Поиск авторов по алфавиту

Автор:Флоровский Георгий, протоиерей

Флоровский Г., прот. Христианин в Церкви

(Запись доклада на летнем съезде РСХД)

 

Нельзя быть христианином в одиночестве, нельзя спасаться врозь. Unus christianus, nullus christianus. Не может быть одиноких христиан. Ибо быть христианином значит быть в соборности, т.е. быть в Церкви. Ибо христианство есть Церковь, и спасение есть именно самая Церковь. "Мы знаем, когда падает кто из нас, он падает один; но никто один не спасается. Спасающийся же пасается в Церкви, как член ее, и в единстве со всеми другими ее членами" (слова Хомякова)... Христос пришел в мир не к разделенным и разъединенным людям, не к рассеянным овцам стада. Он пришел спасти всех, все человечество, - пришел исполнить и восстановить весь род человеческий, и "возглавить" его в Себе. Он пришел создать Церковь Свою на земле. И только в Церкви можно быть со Христом. Ибо Христос только в Церкви, которая и есть "тело Его". Церковь есть Христос, как Он пребывает в мире, после Вознесения... Церковь есть первая и первичная действительность христианскогобытия и жизни... Христианство не есть только некое учение, которое можно было бы "узнать" и "принять" как-то извне, - и не только система "заповедей", которые нужно исполнить. Не только "образ мыслей", и не только "образ действий". Недостаточно "знать" и "поступать". Христианином нужно стать и быть... Слишком мало "иметь христианские взгляды", или убеждения, или "христианское мировоззрение", - мало "вести" себя по- христиански. Христианином нужно именно быть... Христианство есть Жизнь, новая и вечная Жизнь. И в эту Жизнь нужно родиться... Христианское бытие начинается именно этим вторым рождением, "волею и Духом", в крещальной купели. Крещение есть рождение от Духа Свята и о Христе Спасителе, - рождение во Христе. И рождение в Церковь, и в Церкви, - "единым Духом мы все крестились во единое тело" (1Кор.12:13)... Спасаемся мы вкрещальной купели, - мало еще уверовать, необходимо креститься. И спасение совершается не силой веры, но действием благодати, - не чрез веру, но и не без веры... Символика крещения есть символика смерти и погребения, символика со-умирания и спогребения со Христом, - и со-воскресения с Ним и в Нем... Отречение от мира и от всего, что в мире, и что есть похоть и страсть. И сочетание со Христом, "облечение" во Христа, и "обещание" Ему. В этом смысл крещальных отречений и обетов, в этом смысл всего крещального тайнодействия. И завершается оно "печатию дара Духа Святаго..." Это есть возрождение и "паки-бытие" человека - "палингенесия". Рождение в "духовную жизнь..." Весь смысл христианского подвига - в стяжании Духа. И только это и есть главное и подлинное в христианской жизни, та "благая часть, которая не отнимается", "единственно нужная", ради чего и все прочее прилагается. Вне "стяжания Духа" вообще нет христианской жизни. Только "духовная" жизнь есть христианская жизнь, только жизнь в Духе... Дух есть Дух Жизни, источник и податель Жизни, - Дух Животворящий. И живет Он в Церкви, есть ее оживотворяющее дыхание. Дышит в таинствах Церкви. И в таинствах приемлется... В "помазании" Духом Животворящим мы соединяемся и облекаемся во Христа... Средоточение и полнота Церкви - в Евхаристии. "Это последнее таинство. Нельзя простираться далее, нельзя приложить большего" (Николай Кавасила)... И в литургическом опыте мы ясно видим всю немощь и недостаточность и наших "убеждений", и самого "вдохновения", и самих "добрых дел", - все это есть человеческое и остается только человеческим, "слишком человеческим". Но в таинствах отверзается небо - открывается Божественная полнота. Всякое таинство есть некая "теофания", есть Богоявление, нисхождение и снисхождение Божие, и встреча с Богом. Всякое таинство есть "небесная врата", - путь благодати и путь человека... "Священнослужение совершается на земле, но по чиноположению небесному... Седящий горе с Отцем в этот час объемлется руками всех и дает Себя осязать и воспринимать всем желающим. Это и делают все очами веры" (Златоуст, "О священстве", 3)... Не только Богоявление, но и новое соединение со Христом, в общении Его плоти и крови... С духовной бдительностью и вниманием нужно каждый раз перечитывать "правило"или "исследование ко святому причащению", чтобы войти и все снова входить в этот страшный и тайнодейственный реализм Евхаристии. Ведь это есть Тайная Вечеря, и мы на ней среди апостолов, и причащаемся из рук самого Господа... "Трепещу приемля огнь, да не опалюся, яко воск и яко трава. Оле страшного таинства. Оле благоутробия Божия. Како Божественнаго тела и крове брение причащаюся и нетленен сотворяюся" (Канон, 8:3)... И еще из молитвы преп. Симеона. "Истинно слово всяко владыки и Бога моего: Божественных бо причащайся и Боготворящих благодатей, не убо есмь един, но с Тобою, Христе мой, Светом трисолнечным, просвещающим мир. Да убо не един пребуду, кроме тебе Живодавца, дыхания моего, живота моего, радования моего, спасения миру... Но милостию сострастия тепле кающияся и чистиши и светлиши, и света Твоего твориши причастники, общники Божества твоего соделоваяй независтно. И странное и ангелом и человеческим мыслем, беседуеши им многажды, якоже другом Твоим истинным" (молитва седьмая)... И предел Евхаристии в том, чтобы и о каждом сбылось и можно было повторить апостольскоепризнание: "и уже не я живу, но живет во мне Христос" (Гал.2:20). И для этого нужно возжелать уже не жить больше о себе, но отречься... Для многих апостольское свидетельство о Церкви, как "теле Христовом", стало только поэтической метафорой, которой пугливое сознание и смущенная совесть и не хотят возвратить всю полноту непосредственного смысла. И в этом неведении мы мало понимаем, что совершается в нас и с нами в таинственном кругу Церкви... Церковь есть тело Христово, а не только так именуется... Церковь есть тело Христово, и питается, и оживотворяется Его пречистою кровию, которая во спасение мира таинственно обращается в благодатных сосудах и тканях церковного тела... И в Церкви, именно в причастии единой чашии в единстве Тела и Крови, мы все воссоединяемся между собою, находим друг друга, вновь самосознаем себя братьями и ближними, - как "сотелесные" и "единокровные" самому Христу (об этом с особенной силой у св. Кирилла Александрийского, в объяснении на Евангелие от Иоанна)... "И указуется Церковь Тайнами не как символами, но как, по слову Господа, виноградной лозою указуются отрасли. Ибо здесь не одинаковость только имени, и не сходство подобия, но тождество дела... Если бы кто мог увидеть Церковь Христову в том самом виде, как она соединена со Христом и участвует в плоти Его, то увидел бы ее не чем другим, как только телом Господним... Ибо верные, через сию кровь, уже живут жизнию во Христе, истинно соединены с тем Главою и облечены сим телом" (Кавасила)... Жить в Церкви и значит врасти в эту таинственную, но подлинную действительность Тела Христова, - жить как член этого тела... Жить в Церкви значит нечто несоизмеримое и большее, чем только помнить и хранить "постановления" и "заветы" Церкви. Ветхий Завет кончился. Закон преобразился пришествием Благодати, нет разных пределов в христианском подвиге. Все призваны к одному, и дана единая и недробимая заповедь: "Будьте совершенны, как совершен Отец ваш небесный" (Мф.5:48). Это было сказано ко всем, на горе блаженств, в начале проповеди. Это есть первое и начальное, - начинать необходимо именно с этого сознания, что нет другого и

