людей, живших тысячи лет тому на­зад, — говорят они, — эти представления возникли в результате незнания законов природы и общества. Они не знали биологи­ческих причин смерти, не могли научно истолковать челове­ческое сознание» 6). Однако, не говоря уж о том, что ссылка на «законы общества» здесь едва ли уместна, остается непонятным: почему же развитие знаний не убило идеи бессмертия. Ведь труд­но предположить, что такие ее защитники, как Дж. Томсон, от­крывший электрон, или Э. Шредингер, создатель волновой механи­ки, знают законы природы меньше, чем пещерный человек или древний египтянин. Напротив, как утверждает английский физик Дж. Максвелл, «прогресс научный (в вопросе о смерти с физи­ческой ее стороны) вынуждает к глубокому различению между видимой частью человеческого существа, которая погибает на на­ших глазах, и между той, которая составляет наше «Я», и к ус­воению того положения, что человеческая личность какало своей природе, так и по своему назначению лежит за пределами науч­ной области» 7). Неудивительно поэтому, что большинство круп­нейших представителей человеческой мысли от Платона до Берг­сона и Тейяра де Шардена разделяли и философски обосновыва­ли учение о бессмертии.

*) См.: т. II, IV, V.

124

 

 

* * *

Человеческий дух выступает на фоне органической эволюции как нечто иноприродное по отношению к материальным структурам и в то же время — тесно с ними связанное. Но если это так, то не распространяется ли закон разложения и на созна­ние? Уже давно люди задумывались над этим вопросом. Выда­ющиеся мыслители прошлого: Платон, а вслед за ним Фома Акви­нат и В. Лейбниц — решали его в отрицательном смысле 8). Их выводы не потеряли силу и сегодня, получив развитие в совре­менном мышлении.

В самом деле, после физической смерти организм распада­ется на те элементы, из которых был образован. Между тем духов­ное начало качественно отличается от телесного. Его нельзя рас­сматривать в виде комбинации частей и элементов.

«Душевная жизнь, — отмечает С. Л. Франк, — не есть агрегат или комплекс отдельных психических явлений или процессов. Она есть, напротив, некое первичное неразложимое единство (Разрядка моя. — А. М.). Какую бы отдельную сторону душев­ной жизни мы ни изучали, такое исследование в принципе всегда направлено на целостную душевную жизнь, должно всегда учитывать тот общий фон или ту общую почву, в которую погружено все частное. Признание наличности «души» в этом смысле есть не произвольное допущение и не помеха для опытного познания душевной жизни, а, напротив, необходимое его условие» 9).

Это единство духа есть предпосылка его неразложимости, как показал Э. Шредингер. Он писал:

«У каждого из нас есть неоспоримое представление, что сум­ма его собственных переживаний образует некоторую единицу, ясно отличающуюся от такой же единицы любого другого чело­века. Он ссылается на нее как на свое «Я». Что же такое это «Я»? Если вы будете правильно анализировать это «Я», то вы при­дете к заключению, что оно представляет собой все же нечто большее, чем простой набор отдельных восприятий и воспомина­ний, и служит именно той канвой, на которой они накопляются. При внимательном самонаблюдении вы неминуемо придете к выводу, что то, что вы реально принимали за «Я», — это и есть основа, на которой собираются все эти переживания. Вы можете уехать в другую страну, перестать видеть всех своих друзей, мо­жете почти забыть их: вы приобретете новых друзей, будете интен­сивно участвовать в общей жизни с ними, как когда-то со ста­рыми. Все менее и менее важным будет для вас, живя новой жиз­нью, продолжать вспоминать старую. Вы, может быть, скажете о своем прошлом в третьем лице: «Юноша, которым я был». Герой читаемого вами романа может стать ближе вашему сердцу и зна­чительно более живым и знакомым, чем этот юноша. Однако здесь

125

 

 

не было промежуточного перелома, не было смерти! И даже если искусный гипнотизер сумеет совсем вычеркнуть из вашего созна­ния все ваши ранние воспоминания, то и тогда вы не будете счи­тать, что он убил вас. Но ни в коем случае здесь нет потери личного существования, которую надо оплакивать. И никогда не будет!» 10).

Русский философ Н. О. Лосский разработал даже особый метод самонаблюдения, которое в состоянии опытно установить внутреннее единство «Я» в качестве «сверхвременного» и, следо­вательно, сверхматериального начала 11). Здесь мы подходим к открытию, имеющему далеко идущие последствия.

* * *

Материалисты обычно говорят, что со смертью сознание «угасает». Но это не более чем плохая метафора. Ведь и в чисто физическом плане бытия «угасание» отнюдь не означает анниги­ляции, а лишь переход одной формы материи или энергии в другую. Поэтому, если даже принять подобную аналогию, пра­вильнее будет сказать, что гибель тела открывает сознанию путь к переходу в другую форму существования.

