Поиск авторов по алфавиту

И. Гессен. Письмо редакции. Журнал "Новый Град" №5

ПИСЬМО РЕДАКЦИИ

 

Задолго до наших революций, когда еще и самого выражения «ударные темпы» не было, надолго еще до того, как в России сложи­лась своеобразная категория «отцов и детей», задолго до этого, в условиях жизни спокойной и нормальной, великий поэт наш выражал сожаление о «несчастном друге», который остался среди, новых по­колений докучным гостем, и лишним и чужим. Я вспоминаю ей этом, чтобы пояснить Вам, почему не считаю себя в праве притязать на участие в строительстве «Нового Града». Но Вы не отрицаете исторического преемства, и самое искание нового града есть проявление того святого беспокойства, которое составляло самую пленительную черту русской интеллигенции, исчезнувшей, как Вы правильно отмечаете, без остатка и, прибавлю, навсегда.  Если же Вы не отрицаете преемства, то, быть может, Вам окажут хоть, и малое содействие в Вашим исканиях несколько ума холодных наблюдений и сердца горестных (подлинно-горестных) замет, которым и мне, глубоко сочувствующему Вашим исканиям, хочется с Вами поделиться.

Прежде всего об этом самом преемстве. Революция его принци­пиально и начисто отрицает, она строит новый мир. Вы цитируете, на­пример, Устрялова, который захлебывается от восторга перед не­бывалой перестройкой, перед переплавкой самого человека, пе­ред вселенским замыслом. Создается впечатление, что Россия не толь­ко вступает в новый период своей истории, но становится на какой-то другой, доселе чуждый ей путь.

Так ли это? По Вашему—не так. Действительно, строительство «со­циализма в одной стране» свелось к пятилетке, т.-е. к спешной, удар­ной индустриализации России. Но на этом пути, как правильно Вами указано, страна уже раньше, до войны, стояла, и индустриализация шла достаточно быстро и до революции, встречая — прибавлю — посто­янно препятствия, органические препятствия, таившиеся в самодержав­ном режиме. С падением самодержавия препятствия исчезли, и тем са­мым расчищен был путь для нормального развития. Но советская власть бешено торопится, берет ударные темпы, словно боится, что иначе ей не удастся разрешить эту задачу. Мне вспоминается бе-

80

 

 

седа с гр. Витте, когда в декабре 1904 года ему поручено было осуществление Указа «о мероприятиях к усовершенствованию государ­ственного порядка». Я спрашивал, не опасается ли он, что и эта за­дача так же преждевременно будет сорвана, как раньше учреждение сельскохозяйственных комитетов, на что он со злобным раздраже­нием ответил мне: «Ну, нет! Второй раз меня не подведут. Я сразу так им законопачу, что назад поворачивать уже не придется». Вот так и советская власть торопится «законопатить», опасаясь, чтобы у нее не вырвали возможности завершить индустриализацию, поставленную на ноги именно при Витте. Чтобы добиться этого, советская власть не останавливается пи перед какими жертвами и средствами и твер­до стоит на том, что не суббота для человека, а человек для суббо­ты, и строит промышленность страшным террором.

А между тем, если бы революции не было, индустриализация все же шла бы неуклонно, и через несколько десятков лет получились бы те именно результаты, которых советская власть стремится до­биться в короткий срок пятилеток. Если, например, сравнить состоя­ние России накануне освобождения крестьян с эпохой накануне ве­ликой войны, то, во всяком случае, с не меньшим основанием можно сказать, что за полвека произошла «небывалая пере­стройка страны, переплавка самого человека». Достаточно про­честь, например, художественные воспоминания барона Врангеля, родившегося в сороковых годах прошлого столетия и умершего уже после революции, чтобы это стало образно ясным и бесспорным.

