Поиск авторов по алфавиту

Автор:Петрищев А.

Петрищев А. Преодоление трех соблазнов. Журнал "Новый Град" №2

ОБ ОДНОМ СТАРЦЕ

 

Не так давно некий паренек Козьма К., «нансеновский гра­жданин из беспризорников духовного сословия», говорил мне:

                 В России народ больше от правдобеса страдает, а на вас тут больше чистобес и святобес верхом ездят.

Об этом пареньке придется рассказать особо в другом ме­сте. И лишь в подробном рассказе можно раскрыть, как могли такие выражения войти в язык молодого человека, какой об­ширный они имеют смысл, и почему неудовлетворительными стали казаться старые слова: «чистоплюйство», «пустосвятство», а понадобились новые, активизированные: «чистобесие», «святобесие». Но узкую суть явлений, обличаемых этими новы­ми словами, не столь уж трудно понять и без обширного опи­сания. Все-таки для большей ясности отмечу вкратце: паренек Козьма К. не сам придумал новые слова; — сказал их ему один «калужский старец», впоследствии расстрелянный большевика­ми «за его праведную жизнь».

По учению этого старца, — как передает его ученик Козь­ма, — самый безупречный праведник должен наравне с самы­ми последними грешниками говорить не только о себе, но и о делах своих:

                 «Се бо в беззакониях зачат есмь и во гресех роди мя мати моя».

Ибо так установлено искони, — чтобы свет создавался из тьмы бездной и во тьме светил, и чтобы правду делали люди из неправды и в неправде, и чтобы чистота рождалась из гря­зи, а святость — из греха и в грехе. Само целомудрие «тво­рится в желанном стыде». И только так рожденное, оно — за­слуга. А у бесплотных оно не заслуга. «И мерину не чем хва­литься, — это у него не от своего духа, а от коновала»...

Проповедь старца, собиравшего и поучавшего беспризорников, простецкая. Тем легче ее понять.

59

 

 

Правдобесие

В осеннем — н. г. — парижском докладе Ф. И. Дан вы­сказывал, между прочим, такую мысль:

                 Как бы ни был угнетен ныне русский народ, но в нем велика и остра жажда социальной правды...

Над формой, в какой Ф, И. Дан облек эту мысль, иные посмеялись. Суть же верна: многое с народом и в народе слу­чилось, но жажда социальной правды, сокрытой в «проклятых вопросах» неравенства и угнетения, осталась, — как осталась, добавлю от себя, и жажда вечной, боговой правды, за которой ходили — и продолжают ходить — «на Китеж». Эти духовный исторические приобретения прочнее московского храма Христа Спасителя, нерушимее Иверской часовни.

Стремление к социальной правде вошло в механизм рево­люции, как одна из основных пружин. Но вошло, пожалуй, не положительною силою любви к справедливости, а отрицатель­ной силою ненависти к эксплуатации, обусловленной преиму­ществами одних людей над другими. «Святая ненависть» требо­вала и продолжает требовать, чтобы социальное равенство не нарушалось ни накопленными преимуществами богатства, ни природными превосходствами дарований, физической силы, да­же пола, даже возраста, даже удачливости или счастливости...

Жажда вечной, боговой правды не только на Китеж посы­лает, — она ведь зажигала и костры Торквемады («дьяволово искушение», как определил Достоевский). Вот такое же искушение постигло и «святую ненависть» к угнетению. Пришел некто и сказал:

                 Чтоб не было эксплуатации, надо просто уничтожать тех, кто «социально опасен» своим приобретенным или врожден­ным превосходством.

Именно по этому «простому» способу и ведется построение социальной справедливости. 14 лет уничтожают людей за иму­щественное превосходство. Уничтожают за образовательное превосходство. Уничтожают за обладание талантом личной оба­ятельности, за способность приобретать «неофициальный» авто­ритет. Уничтожают за трудовое и хозяйственное превосходство

60

 

 

(к чему и сводится «ликвидация кулаков, как класса»)... Это и есть то, о чем говорил калужский старец:

                 Святая жажда социальной правды превращена в безумие правдобесия.

Припоминая «толпу семнадцатая года» — с горящими не­навистью глазами и с криками: попили нашей кровушки! — многие до сих пор склонны говорить:

                 Ну, что вы хотите? Дикари, охлос, хамы...