Поскольку дух, как мы видим, способен оказывать огром­ное воздействие на жизнь тела, то вполне возможно представить его как силу, использующую центральную нервную систему в ка­честве своего инструмента. Мозг в данном случае окажется чем-то отдаленно напоминающим трансформатор или конденса­тор.

Когда приемник или электрическая установка выходят из строя, это вовсе не означает, что радиоволны или электроэнер­гия «испарились», «исчезли». Нечто подобное происходит, по-видимому, в соотношении мозга и духа. «Единственная причина,— говорит А. Бергсон, — полагать, что сознание уничтожается по смерти, состоит в том, что мы видим, как разрушается тело, но эта причина не имеет ценности, если независимость сознания по отношению к телу, хотя бы частичная, является фактом опыта» 12). А такая частичная независимость обнаруживается уже всем ха­рактером нашей внутренней жизни. Каждый раз, когда человек действует, чувствует и мыслит вопреки велениям тела, он доказывает свободу и самобытность своего духа.

Разумеется, смерть и разложение мозга нарушает его кон­такт с духом. Но значит ли это, что дух больше не существует? Может ли доказать это «молчание могил»?

«Предположим, — говорит русский философ и математик П. Успенский, — что сознание умершего человека (то есть чело­века, мозг которого перестал работать) продолжает функциони­ровать. Как мы можем убедиться в этом,? Никак. У нас есть средства сообщения (речь, письменность) с сознаниями, находя­щимися в одинаковых условиях с нами, то есть действующими

126

 

 

через мозг, — о существовании этих сознании мы можем заклю­чить по аналогии с собой. Но о существовании этих же созна­ний, не действующих через мозг — есть они или нет, безразлич­но, — мы никакими средствами убедиться не можем» 13).

Таким образом, отрицание бессмертия строится на чисто не­гативных предпосылках, изъяны которых становятся очевидными перед лицом специфических особенностей духа как начала немате­риального и личности как феномена сверхвременного и внепространственного.

Такое новообразование должно было занять исключитель­ное место в мировой эволюции. Однажды загоревшись во Все­ленной, огонь духа, подобно жизни, не мог угаснуть. Но, мало того, воплотился он не только в коллективном сознании вида, но в каждой его единице, высочайшем шедевре миротворения — лич­ности.

Единый организм биосферы растет, одолевая смерть, но од­на за другой отмирают и сменяются его клетки. Иное бессмер­тие в ноосфере. Для нее части столь же важны, как и целое. Она выступает не как безликая масса, а как единство мыслящих индивидов.

Смерть настигает животное и делает его своей жертвой, и в человеке гибнет только животное. Дух же его, говоря словами Тейяра, «ускользает и высвобождается». То, что он оказывается в состоянии пережить распад тела, есть закономерность и важ­нейший шаг космоса на пути к сверхприродным мирам.

* * *

Но если бессмертие — настолько важное для эволюции свой­ство духа, если оно так вожделенно человеку, то почему наши представления о дальнейшей судьбе личности столь неясны и бедны содержанием? На это существует два ответа. По мнению одних, человечеству еще суждено когда-нибудь глубже проник­нуть в эти тайны; они лишь мало исследованы, но в принципе — рационально познаваемы*). Согласно другой, более вероятной точ­ке зрения, здесь проходит рубеж, который мы не можем прео­долеть, находясь по эту сторону бытия. Как невозможно эмбрио­ну, ведущему чисто биологическое существование, понять всю сложность и многогранность человеческой жизни, так и в нашем ограниченном бытии трудно представить другие миры иначе, как в виде символов.

«Надобно помнить, — замечает Н. О. Лосский, — что времен­ной ряд событий и безвременное бытие суть два глубоко разно­родных мира, а человек, хотя он стоит одною ногою в одном из этих миров, а другою — в другом, все же развивает в себе уме-

*) Сторонники этого взгляда нередко ищут обоснования его в данных пара­психологии (См. приложение 9).

127

 

 

ние отчетливо наблюдать только один из этих миров, именно — временной; поэтому, когда речь идет о вечном «Я», мы умеем только указать его наличность, но не рассказать о его безвре­менном содержании; между тем это содержание должно существовать и быть гораздо более богатым, чем временная жизнь» 14).

И все же развитие личности уже здесь приближает ее к созерцанию сверхчувственного мира. Начало онтогенеза чело­века не отличается от такового у животных. Но на следующих ступенях он становится все более способным отражать в себе свет Высшего.