Если же так, то сущность революции вовсе не в том, что она сворачивает Россию на какой-то другой путь, а, напротив, что по ста­рому историческому пути она заставляет идти под угрозой расстрелов ударными темпами, как во время последней войны заставляли изнемогающих солдат идти вперед на врага. В ударных темпах и заключается существенная особенность «социалистического строительства», от этой особенности — от ней все качества.

Такое строительство, независимо от того, удастся ли пятилет­ка, Вы квалифицируете, как преступление. Можно было бы еще при­бавить, здесь это было бы весьма уместно, — «небывалое» престу­пление. Но нельзя не согласиться и с другим Вашим утверждением, что история простит большевикам злодеяния, — даже если пятилетка и не удастся. Разве не характерно, что со времени революции внима­ние русских историков вновь было приковало к личности Грозного и, по мнению Виппера (если не ошибаюсь), Иван IV вошел бы в исто­рию с эпитетом «Великий», если бы он умер до второй половины сво­его царствования, когда ему счастье изменило.

Но именно поэтому, не думаете ли Вы, что задача современни­ков должна заключаться в том, чтобы предотвратить равнодушие истории к человеческим гекатомбам, чтобы отвлечь ее интерес к ви­-

81

 

 

димости н заставить задуматься над страшной ценой, которая за эту видимость заплачена. Мне сдается, что все или почти все возраже­ния, которые встретил «Новый Град», вызваны не столько недоразумениями, как Вы полагаете, а опасениями, что в некоторых Ваших высказываниях история тоже найдет материал для оправдания престу­пления. Вы, например, обрушиваетесь на зарубежную прессу, кото­рая в течение долгих лет сообщала о СССР «фантастический бред» и заставила западного читателя обратиться за информацией к совет­ским источникам. Но Вы не оговариваетесь, что в первые годы со­ветская власть отгородилась китайской стеной и лишила всякой воз­можности проверять получаемые сведения. А с другой стороны, разве Вы сомневаетесь, что кремлевская действительность, о которой станет известно много лет спустя, превосходит всякий бред? И раз­ве западный читатель обратился к большевистским источникам по­тому, что перестал доверять зарубежному осведомлению, а не по­тому, что ему приспичило торговать? — Или, например, Вы утвер­ждаете «прочность советской системы», между тем как вопрос о продолжительности ее существования отнюдь не сливается с вопро­сом о прочности. Террор и прочная система не совместимы, и важнее было бы выяснить, почему, несмотря на непрочность, система эта так долго держится. Но Вы прибавляете, что система опирается на миллионные кадры слепо верящих в свое учение людей, хотя никакого «учения» уже больше не существует, и партия разложилась до того, что принцип равенства объявлен мелко-буржуазным уклоном, а сдель­щина — социалистической основой. Вы говорите о производственно-технических успехах СССР, игнорируя то, что совершается «за ку­лисами пятилетки», и о чем между прочим так вразумительно рассказал г. Юрьевский на страницах, журнала «Современные Записки» на основании исключительно большевистских источников. Безо вся­кой нужды Вы прибегаете и к эзоповскому языку, утверждая, на­пример, что история вырыла глубокий ров между двумя Россиями, — не считаясь с тем, что в такие слова можно вложить самое разно­образное содержание, но непременно отрицательное по отношению к эмиграции и почтительное — к советскому режиму.

Эти высказывания возбуждающие у читателя настороженность, тем более досадны, что они вовсе не нужны для определения Вашей пози­ции, без них она была бы более четкой. Мне кажется, что, поскольку здесь нет бессознательного преклонения перед видимостью и стре­мления отгородиться от живописцев, имеющих в своем распоряже­нии лишь одну черную краску, — постольку эти высказывания объясняются недооценкой значения ударных темпов для характеристики сущности революции.