меньшего задания для человека, как "уподобиться Богу". В этом исполнение того сыновства, которое для нас начинается в крещении, в "купели усыновления". И в меру этого "уподобления" возрастает и наше дерзновение призывать Бога и именовать Его, как Отца нашего... Нет двух путей и нет двух целей - для совершенных и для несовершенных. Нельзя разделить и разграничить "заповеди" и "советы". Есть различие и разнообразие типов христианской жизни, но во всех типах остается единая цель. И это - высшая цель. Самое опасное - в лже-смирении обрекать себя на некое полу-христианство, и двусмысленно освобождать себя от многих обязанностей и заповедей. Единственное и самое важное – жить во Христе и быть с Ним. Да, это - путь и предел святости. Но к святости призваны все, и только в святости спасение. Святость не есть какой-то особый венец, предназначенный "для немногих". Это есть общее христианское призвание. Да - для преуспевших. Но все призваны и должны преуспевать и преуспеть, чтобы войти в радость Господа Своего. Во всяком случае, необходимо переступить за порог брачного чертога, и для того нужно облечься в

брачную одежду и иметь светильник полон елея и горящий, - "да не смерти предана будеши и Царствия вне затворишися". И если кто в своей жизни никогда и не входил в брачный чертог, в том и не было христианской жизни.