Поразительные взлеты человеческой личности, мысль фило­софа — все это есть уже предчувствие и переживание бессмер­тия «здесь и теперь». Это как бы луч света, который освещает и путь отдельной души, и историю всего человечества. Вопреки тем, кто хочет похоронить человека и убедить его, что конец жизни — это «лопух на могиле», дух в самом своем бытии откры­вает перспективу вечности. Маленький отрезок, который ему пред­стоит пройти по земле, раздвигается в безмерность, когда чело­век ощущает свое бессмертие и единение со Вселенной и Богом. Он трудится, зная, что все прекрасное и подлинное, возникшее в этом мире, достигает в грядущем высочайшего расцвета.

Посмертие невозможно представить себе пустым бездействи­ем, томительной и однообразной «прогулкой в райских садах» — оно явится процессом непрерывного становления и восхождения к вечному совершенству.

«Уверенность в том, что мы продолжаем жить вечно, — го­ворил Гёте, — вытекает у меня из самого понятия деятельности. И если я, не зная устали, буду деятелен до самого конца, то при­рода, когда теперешняя моя форма уже не сможет выдержать тяжести моего духа, обязана будет указать мне новую форму существования. Пусть же Вечно Живой не откажет нам в новых видах деятельности, аналогичных тем, в которых мы уже испы­тали себя. А если Он по-отцовски дарует нам воспоминание обо всем справедливом и хорошем, к чему мы стремились и что уже создали, тогда и мы, конечно, очень быстро ухватимся за зуб­цы мировой шестерни» 15).

Эти слова великого поэта и мыслителя напоминают нам о том, что посмертие тесно связано со всей земной жизнью, по­добно тому как наследственность и условия существования в теле матери влияют на рождение и жизнь человека. Земное существо­вание дано нам не случайно и не бесцельно. Формируя свой дух на путях жизни, мы готовим его к вечности. И эта подготовка должна выражаться в нашей деятельности на земле. Еще филосо­фы Индии и Греции поняли, что кроме физических законов существуют и законы духовно-нравственные и что они действуют с определенной последовательностью. Каждый не­сет в посмертие то, что он уготовил сам себе здесь. Семя с черво-

128

 

 

точиной никогда не даст здорового растения. Зло и духовная убогость на земле эхом отзовется в нашем запредельном бытии. Поэтому призвание каждого человека, который серьезно и с ответ­ственностью подходит к проблеме жизни и смерти, — уже здесь, говоря евангельскими словами, «собирать себе небесное сокрови­ще». В стремлении к «спасению своей души», то есть приобщению к Божественной Жизни, мы должны видеть не эгоизм, а естест­венную, заложенную в человеке потребность. Эгоизм же, напротив, есть препятствие к этому приобщению.

* * *

Но Библия открывает нам и нечто большее. Символ «Древа Жизни», который появляется на первых ее страницах, означает потенциальное бессмертие всего человеческого существа, а вместе ç ним и всей природы. Человек, согласно Писанию, есть духовно-телесное единство*). Поэтому его роль в мироздании не может ограничиться сохранением и совершенствованием одного духа среди общего разложения материи. Незримая энергия, кото­рой он наделен, еще далеко не реализовала всех своих возмож­ностей.

Через свое тело человек слит с природным космосом, и его восхождение есть одновременно и восхождение всей твари. Эволю­ция биосферы — это побег от смерти, история же человека — это путь к воскресению и одухотворению материи. Следо­вательно, неразрушимость духа есть лишь этап, а не вершина прогресса. Эту мысль с парадоксальной резкостью выразил Н. Бер­дяев, когда писал:

«Вера в естественное бессмертие сама по себе бесплодна и безотрадна, для этой веры не может быть никакой задачи жизни, и самое лучшее поскорее умереть, смертью отделить душу от те­ла, уйти от мира. Теория естественного бессмертия ведет к аполо­гии самоубийства. Но великая задача жизни предстоит в том слу­чае, если бессмертие может быть лишь результатом мирового спа­сения, если моя индивидуальная судьба зависит от судьбы мира и человечества, если для спасения моего должно быть уготовано воскресение плоти» 16).

Хотя в этих словах, очевидно, есть спорные оттенки, однако они справедливо указывают на более высокое призвание человека, чем просто выход за пределы материального мира. Преодолеть силой духа косность материи, преобразить ее, возвести через себя на  высшую ступень развития — в этом космическая задача ноосферы, а венец ее устремлений есть победа над телесной смертью в природе 17).

Первозданное человечество должно было найти путь к целокупному бессмертию, стать в мироздании «первенцем из мерт-

*) См.: T. V, VI.

129

 

 

вых». Но это не произошло. Избегает распада лишь дух; смерть же по-прежнему сохраняет свою власть над ноосферой, разрушая тело человека, как любую другую структуру. То, что человек назвал горестным именем «темницы», возвращается в общий круговорот вещества...

Что же явилось причиной этого надлома? Что затормозило движение и роковым образом повлияло на духовную жизнь и историю мира?

Христианство называет эту катастрофу Первородным грехом или поврежденностью человеческой природы.

130


Страница сгенерирована за 0.43 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.