Но вот, казалось бы, не дикарь, не хам, Б. Шоу восторжен­но восхваляет построение социальной правды посредством убийств за превосходство. Еще убедительнее пример О. Бауэра: вождь австрийского социализма, хотя и не восхваляет, но все же признает московский метод убийств целесообразным... Очевидно, правдобес не из мелких чертей для простонародья. Он, по­добно дьяволу Достоевского — нечистая сила планетарного размаха, с претензиями на всемирно-историческую значитель­ность.

И в России он не только повелевает убивать, но и создал знаменательные разрывы настроений. Не все старые «борцы за социальную правду» перебиты. Физически многие еще целы. Но морально они подавлены успехами правдобесия. Давние уча­стники социалистических движений, теперь они либо сожгли в себе то, чему поклонялись, либо боятся даже напоминаний о проклятых вопросах, — как бы по Тютчеву: «Бурь заснувших не буди, — под ними хаос шевелится»... Пафосом социальной правды одержима, оказывается, по преимуществу молодежь. Но эта молодежь не знает о гуманитарных способах построения справедливости, имеет представление о них лишь понаслышке. Соблазны правдобесия она должна как-то преодолевать сво­ими силами...

Есть ли желание преодолеть? И по изустным рассказам и по советской печати, мы знаем о появлении комсомольцев-кре­стоносцев: бросают комсомольство и с крестом на груди ухо­дят проповедовать «братолюбие по Евангелию». Появились от­шельники, праведники, «проповедники любви», — даже из бывших чекистов. Появились, оказывается, и «старцы», кото­рые обличают правдобесие по существу и зовут к реалистиче­скому построению «правды из неправды и в неправде». Сама

61

 

 

власть в Москве от поравнений револьверами перешла к «уста­новкам» на превосходные трудовые таланты и даже назначает этим талантам превосходное вознаграждение. Конечно, с ого­воркой:

                 Частное накопление не допускается, всякий уклон к бур­жуазному неравенству будет уничтожаться...

Правдобес еще царствует. Но это, явно, не то царство, которому не будет конца. И соблазны этого владыки страна, видимо, преодолевает, — по крайней мере, стремится пре­одолеть.

Говорят: в русскую революцию вошло многое от крепо­стничества, и в ней особенно приспособленными оказались духовные дети Салтычихи и Манилова, — от матери они уна­следовали садизм средств, от отца — фантазерство намерений. Поскольку эти метафоры чему-то соответствуют, по стольку можно сказать; страна, несомненно, движется к преодолению прискорбной наследственности, — и той, которая от Салтычи­хи, и той, которая от Манилова.

Чистобесие

Есть другая бесспорная пружина в механизме революции;

                 Мы — народ... Наше право... Наша власть...

К этой мысли — или, если хотите, к этой страсти — дик­татура 14 лет приспособляется посредством комедии выборов, съездов, митингов, голосований... Почему-то из явственного предрасположения к народовластию, получается не демократия, а демагогия. Почему?

Пишу и припоминаю горячие московские споры в марте 1917 года. Не говоря уже о максималистах, левых с.-р. и про­чих «экстремистах», даже такой сравнительно умеренный народник, как Н. П. Огановский, горячо и взволнованно до­казывал:

— Власть народу — да! Но что есть народ? Родзянко и Рябушинский — не народ! Народом можно считать только трудовые классы.

Задолго до 1917 года обыкновенный, так сказать, нату­ральный народ, какимего «Господь народил», представлялся

62

 

 

разным деятелям революционного движения недостойным демо­кратической благодати. Но в мартовские дни 1917 года старые идеологические споры на эту тему приобрели жгучую остроту делового вопроса: тактически понадобился чистый народ, сво­бодный от скверных примесей. И выходило даже у народников, и при том умеренных:

                 Скворцов-Степанов и Кускова — чистые и благодати достойные, а Родзянко, Коновалов, кн. Львов — нечистые и права на благодать должны быть лишены.

По теории же таких марксистов, как Скворцов-Степанов (говорю о московских спорах 1917 года), выходило еще крепче:

— Кускова, Огановский и Керенский на придачу — бесспорно, нечистые, чисты же только пролетарии и члены аван­гардной пролетарской партии...

Словами паренька Козьмы, эти замечательные теории мож­но определить так;

                 Чистобес сел верхом и стал головы крутить...

И крутил он головы не только «героев», — крутил голо­вы и «толпы». Докрутил до отмены и народа, и власти на­рода, реалистическую демократию подменил мечтательной трудократией и добился, наконец, «рабоче-крестьянской»…  До­бился, но на этом не остановился.