Христианство есть отречение от мира, но не отрицание мира. Отречение от того, что в мире, от зла и соблазна, но ради спасения и сохранения того, что в мире от творчества Божия. Потому и нет неизбежности в уходе из мира, чтобы быть христианином. Христианином можно быть и в миру. И в миру выполним весь максимализм христианских заповедей, вся полнота христианского дела. Первохристианский подвиг был подвиг в миру -подвиг апостольский, подвиг благовестия и подвиг мученический. И первая система аскетических предписаний была сформулирована для жизни в миру, среди мира, не в одиночестве пустыни, - имею в виду Климента Александрийского (конец II века) и его образ совершенного христианина. Церковь ублажает кровь мучеников и венчается в ней, как вцарственной багрянице. Но мученики умели не только умирать во Христе, но и жить во Христе. Они не бежали из мира, хотя и жили в миру, как не от мира сущие. Они жили в трудной и запутанной жизненной среде и обстановке, во всей двусмысленности языческой жизни и службы, и не торопились внешне выйти из нее. Мученичество есть для нас пример подвига среди мира. И этот подвиг в суете мира всегда остается возможен. Невозможность внешнего выхода из суеты не может быть обращаема в повод снизить для себя задачу и ослабить подвиг. Скорее, напротив, в тишине пустыни меньше соблазнов. Однако все это очень неточные критерии. Ибо главный источник соблазнов внутри. И в пустыню можно унести с собой целый мир суетных воспоминаний. И в житейской суете можно к ней духовно оглохнуть. Ибо главное - в избрании сердца. Если кто действительно возлюбит Бога своего всем сердцем своим и сознает, что некуда ему больше идти, ибо у Господа глаголы вечной

жизни, - ему и в миру уже не опасны приражения суеты... Важно, чтобы мы, не могущие выйти из мирского делания, поняли, что и для нас не смягчается абсолютизм и максимализм христианского подвига, что возможна и еще более необходима "духовная жизнь" и "умное делание" в миру... Церковь не только оазис в миру, но и подлинное утверждение мира... Нет общей и единой программы христианской жизни или деятельности для всех. У каждого в жизни своя неповторимая и неделимая "программа". И каждый ее должен узнать и разгадать, обрести ее в молчании и безмолвии молитвенного подвига. Это и значит найти самого себя. Понять о себе волю Божию, почувствовать над собою Его любовь и волю. И принять ее: "да будет воля Твоя…"

Христианский путь есть путь и подвиг молитвы. Это единственный путь к Богу. Молитва, в широком смысле и в своей предельной глубине, есть именно предстояние пред Богом. Предел молитвы - чтобы стала она непрестанной. Иначе сказать, - чтобы всегда бодрствовать и трезвиться, и в этом бдении стоять пред Богом. Конечно, это уже предел и вершина молитвы, и уже, собственно, не молитва, - "уже не молитвою молится ум" на таких высотах, как замечает преп. Исаак Сирин. Однако и на низших ступенях в молитве всего важнее именно эта обращенность или устремленность к Богу, этот ее теоцентризм. И всякий трепет пред Богом есть уже молитва. Не прошения есть главное в молитве. Просим на низших ступенях. А после вручаем свою жизнь Богу, который лучше нашего знает, что нужно и полезно для нас, который и нас вразумляет в нашем искании и творчестве. Не о чем просить. Кто просит, как будто не уверен, что получит без просьбы. И это было бынедостатком христианской надежды. На высотах подвига становится так очевидно, что все благое Бог уделяет в безмерности Своей любви. "И молясь, не говорите лишнего, как язычники, ибо они думают, что во многословии своем будут услышаны. Не уподобляйтесь им. Ибо знает Отец ваш, в чем вы имеете нужду, прежде вашего прошения у Него" (Мф.6:7-8). Не так важно просить, сколько недрогнущим сердцем веровать и надеяться, что Бог не изгоняет приходящего к Нему. Это есть высшая верность... В меру духовного восхождения молитва становится все более молчаливой и односложной. Выше прошений надежда и жертва хвалений. Еще выше молчание пред Богом. Это уже есть предчувствие и "таинство будущего века" (слова преп. Исаака Сирина). Ибо сам Дух тогда глаголет и свидетельствует в сердце... Об этом и говорил сам Спаситель, устанавливая закон тайной молитвы. "Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь, помолись Отцу твоему, который втайне" (Мф.6:6)... Здесь речь идет не только о внешнем уединении, но всего больше о внутреннем. О собирании души. О вхождении во внутреннюю клеть своего сердца. О бдении и откровении пред Богом. "Который в тайных", - ибо Бог живет в глубинах чистого и пламенного сердца, где Его и видят чистые... Великие учителя молитвенного подвига всегда говорят прежде всего и больше всего об этой молитве, об этой тайне восхождения каждой души наедине с Богом... И возникает недоумение: не говорят ли они об отдельной, уединенной, одинокой душе... Нет, - ибо Бог есть любовь. И чем ближе кто к Богу, чем неотступнее предстоит он пред Богом, тем напряженнее и в нем становится