Ибо ударные темпы это не только страшное преступление, но и безмерная глупость, уродливая не цельность, которая неумолимо

82

 

 

отмщает себя карикатурным искажением результатов, к которым ударные темпы стремятся. Основа пятилетки — плановость, для ко­торой создано особое центральное учреждение (Госплан) — превра­щения в невероятный хаос, в зияющий разрыв не только между от­дельными частями народного хозяйства, но и между тесно зависи­мыми отраслями промышленности и даже в рамках отдельных круп­ных «комбинатов». На только что состоявшейся конференции Украин­ской Компартии Молотов и Коссиор открыто признали вину за раз­рыв между сельским хозяйством и промышленностью; на удивление всему миру построили Днепрострой, не имея объектов для исполь­зования его электрической энергии; чугуна вырабатывается гораздо меньше против плана, но и его слишком много для переработки в мартенах на сталь; построенные по последнему слову техники авто­тракторные заводы выпускают требуемое количество машин, не мо­гущих быть, однако, пущенными в работу за отсутствием важнейших частей. Здесь не место подробнее на этом останавливаться; но я приведу один пример, показывающий, как всесильна эта особенность планового строительства. Недавно под редакцией ответственного ком­муниста Мотылева выпущен был в свет партийный учебник, который снабжен примечанием редактора о том, что «учебник сдан был в набор в неполном виде, отсутствуют целые части глав, которые пред­полагалось сдать в период правки гранок», но сделать этого не уда­лось, и учебник так и был выпущен в оборот в неполном виде.

Этот поистине «ударный» пример подводит к другому централь­ному вопросу о «переплавке» самого человека, о психологических сдвигах, представляемых обычно, как нечто небывалое, грандиозное, В Берлине недавно появилась книга «Die Jungend in Sowiet-Russland». Автор ее К. Мэнерт, родившийся и проживший в России до войны, имеющий обширные дружеские связи среди комсомола, не­умеренно восхваляющий необычайную напористость (Stosskraft) мо­лодежи, заканчивает свое восторженное описание совсем казалось бы незначащим эпизодом. Однажды в Москве он увидел Большой Те­атр, весь украшенным сверху донизу красными флагами, плаката­ми и полотнищами. Он вынул фотографический аппарат, чтобы сде­лать снимок, и в этот момент к нему подбежала молодая девушка с красной повязкой на голове и, но видимому, узнав в нем иностран­ца, обратилась с вопросом: неправда ли, как красиво мы убрали те­атр? — на что автор ответил, что вчера без этих украшений здание производило гораздо более импозантное впечатление. Комсомолка смутилась от неожиданности, а затем сказала: «Как нехорошо с тво­ей стороны, что ты мне так ответил. Сколько лет это украшение казалось мне прекрасным, а теперь, черт возьми, я и сама вижу, что ты прав».

Этот случайный эпизод наводит автора на скептические размышле-

83

 

 

ния о «переплавке человека»: «Говоря о необычайной напористости молодежи, я не могу освободиться от впечатления, что перед нами какое-то грандиозное массовое внушение, что это — состояние сом­намбулизма, которое может разрешиться пробуждением». Не буду ссы­латься па личные наблюдения над приезжающей за границу совет­ской молодежью, наблюдения, превращающие сомнения автора в глу­бокую уверенность. Но разве a priori не ясно, что иначе и быть не может, даже и независимо от того, что партия, в течение ряда лет раздираемая правой, левой и право-левацкой оппозицией, находится в состояние полного разложения, которое наиболее чувствительно должно было отразиться на молодежи. Нынешняя необычайная удар­ность, ее ничего общего не имеет с былым энтузиазмом первых лет революции, а представляется озорством. Вы правильно указываете, что для создания нового миросозерцания, для взращения нового чело­века нужна долгая кропотливая работа, а не незаконченные партий­ные учебники, и, может быть, гораздо более прочные сдвиги успе­ли произойти со времени войны в Европе среди молодежи.