В катехизисе («Азбуке») Бухарина чистыми были призна­ны только те крестьяне, которые числятся в разряде бедня­ков и батраков; сомнительными, лишь условно достойными бла­годати признавались еще середняки; все остальные земледель­цы объявлены были нечистыми. Потом катехизис Бухарина при­знали еретическим. Новую официальную «Азбуку» написал Кер­женцев, — и в ней уже все крестьянство признано нечистым; и бывшая «рабоче-крестьянская власть» объявлена «рабочей властью». В октябре 1931 года и этот керженцевский катехи­зис взят под сомнение, и признано необходимым «вопрос пере­смотреть с упором на коллективизацию». Не все, оказывается, рабочие чисты, — есть среди них и сомнительные, и не все крестьяне нечисты, — «истинных колхозников» надо признать чистыми.

Не устает чистобес крутить головы. И уже немного ему осталось, чтобы докрутить до 360 градусов, и подвести к за-

63

 

 

­ключительному выводу:

                 Чисты только те, кого признает таковыми политический сыск.

Логически это равносильно перерождению острого социального вопроса в вопрос ритуальный. С точки зрения самого по­следовательного чистобесия, оказывается, нет чистых классов и чистого народа. Все одинаково грешны или нечисты. Есть обыкновенные натуральные классы и обыкновенный натураль­ный народ... Официальная мысль приблизилась к логическому отрицанию своих исходных предпосылок. И движется она в эту сторону не случайно и не самотеком.

Отмене «Азбуки» Бухарина предшествовала напряжен­нейшая борьба крестьянства против деления на классы: «бед­няки», «середняки», «кулаки». Появился многозначительный крестьянский лозунг:

                 «Не разделяйте нас, — мы все равны».

Сомнения в догматах «Азбуки» Керженцева возникли сре­ди стихийного пересмотра рабоче-крестьянских взаимоотноше­ний. «Мастеровщина» и «деревенщина» не только физически перемешались, но и психологически породнились. Возник но­вый рабоче-крестьянский лозунг:

— Разделять нечего, — «мы век теперь пролетарии».

В народном сознании искомая эгалитарность приобретает значение не только права, но и обязанности отречься от со­блазна преимуществ, который предоставляет начальство с целью разделить, разбить единство.

Совсем на днях мне пришлось беседовать с человеком, убежавшим из СССР. Речь зашла о довольно известной теории «спасения революции», развитой русско-берлинскими марксиста­ми. Согласно этой теории, революция обязательно погибнет, вы­родится в бонапартизм, если крестьянство самостоятельно про­бьет дорогу к власти, и может быть спасена лишь в том слу­чае, если пролетариат, и не всякий вообще, а настоящий, социал-демократический пролетариат предварительно утвердит свою гегемонию и станет во главе движения. Мой собеседник — он был связан с советской заводской жизнью — охарактеризовал бер­линскую теорию жестокими словами и добавил:

64

 

 

                 За такую агитацию теперь на заводе могут и ребра пе­ресчитать.

Показание свидетеля, конечно, нуждается в проверке. Но оно не противоречит сведениям из других — в том числе, и печатных — источников.

 

Святобесие

Не столь заметна национальная пружина в механизме рус­ской революции. Сокрытию от поверхностного наблюдения мно­го содействовала хлынувшая в 1917 году из недр струя глу­бинно-простонародных, издревле-мужицких мечтаний о безначальности. Это — мечтания не о бесчинстве, не о беспорядке, а об избавлении общества, «мира», от первородного неизбывного греха власти, как основного препятствия на пути к истин­ной свободе и праведной жизни. Теория мудреная, до сих пор не вполне понятая, но именно из нее-то и вырастали такие глу­боко русские фигуры, как Бакунин, Кропоткин, и, в особенно­сти, Толстой.

Сокрытию национальной пружины способствовали и побочные обстоятельства. Комментаторы до сих пор стараются истол­ковать «крик солдатни семнадцатого года»:

                 Чаво там Расея! Мы — калуцкие...

И они — комментаторы — клятвенно уверяют:

                 Сами своими ушами слышали, — вся солдатня кри­чала и отнюдь не саркастически, а буквально...

«Переворот октября» совершился под лозунгами, шедши­ми навстречу жажде избавиться от первородного мирского греха:

                 Захват власти для уничтожения и власти и самого го­сударства...