любовь. И любовь к ближним своим, ибо все с большей очевидностью созерцает он распятую любовь Спасителя, истекающую за всех. Уподобиться Христу нельзя иначе, как приобщившись Его состраждущей любви ко всякому человеку. Уподобиться Богу нельзя, не войдя в дух и в силу Его любви, не хотящей смерти для грешника, но обращения и жизни. Невозможно преуспевать в любви к Богу, и не возрастать тем больше в любви к ближнему. Ибо Бог есть самая Любовь, Любовь к ближним... И темою потаенной молитвы остается эта любовь. Достаточно вспомнить замечательное свидетельство преп. Исаака Сирина о тайне "милующего сердца..." Однако есть и другая молитва. И здесь, напротив, отрицается уединение. "Истинно также говорю вам, что если двое из вас согласятся на земле просить о всяком деле, то чего бы ни попросили, будет им от Отца Моего Небесного. Ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди их" (Мф.18:19-20)... Здесь не только расширение молитвенного кругозора, но именно общение в молитве... И здесь не простаядвойственность в молитве, и не только удвоение... Здесь есть некий антиномизм в молитве. И он только повторяет общий антиномизм христианского подвига и делания, вообще поляризованного в противоположности "отшельничества" и "общежития". Уйти из среды человеческой в затвор или в пустыню, чтобы там предстоять Богу в безмолвном трепете и радости, и входить и вникать в Его неисчерпаемую любовь к миру, и в молчании молитвы загораться этой любовью, и воспламеняться в ней до нестерпимо-жгучей тоски о всякой твари, страждущей в неведении и грехе... Или остаться в миру, чтобы в нем "согласиться" о имени Христовом, и стяжать от Него дар "общей и согласной молитвы", которая только о Христе и возможна. Остаться с людьми, и стремиться "совместно" осуществить истину Христову... Здесь два пути, здесь две правды... И эти две правды так трудно слить ипережить в их неделимом единстве... Не следует смягчать натяжение между этими двумя путями... Высшее в христианской жизни есть Евхаристия, этот торжествующий собор, - Христос в братии Своей. И от этого высшего, в каком-то недоведомом смирении и уничижении, отшельники уходят и отделяются, точно обособляются. В этом есть что-то недоведомое. И эта уединенная молитва на высотах своих становится соборной не только по теме своей, но еще и потому, что сама личность духоносного молитвенника расширяется. И наедине он уже не одинок. Ибо он со Христом, и через Него в соборности Церкви. Молитва преп. Серафима на вержении камня не менее соборна, чем наша храмовая молитва, - но

более соборна... Уединение может стать соблазном и опасностью, когда отравляетсяаристократической брезгливостью, психологизмом, когда братья и ближние начинают