Есть, однако, один черта, явившаяся именно результатом «дол­гой и кропотливой работы» и составляющая главную особенность новой русской молодежи: партия не дает ей ни отдыху, ни сроку, перебрасывает ее с одной ударной кампании на другую, перезагружает общественной работой, сущность которой непрерывно меняется со­ответственно причудливым зигзагам генеральной линии и таким об­разом постоянно колеблет почву под ногами. Отсюда душевная усталость, вызывающая жажду уюта и покоя, неудержимую потреб­ность в нормальной жизненной обстановке, короче говоря, тяготе­ние к тому, что прежде называлось мещанством и вызывало, как Вы отмечаете, издевательство русской публицистики. Победоносное ше­ствие мещанства несколько лет назад составляло самую злободнев­ную тему художественной литературы и, если тема эта сошла со сцены, то вовсе не потому, что проблема была благополучно разреше­на. А на днях, месяц спустя после комсомольской конференции, со­ветские газеты неожиданно сочли нужным вспомнить и подчеркнуть, что генеральный секретарь комсомола Косарев явился в заседание конференции в отлично сшитом костюме и в белоснежном крахмаль­ном воротничке с галстуком.

Можно поэтому сильно сомневаться по отношению к России, что, как Вы полагаете, «дело сегодня именно в исканиях, в творчестве». Напротив, скорее можно утверждать, что и рост религиозности, про­тив которого так восстает «Безбожник», объясняется не исканиями правды на земле, а жаждой тихой пристани, тяготением к «безмятежию, наследственно бытовой, традиционной религиозности», хотя бы и в новых пролетаризованных формах, о которых сообщает г. Лаговский в своей превосходной статье в «Новом Граде».

84

 

 

Ударные темпы компенсируются долгим и прочным застоем, для их основания потребуются десятки лет, те же самые десятки лет, в течение которых при нормальном ходе произошла бы «небывалая перестройка страны, переплавка самого человека». В этом нет какой-либо особенности русской революции. Разве не поразительно, что во Франции недавно праздновалось 125-летие Наполеонова кодекса, между тем как не только в Швейцарии, но и в императорской Гер­мании и Австрии за это время созданы были кодексы на новых соци­альных основах, и даже в самодержавной России еще до Государ­ственной Думы урегулировано было положение внебрачных детей, а в демократической Франции незыблемо стоит правило, запрещающие разыскание отцовства, лишающее замужнюю женщину гражданской дееспособности и т. п.

Перспектива долголетнего застоя весьма мало, конечно, улыба­ется людям святого беспокойства, грозя превратить рыцарей исканий и творчества в дон Кихотов или, еще хуже, в гоголевского Кочкарева. Вы помните замечательную сцену в «Женитьбе», когда Кочкарев, узнав, что Подколесин сбежал от невесты домой, сначала руга­ет себя, что впутался в чужое дело, но затем, представляя себе, как Подколесин сидит вполне довольный дома, решает, во что бы то ни стало, заставить его жениться. В конце концов, вопрос, ведь, сво­дится к тому, будет ли новое поколение чувствовать себя в обста­новка застойного уюта и покоя счастливым и довольным. Если, как Вы правильно говорите, творческий замысел о человеке завтрашнего дня становится основной задачей всякого вновь слагающегося политического течения, то этот вопрос должен быть поставлен в центр внимания во избежание разрыва творческого замысла с действительно­стью, какой случился у коммунистов, заставив их прибегнуть к удар­ным темпам.

Потребность в новом граде несомненно очень велика. Об этом сви­детельствуют многочисленные попытки его отыскания, к сожале­нию, неизменно кончавшийся неудачей. Каждая неудача оставляет в душе эмиграции тяжелый след, и потому каждая новая попытка явля­ется еще более ответственной. Тем искреннее и сердечнее я желаю Вам удачи в Ваших исканиях, и мне кажется, что она вполне возмож­на, так как Вы нащупали правильный путь.

И. Гессен.

85


Страница сгенерирована за 0.03 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.