Многие признаки позволяли считать революцию антипатрио­тическим, антинациональным, антигосударственным бунтом. Но под властью, очевидно, антинациональной и антигосударствен­ной, нашлась какая-то сила, которая ухитрилась «собрать рассыпанную Россию». Из хаоса анархических разбродов, классо­вых и многоплеменных усобиц вырос какой-то «советский на­ционализм», «советский патриотизм». В его пределах «интер-

65

 

 

венционализм времен Бреста» (когда «варягов звали») претво­рился в мечту о войнишке для внутреннего потребления:

— Лишь бы оружие получить, — первым долгом свергли бы скверную власть, завели бы порядочную, а там посмотрим...

И как-то вдруг пресеклась почти вековая «династия рус­ских первосвященников в церкви анархизма». Исчезли из ми­рового оборота русские «апостолы анархии». Зато появились в мировом обороте русские первоучители Муссолини и Гитлера. И стал заметной — говорят, даже опасно, — величиной со­блазн новорусского советская этатизма.

Россия как бы повторила в огромных масштабах некогда нашумевшую историю «Желтугинской республики». «Республи­ку» эту основали русские беглецы в Китае. Основали «на на­чалах анархизма». И на ходу перестроили свой исходный, анар­хический план в чрезвычайно суровый, отчасти даже свирепый этатизм.

Внутри советского этатизма, хитро приспособляясь к не­му, появились в самых разнообразных отраслях государствен­ной и национальной жизни работники-энтузиасты. И рядом с их самоотверженной работой по государственной линии идет от­чаянный саботаж, уничтожение капитальных ценностей по линии борьбы против правительства. Мы и раньше умели это сочетать: несли государственную службу для пользы отечества и одновременно устраивали что-либо антиправительственное, чтобы, если не свергнуть самодержавие, то хотя бы причинить ему неприятность,— и тоже для пользы отечеству. Сочетание нам знакомое. Но теперь оно чем-то примитивнее и в чем-то му­дренее.

Борьба против нового неизмеримо худшая самодержавия тоже получила иную окраску. На стенах чрезвычаек еще кое- где сохраняются начертанные матросскою рукой первых лет революции надписи: «Да здравствует анархия». Они никого не беспокоят. Но надписи: «да здравствует свобода» тщательно выскоблены. А если где-либо появляются вновь, — власть при­ходит в большое беспокойство. Серьезная неприятность грозит гражданам, если кто-нибудь вблизи их жилья начертает: «тре­буйте тайного голосования». Но динамитные бакунинские лозун­ги — вроде: «дух разрушающий есть дух созидающий» стали

66

 

 

 

политически невинным мнением. Власть не считает соблазни­тельными для подвластных и опасными для себя противогосу­дарственные призывы. Соблазнительными — и опасными для власти — стали реформаторские государственные мнения, ко­торые прежде презрительно назывались бы «кадетскими», «мирно-обновленческими» или даже «октябристскими».

В московских газетах промелькнуло подтверждение слухов о комсомольцах, которые, проводя возложенную на них «кампа­нию раскулачивания», вдруг бросали свои «билеты», объявляли себя противниками «генеральной линии» и скрывались. Об одном из таких комсомольцев до меня дошли сведения от достоверных людей. Этот комсомолец раскулачил два села, потом сбежал и ловили его на Каме, где он вел «противоправительственную пропаганду»: «убеждал, что первее всего евангельские запове­ди, а потом уже директивы партии». Есть сведения — также достоверные — об опасном «контрреволюционере», которого че­кисты ловят в новгородских лесах и никак не могут поймать. Он тоже был чекистом и даже палачом. Из особого озорства — или духоборчества? — расстреливал (вопреки инструкциям) не в затылок, а в лоб. Оттого и заболел: «стали беспокоить ихние глаза». Его поместили в какую-то лечебницу. Он бежал отту­да. И превратился в отшельника, в «лесного старца», — посто­янно читает 50-ый псалом и другим, знающим, как найти его, проповедует:

— Читай «Помилуй мя, Боже»... Каждый день читай...

Этому человеку теперь около 50 лет. Подумать страшно: какую цену заплатил он за безавторитетность православного ду­ховенства, чтобы столь кружным путем дойти до истины, кото­рую мог узнать в детстве от любого законоучителя в любой школе. Но дух дышит, идеже хощет. И есть в его дыханиях своя закономерность.