мешать в молитве, когда одолевает эгоцентризм и эгоцентрическая самовлюбленность, когда храм кажется слишком шумным и общенародным. Это есть мнимое отшельничество, мнимый затвор. Или, если угодно, и подлинный затвор, - но не наедине с Богом, но наедине с самим собою, без Бога, - и Бог не зрит в самолюбивые души, брезгующие о братолюбии... Но есть соблазны и опасности и в "общественном богослужении". И, во-первых, иногда возникает мысль: да нужна ли личная молитва, в клети сердца и в клети дома своего, если бываешь в храме, и на крыльях общей молитвы уносишься в небесный океан. Нужна ли после этого еще немощная отдельная молитва... Здесь снова недоразумение и подмена... Без личного напряжения и собирания нельзя и "согласиться" в соборной молитве, которая срастается именно из личных молитв... "Согласиться" в молитве не значит только заразиться общим настроением. Согласие в молитве не есть единство настроения... Этот эстетический психологизм есть упадок молитвенной трезвости и реализма. Для него противоядием нужно с понуждением употребить келейные упражнения, умное делание, "молитву Иисусову", - нужно научиться бодрствовать и трезвиться. Без этого "соборная молитва" непосильна, инемощный брат отравляется ею, и еще радуется о своем отравлении. Потому и положено к Евхаристии готовиться в покаянном искусе, - не только для того, чтобы получить очищениеи разрешение грехов, - но еще и для того, чтобы в покаянии собрать свою душу, помыслы и чувства, и стяжать способность молиться "едиными усты и единым сердцем". В соборной молитве не нужно теряться, - нужно радоваться о расширении своей личности, а не об утрате ее... И есть другой соблазн в общественной молитве: соблазн обрядового благочестия. Иногда Типикон заслоняет самую аскезу. Всего более опасен не грубый законнический ритуализм, рабская запуганность дисциплинарными предписаниями устава, когда даже не остается времени для молитвенной свободы. Гораздо опаснее эстетический ритуализм. Типикон не так опасен в руках начетчика, как в руках эстета. Всего опаснее разложить богослужение в артистические ритмы переживаний. Это будет прямым покушением на лице человека... И здесь снова вскрывается та же антиномия... Подобает блюсти благолепие храмаи украшать его... Художественная строгость уставной службы, песнословие, богатство лампад, дым кадильный, лики святых икон, - в этом бесспорная религиозная ценность и красота. Это уже некое предварение преображаемого мира... И, однако, есть другой полюс. Великие подвижники часто не любили пышных и рукотворных храмов, драгоценных сосудов и облачений, богатства лампад... На Руси преп. Сергий, еще более преп. Нил Сорский... Им больше по сердцу было служить Богу в бедности и скудости, в простоте, распространяя неимение и смирение на самые храмы... А в древней Церкви таков был Златоуст. Его нужно читать и перечитывать. Сейчас достаточно одной цитаты. "Церковь не для того, чтобы в ней плавить золото, ковать серебро, - она есть торжествующий собор ангелов... Не серебряная тогда была трапеза, и не из золотого сосуда Христос преподавал питие, - кровь Свою ученикам... Хочешь почтить тело Христово? Не презирай, когда видишь Христа нагим... Что пользы, если трапеза Христова полна золотых сосудов, а сам Христос томится голодом... Ты делаешь золотую чашу, но не подаешь в чаше студеной воды..." Так Златоуст говорил не однажды. И эти слова звучат каким-то торжественным ограничением всего благолепия христианских храмов, - не только в их роскоши и богатстве, но и в самой их рукотворной красоте... Во всяком случае, еще важнее красота нерукотворного храма - каждой души христианской... Неверно опрощать слова Златоуста в филантропическую и моралистическую максиму... И есть своя неснимаемая правда в храмосоздательстве... Но есть и предел для этого все же только рукотворимого делания... И опасно становится, когда слишком много рукотворится... Не пристращается ли душа к этим вещным символам и подобиям большедопустимой меры...

В личной жизни и в личном правиле жизни нужно найти свою личную меру, - и совместить в цельности подвига и келейное безмолвие, и торжество соборных песнословий. Путь всегда среди опасностей. Есть опасность уединиться в сектантском умилении и одиночестве, в нетрезвости самолюбования. И есть опасность настолько потеряться и раствориться в коллективе церковном (что есть частая пародия неудавшейся соборности), что утратится и самое умение предстоять Богу в личном ответственном искусе... И то же можно сказать и о жизненном пути вообще... Здесь по-прежнему стоит непримиренное недоумение о "личном спасении" и "общественном делании..." Это очень не новое недоумение. Мы найдем его в древних житиях и патериках. Одни бегали от людей, чтобы спастись. Другие искали людей, чтобы было кому помочь и послужить. Одни строили здесь Град Божий, чтобы уже сейчас райскими цветами поросла Божья земля. И другие помнили и напоминали, что только Грядущего взыскуем. Снова два пути: путь творчества и путь

бдения... Каждый разрешает эти недоумения в подвиге жизни и разумения... И на известном уровне духовной жизни в противоречиях открывается созвучие... Да, ждем Второго Пришествия, и для него собираем елей, и стоим наготове с препоясанными чреслами и с горящими свечами... Но ждем в бдении, не в безделии... Не строим здесь пребывающего Града Но уже дано собирать нерукотворные и живые камни для Грядущего... И самое делание в миру уже становится новой пустыней... А высшая правда - в любви. Это есть превосходнейший путь...


Страница сгенерирована за 0.41 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.