Боги истории как будто с некоторым педагогическим умы­слом подвергли Россию болезням государственного развала, что­бы вызвать деятельную тоску о благах государственного состо­яния и основательно излечить от соблазнительных, пустосвятных и святобесных порывов к безгрешной безначальственности. Как будто нарочно посадили на трон православного царизма нечаевский нигилизм, — чтобы оттолкнуть умы и сердца к многове­-

67

 

 

ковым авторитетам и традициям библейской культуры. И порази­тельная случилась за 14 лет перемена: целый народ рванулся к абсолютной, неограниченной даже первородным грехом сво­боде и пришел к напряженной борьбе за свободный базар…

Многим, без сомнения, известен или памятен взгляд старых глубинных благочестивцев на «царскую службу». Солдата эти благочестивцы извиняли («подневольно служит»), но полицей­ских не прощали:

                 За жалованье от отца, матери и от божьего закона о милосердии отрекаются...

Теперь, говорят, чуть ли не каждый четвертый человек да­же не полицейский, а «сексот ОГПУ». Приезжающие за границу советские деятели (и при том из интеллигенции) в задушевных беседах говорят откровенно:

— А теперь так: если хочешь что-либо полезное сделать в России, — надо продать душу черту.

И продают, — как будто даже без всякого содрогания: «что же, если все так, — на миру и смерть красна». И не только са­ми, но и детей своих — тоже без особого содрогания — «посы­лают в комсомол», хотя и знают:

— «Каждый комсомолец имеет нагрузку по линии ГПУ».

Трудно сказать, как бы не только старые благочестивцы, но и мы, светские, грешные люди, отнеслись к палачу, например, столыпинских времен, если бы он стал каяться. Это был бы му­чительный вопрос. А вот теперь не вопрос:

                 Содрогнулся, покаянный псалом стал читать, — и ни­чего: поддерживают, от начальства укрывают, уважают и даже почитают.

Не будем высокомерно судить почвенных наставников и Бакунина, и Кропоткина, и Толстого. Все мы так или иначе ду­ховному влиянию этих наставников подвергались. Кто из нас не думал, как преодолеть первородный грех власти? Кто не зани­мался умозрительными построениями идеального государственного строя, — чтоб государство походило на тихое святое семейство, в котором граждане резвятся, как дети, а власть раду­ется их резвости, как добрый гувернер, абсолютно лишенный права и возможности кого-либо отшлепать или выдрать за уши? Все мы — больше или меньше — святобеса тешили и похотью

68

 

 

святоподобия были соблазняемы. Но вот теперь новое советское поколение — да и старое, выдержавшее советский искус, — уди­вительно склонно предпочитать совсем иные, диктаториальные, бонапартистские — во всяком случае, суровые — государствен­ные стили. И уверяют, будто именно таких стилей требует об­становка в России:

                 Вы, говорят, доктринеры, а мы — люди практики, ре­алисты, наш идеал — американизм.

По-видимому, преодолели они святобеса. Кажется, даже черезчур, — с большими перескоками за демаркационную черту. Впрочем, заскоки иногда закономерны: когда нужно выпрямить искривленную палку, ее перегибают в другую сторону.

 

Признаки времен

Говорят, отрыв от земли, стремление к заоблачно-возвышен­ным постройкам из воображаемых кирпичей — признак выро­ждения. Есть мнение, будто эта болезнь бывает эпидемической, — и так случается перед глубокими переворотами. И когда эпидемия отрыва от реальностей поражает верхние слои нации, — тогда (именно тогда и с этого) начинается разрушительный пе­риод революции. Творческий же период революции наступает не раньше, чем в стране могут быть накоплены достаточно мощные кадры не только расположенных к «делячеству», но и сброшен­ных на землю и крепко прикованных к ней всею совокупно­стью, ошибок, грехов, даже преступлений. Вот эти обязатель­ные, припечатанные к земле реалисты и начинают созидание...

По-видимому, кадры именно таких созидателей сейчас и на­копляются. Лично я не склонен впадать по этому поводу в сла­вословие. И не чувствую восторга перед вероятными будущими постройками. Должно быть, построят прежде всего свободный базар. На нем поставят «Мильтонов в форме для накожного по­рядка», не забудут назначить и «агентов в штатском для под- кожного наблюдения». Чему осанну-то петь? Есть однако у ме­ня и такие мысли:

— А что если этот совсем обыкновенный, — вероятно, в первое время бедный и убогий — базар окажется чище, святее, даже праведнее, даже просто человечнее незабвенных петер­бургских улиц 1917 года?  

А. Петрищев.

69


Страница сгенерирована за 0.2 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.